Часть третья. Тишри.

Глава седьмая. От генерала до булочника.

I.

— Не верю, — вздохнул Гвидо Салюччи. — До сих пор не могу поверить…

Он развел руками:

— Всё складывалось так удачно!

На овальном столе, прямо перед собравшимися, разворачивалась динамическая реконструкция. Город, воссозданный в сильно уменьшенном масштабе; улицы, забитые народом, как консервные банки — шпротами. Запрокинув лица к небу, люди сидели на тротуарах, на проезжей части, на клумбах и люках канализации. Кто половчей, вскарабкался на крыши машин, припаркованных у обочины. Мальчишки гроздьями облепили деревья. Престарелые астлане, чей возраст вынуждал их остаться дома, выбрались на балконы. Взгляды светились ожиданием чуда. Сейчас, сию минуту, в крайнем случае, ближе к вечеру…

Улыбки.

Слезы счастья.

Так встречают мессию.

— Общая картина, — резюмировал председатель Совета. Под глазами его высокопревосходительства набрякли мешки: сизые, в мелкий рубчик. — Куда ни плюнь… Сначала они штурмовали расположение наших частей. Требовали незамедлительно перерезать всех, включая стариков и детей. Выстраивались в очереди, писали на ладонях номерки. Ссорились, если кто-то пытался влезть первым. Ножи…

— Что ножи? — спросил Тит Флаций, представитель Великой Помпилии.

Он вертел шеей, словно воротник мундира был ему тесен. Нос имперского наместника заострился, как у покойника, став еще больше похож на клюв. Стервятник завис над добычей, торопясь приступить к трапезе.

— Они приносили ножи с собой!

Гвидо Салюччи понял, что кричит, и замолчал. Все терпеливо ждали. Самообладание вернулось к председателю не скоро, и не в полной мере, но контроль над голосом он восстановил:

— Контр-адмирал Ван дер Вейден распорядился поднять наших людей на орбиту, во избежание падения боевого духа. Теперь астлане торчат на улицах: ждут. Вы понимаете? Ждут! Ладно, они не ходят на работу. Не водят детей в школу. Не занимаются домом, мало спят, одеты не по сезону… Самое противное, что они забывают есть. Воду еще пьют кое-как, а с едой проблемы. Иногда перехватят всухомятку, но всё реже и реже. Скоро начнутся голодные обмороки. Проклятье! Мы не в состоянии принудительно кормить население целой планеты…

Тит Флаций наклонился вперед:

— Что говорит профессор Бхарадваджа?

Вместо ответа председатель включил гиперсвязь. В сфере над макетом, как бог над градом обреченным, всплыл смуглый лик брамайна. Чувствовалось, что профессор на взводе: Бхарадваджа поминутно облизывал губы, морщил лоб, дергал щекой, словно страдал нервным тиком. В черных вьющихся кудрях прибавилось седины; а может, просто сбоила связь.

— …объяснений, — рокочущий бас заполнил кабинет. — Дамы и господа, вы ждете связных и логичных объяснений. Скажу без обиняков: у меня их нет. Есть только предположения. Мы ждали эффекта честного плена. Мы радовались его отсутствию. Мы изучали частности, забыв о целом. Что ж, мы не первые, кто совершил трагическую ошибку…

Сферу заполнила нижняя часть лица Бхарадваджи. Блеск влажных зубов, движение мясистого рта, мелькание языка… Собравшиеся машинально откинулись на спинки кресел, борясь с жутковатым эффектом.

— Наше появление в системе — принципиально новый фактор влияния для всей Астлантиды. Подчеркиваю: для всей. Вы полагаете, нам оказывали сопротивление воинские части? Наши действия шокировали отдельно взятых туземцев? Ничего подобного! Мы явились перекраивать планету, перекладывать рельсы эволюции. В итоге честное сопротивление воспринималось природой астлан отнюдь не в ракурсе локальных действий. Мы принуждали Астлантиду, нам противостоял Остров Цапель. Здесь пленили, там сопротивляемся — организм боролся в целом, проигрывая в частностях…

— Время, — напомнил Тит Флаций. Кроме него, никто не осмелился прервать брамайна. — У нас мало времени. Ситуация требует радикальных действий.

— Ситуация?! Вы называете это ситуацией?!

— Хорошо, катастрофа. Будьте лаконичней, профессор.

Рот искривила горькая усмешка:

— Куда уж лаконичней? Астлантида решила, что проиграла. Критическая масса накоплена: «Мы сделали все, что могли!» Коллективное, знаете ли, бессознательное… Получите и распишитесь: честный плен для целой расы. Без исключений, от генерала до булочника. Даже если кто-то и не лез в драку… Впервые в истории Ойкумены мы столкнулись с сопротивлением народа. Не фигура речи, а принцип существования, стимулированный агрессией извне. Народ проиграл, народ сдался. Режьте их, они хотят в солнце…

Сфера опустела.

Город под ней уставился в небеса. Город ждал, что бог не ограничится голой констатацией факта. В конце концов, зачем нужны боги, как не для светопреставления?

— Ваше мнение, капитан-командор?

Сперва Марк не понял, что обращаются к нему. Капитан-командор? Марк по-прежнему был в новенькой форме, предназначенной для съемок агитролика. Он скосил глаз, пытаясь рассмотреть петлицы. Какое звание выписал ему безбашенный Игги Добс? Вот ведь гад, не поскупился. Лишний, сказал Марк сам себе. Я здесь лишний. Зачем госпожа Зеро притащила меня на совещание? Но когда председатель Совета повторил: «Ваше мнение, господин консультант!», подкрепив слова недвусмысленным жестом, адресованным Марку, и никому иному — пришлось встать.

— Я могу сделать звонок? — спросил Марк.

— Личный? — брюзгливо осведомился Тит Флаций. — Вы на службе, обер-центурион…

Уж кто-кто, а представитель Великой Помпилии видел Марка насквозь. В званиях имперский наместник не ошибался, хоть наряди офицера клоуном.

— Никак нет, господин наместник! — Марк вытянулся во фрунт. — По делу.

— Знаю я ваши дела…

— Звоните, — разрешил Гвидо Салюччи.

Изэль откликнулась не сразу. В «мыльном пузыре» было хорошо видно: махровый халат, полотенце тюрбаном намотано на голову. Только что из ванной, оценил Марк.

— Как дела?

— Ты где?

— На службе. У тебя все в порядке?

— Шампунь, — вздохнула Изэль. — Шампунь закончился.

— Третий сенсор во втором ряду. Зелененький, под ним нарисован флакон, — Марк изо всех сил старался не замечать огненного взора Тита Флация. Подгорал с краев, будто кусок мяса над костром, но в серёдке держался до последнего. — Потом откроешь шкаф доставки. Да, тебе сначала высветится шкала заказа. Выбери шампунь, дальше — по каталогу.

— Кокос, — Изэль улыбнулась. — Кокос с алоэ.

— Ладно, иди заказывай. Как там Манойя?

— Не очень. Депрессия. Кушал сам, без напоминаний.

— Яотль?

— Лучше. Гуляли в парке.

— Парк — это хорошо. Всё, меня зовут.

— А чего звонил-то?

— Соскучился.

— Вы! — представитель Великой Помпилии едва дождался, пока связь прервется. — Да я вас под трибунал… Щенок! Шампунь, значит? Кокос с алоэ?!

— Остыньте, Тит, — бросила старуха.

Госпожу Зеро поддержала тяжелая артилллерия: председатель Совета глядел на помпилианца с явным неодобрением.

— Мальчик — умница. Если весь народ Астлантиды накрыло эйфорией, почему наша девочка преспокойно моет голову? Она что, не народ? Почему Манойя Илхикамина депрессирует, хотя и кушает? Яотль гуляет в парке? У вас есть соображения, Марк?

— Есть, — кивнул Марк. — Мы захватили их до того, как начали технологизацию Астлантиды. До вторжения, высадки, насильственных действий…

— И что?

— Считайте, мы изъяли из организма колонию клеток. Поместили в питательный раствор, поддерживаем жизнеспособность. Если организм заболеет или даже умрет, на клетках это никак не отразится. При необходимости…

— Мы сможем вырастить клон, — согласилась старуха. — Хорошая новость. У нас в распоряжении есть образец народа Астлантиды, каким он был до вторжения объединенных сил Ойкумены. Правда, я не знаю, зачем нам это нужно. Вырастить новую популяцию, если старая погибнет?

Она не шутит, понял Марк.

II.

— Почему мы? — спросила госпожа Зеро.

— Почему здесь? — спросил Тит Флаций.

А вот с этим оказалось сложнее. Судя по выражению председательского лица, оба вопроса много чего говорили Гвидо Салюччи. Не спеша с ответами, он встал, прошелся вокруг стола: гурман, медлящий приступить к пиршеству. Марк следил за ним, судорожно пытаясь выковырять смысл из жалких четырех слов, два из которых сводились к «почему».

Волк тряс добычу, но та спряталась в панцирь.

— Справедливо, — сказал Гвидо.

Взмах руки уменьшил масштаб на столе. Город съёжился, обнажил окраины. Стало видно, как из джунглей во множестве текут дикари. Эйфория клубилась над племенами: утренняя дымка, пронизанная солнцем. Войдя в городские пределы, дикари рассасывались на отдельные отряды. Мужчины, женщины, дети, старики — тузики шли к энергостанциям. Было ясно, чего они хотят и чего станут требовать, оказавшись на месте. Бедняги еще не знали, что требовать не у кого. Случилось чудо, неприятное, как большинство чудес. Кастовые оказались с дикарями на одном плоту, и течение несло Остров Цапель к обрыву.

— Лица. Вы видели их лица?

Масштаб вновь изменился. Повинуясь жесту председателя, камера перебиралась с первого лица на второе, с десятого на сотое. В это трудно было поверить. Казалось, единое лицо с надеждой смотрит вверх. Цвет волос, родинки, складки, нос горбатый или прямой, абрикосовый пушок на щеках — всё потеряло значение. Остался рот — полуоткрытый, как для поцелуя. Глаза — влажный, умоляющий блеск. Трепет ресниц. Дыхание — порог оргазма. Бег слезы по носогубной морщинке. Вялая, неуправляемая мимика пьяниц.

Астлантида ждала.

Астлантида верила, что дождется.

— Видели, — кивнул Тит Флаций. — И что?

— Нравится?

— Нет.

— Вам не нравится, — спиной к помпилианцам, Гвидо Салюччи смотрел на Остров Цапель. Пальцы председателя сжались в кулаки. Спина отвердела, напряглась. Так удерживают себя от панического бегства. — Вам всего лишь не нравится. Поэтому я вызвал тебя, Великая Помпилия; вернее, только тебя. Поэтому я вызвал тебя сюда, в мой личный кабинет, а не в зал заседаний. В зал мы отправимся скорей, чем мне хотелось бы, и там мы будем не одни. Но прежде чем встретиться с сердитой Ойкуменой… Я бы мог сказать: ты, синьора империя, заварила эту кашу, тебе и расхлебывать первой. Но я скажу иначе. Ты слышишь меня, Великая Помпилия? Тебе не нравится новый облик Астлантиды? А меня трясет от этого кошмара. Мне трудно дышать. Мне надо сменить рубашку: эта пропотела насквозь. Эмоциональный резонанс? Реакция на макрофанатизм? Жажда чуда, возведенная в миллиардную степень… Я не стану рассказывать, что вижу у себя на столе. Боюсь тревожить чудовищ, в которых не верил…

Лица, подумал Марк. Да, неприятно. Раздражает. Но не более того. Не так, чтобы менять рубашку. Гвидо Салюччи говорил правду, и правда была сюрпризом для обер-центуриона Кнута.

— Ботва, — Гвидо повернулся к Марку. Казалось, он прочел мысли молодого офицера. — Вы воспринимаете их, как ботву, да? Поэтому вы так бесчувственны?

Взглядом Марк нашел госпожу Зеро, потом — Тита Флация. Он должен был сперва получить разрешение отвечать. Стало ясно, что председатель Совета Лиги не в курсе главного. Гвидо не знал, что клеймить астлан для помпилианцев смерти подобно. Что раб-цапля, стремясь в солнце, пережигает хозяину мозги. Признаться в этой слабости, да еще человеку, обладающему колоссальной властью, способному превратить тайну в оружие…

— Нет, — ответил Марк. — При чем здесь ботва?

— Тогда почему?

— Дисциплина. Выдержка. Стойкость расы.

Ненависть, добавил он. Чувство, согревавшее меня в плену. Ненависть подобного к подобному. Мы настолько похожи, что отказываемся это принять, как факт. Мы такие разные, что это не допускает сравнений. К рабам мы равнодушны; в астлан мы не можем поверить. Наша картина мироздания отказывает им в существовании. Астлан нет, это ужасный розыгрыш! Господин Салюччи, цапли с солнечным хохолком не будят у нас, рабовладельцев, неврозы, подобные вашим. Они будят у нас психоз, который вам и в страшном сне не приснится.

Мы прячемся за ним, как за бронёй.

— Врёте, — председатель внимательно следил за Марком. За беседу он хватался, как за спасительную соломинку. Это помогало Гвидо Салюччи отвлечься от реконструкции на столе. — И не краснеете. Вы сделаете прекрасную карьеру, юноша. В любом случае… Контр-адмирал Ван дер Вейден криком кричит: флот разлагается! Боевой дух летит в тартарары! Если я, матерый циник, не в силах видеть даже макет происходящего, анимированную хронику… Что говорить о бойцах и офицерах? Те, кто был на планете в момент Икс, кто наблюдал переход вживую — готовые кандидаты в психушку. Остальные тайком смотрят записи. Включают прямую трансляцию с зондов. Представляете? Смотрят, дрожат от ужаса — и опять смотрят. Наркотик? Адмирал пробовал запрещать — безуспешно. У тебя есть рецепт, Великая Помпилия?

— Есть, — буркнул Тит Флаций. — Оставить на орбите только наши части. Остальных вернуть домой, в места базирования. Если надо, мы усилим контингент своим десантом.

— Отпадает.

— Почему?

— Никто не согласится доверить решение проблемы тебе, Великая Помпилия. Я имею в виду, только тебе. Никто, даже я. Ничего личного, чистая политика. Гематры, сукины дети! Они что-то знали заранее. Они пытались сорвать решение о технологизации…

Щелчок пальцев, и в центре стола, посреди реконструкции Астлантиды, возник зал Совета. «Вето! — с места кричал Кфир Бриль, воздвигшись над рядами кресел. Запись напомнила Марку, что он впервые в жизни видел кричащего гематра. — Раса Гематр ветирует решение!» Оживление среди членов Совета странным образом гармонировало с лицами астлан, сгрудившихся вокруг. Остров Цапель ждал, что Совет Лиги обратит время вспять, изменит свой первоначальный приговор — и это позволит астланам без промедления уйти в солнце. «У вас есть расчёты, мар Брилль?» — спрашивал вчерашний Гвидо Салюччи. И с вежливой улыбкой кивал, выслушивая: «Нет. Мы видим проблему. Мы просчитали её развитие. Если бы мы не сомневались в своих расчётах…».

— Они сомневались, — нынешний Гвидо резким жестом заставил гематра онеметь. — Они сомневались, и технологизация победила. Лучше бы они стояли до конца. Сегодня — экстренное заседание Совета, и мы будем вынуждены вернуться к гематрийской идее карантина. А на самом деле…

Бешеным взмахом он смел реконструкцию со стола. Впрочем, голограмме порыв Гвидо Салюччи никак не повредил.

— До начала операции карантин означал карантин. Сейчас значит: уничтожение. Если мы уйдем, астлане вымрут в самом скором времени. Забывшие о еде, вскоре они забудут и о воде. Ирония судьбы: вернуться к идее Кфира Брилля, представителя бесстрастных — теперь это звучит, как воскресить идею Гыргына Лявтылевала, рупора варварской Кемчуги. Он первый предложил уничтожение; он, да ещё Совет антисов…

— Огласка, — сказала старуха. — Огласки не избежать.

— Отставка, — сказал Тит Флаций. — А может, кое-что похуже.

III.

— Все мы когда-нибудь уйдем в отставку.

— Или нас уйдут. Но не сейчас.

Гвидо Салюччи смотрел на имперского наместника с интересом. Он не слишком верил в возможность выйти сухим из воды.

— Огласка неминуема, но пока у нас на руках все козыри, — Тит Флаций изменился. Звук его голоса стал глубже, бархатистей. Слова вставали плечом к плечу, равняли строй, смыкали ряды. — Мы сыграем на опережение. Мы в одной лодке, имя которой — Ойкумена. Дадим ли мы ее раскачать? Ни в коем случае. Что мы сделаем? Мы твердо возьмемся за руль и пойдем через рифы. Скажу больше: мы должны держать руль крепче, чем когда-либо.

Мы в студии, уверился Марк. Имперский наместник записывает обращение к расам и народам. Пафос, штампы, риторические вопросы. Блеск дубовых листьев на погонах. Марк невольно оглянулся в поисках камер, микрофонов, оператора за стеклом. И, разумеется, непременного Игги Добса — кто еще мог за считанные секунды соорудить Титу Флацию новый имидж?

— Прекрасно, — одобрил Гвидо. Странности поведения Великой Помпилии, олицетворенной в наместнике, равно как одобрительное молчание госпожи Зеро, вне сомнений, о многом говорили председателю Совета Лиги. — Я записываю, если вы не возражаете. У вас есть готовая медиа-концепция?

Не меняя позы, Гвидо Салюччи подобрался: хищник перед прыжком. Взгляд сделался острым, словно не у Марка, а у него стояли фасеточные имплантанты, причем в обеих глазницах. Слова Тита переключили взор председателя на высокочастотный диапазон спектра.

— Генеральный концепт: правда, только правда, и ничего, кроме правды.

— Уточните.

— Правда дозированная. Поданная в верном ключе.

— Захват инициативы?

— Информационный удар на опережение.

Облик и речь Тита Флация вновь подверглись кардинальным изменениям. Командир излагал план военной кампании: перераспределение сил, направление главного удара, отвлекающие маневры, задействование камуфляжных полей.

— Пресса?

— Никаких противоречий с материалами, которые проходили через них ранее.

— Агрессивная цивилизация энергетов зашла в эволюционный тупик, — Гвидо Салюччи наглядно продемонстрировал захват инициативы, предложенный Флацием. Эти двое понимали друг друга с полуслова. — Решение Совета Лиги, предложенное Великой Помпилией и принятое квалифицированным большинством голосов, в данной ситуации было единственно возможным. Контроль над планетой, прекращение массовых убийств, граничащих с геноцидом; мягкий и бескровный перевод на технологический путь развития.

Дозированно, подумал Марк. В верном ключе. Предупрежден, значит, вооружен. Он едва успевал отслеживать переход подачи, а главное, переводить для себя всё услышанное с языка высокой политики на общечеловеческий. Мимолетное уточнение, касающеся принятого решения — «предложенное Великой Помпилией» — опасно резануло слух. Но отступать было некуда. Шла Большая Игра, Марку в ней места не отводилось. Похоже, что и госпожа Зеро выбрала для себя трибуну зрителя — старуха молчала, откинув голову на спинку кресла.

— Первая фаза миротворческой операции…

— …установление контроля и прекращение убийств мирных граждан…

— …прошла успешно. Желающие могут ознакомиться…

— …с документальными репортажами…

— …и отчетами специалистов Лиги…

— …как военных, так и гражданских…

Астланские космонавты пьют «Шарма́ Мускат Роже» на брудершафт с абордажными коммандос. Бравый десантник с мальчишкой-туземцем на руках прыгает с чердака горящего здания на аэроплатформу. Солдаты складывают оружие, сдаваясь без единого выстрела. Врачи Ойкумены вытаскивают с того света незадачливого террориста…

За год не пересмотришь.

— Часть дадим в новостях, — развивал успех Тит Флаций. — Часть — в вирте на официальных ресурсах Совета. Параллельно организуем утечку. Пусть дорвутся до жареного и убедятся: корочка не подгорела.

— Дальше? — подбодрил его Гвидо Салюччи.

Председатель Совета отлично представлял себе, что дальше. Но озвучить наиболее скользкую часть плана он доверял помпилианцу. «Я записываю, если вы не возражаете…» В случае удачи эта запись нигде не всплывет. В случае провала…

Снявши голову, по волосам не плачут.

— А дальше — осложнения планетарного масштаба. Мы недооценили, насколько геноцид, ставший неотъемлемой частью истории астлан, как расы, извратил их психику. Лишенные возможности убивать, астлане сошли с ума. Либо продолжить резню, либо свести счеты с жизнью — таков был выбор народа. Силам Лиги пришлось спешно покинуть Остров Цапель, предоставив туземцев их судьбе.

— Нам вменят в вину недальновидность. Мы бросили умалишенных дохнуть от голода и жажды. Мы не попытались их образумить, а значит, спасти.

Играя за противника, Гвидо искал слабые места обороны.

— У нас найдется, чем ответить, — наместник резко встал, почти вскочил. Казалось, Тит Флаций, тряхнув стариной, собрался в рукопашную. — Да, миротворцев эвакуировали на орбиту. Но беспилотников с камерами на планете у нас более чем достаточно.

Он шагнул к столу, к динамической реконструкции:

— Любуйтесь, обвинители!

Лица, лица, лица. Уставились в небо. Подбородки блестят от клейкой слюны. Взгляды — вожделение. Запали щёки, заострились скулы. Уже покойники, осталось чуть-чуть. Вливаются в город толпы изможденных дикарей…

— Им вы предлагаете помочь? Их вы хотите убедить? — легко, как опытный ныряльщик в воду, представитель Великой Помпилии вошел в роль гневного оратора. — Образумить? Спасти от самих себя?!

Вынырнул. Отряхнулся.

— Для желающих убедиться лично — полный карт-бланш. Вплоть до спуска на планету. Пусть тузики сунут гуманисту в руки кремневый ножик: режь нас! Скорее! Посмотрим, как гуманист тогда запоёт… А мы подпоём: пустим в эфир запись с экстремальной кардиологией. Вырезание сердца, помещение его в энергоприёмник — со всеми подробностями. Как в цирке: «Смертельный номер! Слабонервных просят удалиться!» Я заранее могу сказать, каким будет в итоге общественное мнение. Если уж нас, помпилианцев, мягко говоря, не любят…

— Договоримся с гематрами, — развил идею Гвидо Салюччи. — Запросим экспертов: какова была вероятность подобного развития событий? Уверен, вердикт нас устроит. Спорить с гематрами — выставлять себя на посмешище перед всей Ойкуменой. И вот еще…

Взгляд председателя Совета уперся в Марка, сидевшего тише мыши. Обер-центурион Кнут едва удержался, чтобы не взлететь из кресла и, щёлкнув каблуками, замереть по стойке «смирно».

— Лучшая приправа к горячему: рассказ очевидца. Видеоролик с участием миротворца, чудом вырвавшегося из астланского ада. Бедняга на собственной шкуре испытал радость общения с цаплями… Справитесь, капитан-командор?

— Никак нет!

— Что это значит?

— Я не капитан-командор. Я не состою в контингенте войск Лиги. Я не участвовал в миротворческой операции на Острове Цапель. Всё это время я находился на Тишри, в качестве консультанта.

— Да, это упущение… Но ведь вы посетили Остров Цапель?

— Так точно!

— Там погибли ваши сослуживцы. Одному — раненому, беспомощному! — на ваших глазах вырезали сердце. Я ничего не путаю?

— Никак нет!

— Вас принудили сражаться с пятью астланами. Народные забавы, варварский ритуал. В результате вы потеряли глаз и селезенку.

— Так точно!

— Вот об этом и расскажете на камеру. Правду, только правду, и ничего кроме правды. Как исключительно верно заметил господин Флаций…

— Ему надо сменить форму, — подала голос старуха.

— Ни в коем случае! Этот мундир к лицу капитан-командору Тумидусу. Вопрос с формой я улажу. Вас зачислили в состав ВКС Лиги в качестве… м-м-м… консультанта по особым вопросам. В звании, соответствующем вашим заслугам перед Ойкуменой. Проклятый склероз! Сейчас не вспомню точно, когда это случилось, но что-то мне подсказывает, что уже прошло месяца четыре. Или пять? Я немедленно уточню! Отправляйтесь в студию, капитан-командор. Я не смею вас больше задерживать.

— Честь имею!

Пока имею, украдкой вздохнул Марк. Кто открыл злополучный Остров Цапель? Помпилианцы. Кто на нем высадился вопреки всем конвенциям? Кто спровоцировал конфликт? Помпилианцы. Кто выдвинул идею перевода астлан на технологический путь развития? Великая Помпилия. Кто трудился в кулуарах, склоняя членов Совета на свою сторону? Кто сегодня настоял на том, чтобы кормить общественность трижды дистиллированной правдой? «Я записываю, — предупредил Гвидо Салюччи, честный на свой манер. — Если вы не возражаете». Возрази наместник, и разговор вообще не состоялся бы. И наконец, чей липовый капитан-командор будет распинаться по визору, живописуя ужасы астланского плена?

«Alles!» — щелкнул шамберьер.

В случае успеха те, кто в лодке — Совет Галактической Лиги — сохранят посты и репутацию. Если же нет; если допустить, что председатель Совета всё-таки в курсе проблем с клеймением астлан, или догадывается об этом, или однажды получит такие данные… Совпадения легче легкого оформятся в заговор коварных рабовладельцев. Цель? Месть народу, который нельзя поработить! В Ойкумене не должно быть расы, которую помпилианцы неспособны заклеймить!

Гвидо Салюччи не собирался идти ко дну. Если встанет выбор, он, не колеблясь, утопит Великую Помпилию, чтобы спастись самому.

— Где их нагуали?

Марк взялся за край стола, навис над реконструкцией. Астлане ждали чуда. Обер-центурион Кнут размышлял.

— Где их нагуали? — повторил он.

— Не знаю, — растерялся Гвидо Салюччи. — Это важно?

Впервые Марк видел председателя растерянным.

— Пожалуй, да.

— Спрятались? — предположила госпожа Зеро. Жестом она остановила Тита Флация, не позволив вмешаться. — Ждут, пока хозяева передо́хнут? Пока мы улетим из системы?

— Может, и так…

— А где ваш нагуаль? — перешел в атаку Гвидо.

— Спит у вас в приемной.

— Почему в приемной?

— Дальше его не пустили.

— Я не об этом! Почему его пустили в приемную?!

— Катилина обаятельный, — разъяснил Марк. — Секретари его любят.

IV.

— Дамы и господа, у нас проблема.

Марку довелось присутствовать на двух заседаниях Совета Лиги. Это, экстренное и внеочередное, стало третьим. Ничтожный опыт, из которого дурак сделал бы скоропалительные и наверняка ошибочные выводы. Тем не менее, Марк был уверен: столь краткой прелюдии Совет еще не видывал.

— Серьезная проблема, — Гвидо Салюччи выдержал паузу, дождавшись, пока взгляды обратятся на него, а шепотки стихнут. Жестко, обращаясь, казалось, к каждому из присутствующих лично, Гвидо уточнил: — Она не терпит отлагательств. Смотрите сами…

Он включил запись с Острова Цапель.

Объемное изображение накрыло зал целиком. Это не была обычная демонстрационная сфера — зрители оказались в гуще событий. Представители Ойкумены — соль рас, сливки цивилизаций — стояли в рядах технологизаторов, пятились к десантным ботам, перед экзальтированной толпой туземцев, на улицах и площадях, запруженных астланами. К ним, дрожа от вожделения, тянулись миллионы рук. Их обступали яйцеголовые люди с горящими глазами. Им с мольбой заглядывали в лица — снизу вверх, независимо от роста. Им протягивали черные ножи, острые как бритва: убей меня! Скорее! И меня! Моего сына! Мою дочь! Маму! бабушку! отца! Всех без исключения!..

И солнце. Косматый шар над безумием народа.

Ложу для прессы, фактически пустую, реконструкция обошла стороной. Марк, госпожа Зеро и Мамерк наблюдали за действом, развернувшимся в зале, как бы через линзу, дающую искажения реальности. Астлантида бесновалась рядом, рукой подать, и в то же время троица зрителей находилась вне реконструкционного пузыря. Не троица, мысленно поправился Марк. Четверка. Из ложи трудно было разобрать, наезжает ли край демонстрации на место председателя Совета. Но волчий нюх подсказывал Марку: Гвидо Салюччи тоже наблюдает за происходящим снаружи.

Предупрежден, значит, вооружен.

Эффект от зрелища не заставил себя ждать. Если даже уменьшенный, «настольный» макет произвел колоссальное впечатление на тертого, битого, в десяти щелоках мытого господина Салюччи, то что же говорить о бедламе планетарного масштаба, куда без предупреждения швырнули Совет Лиги?!

Наблюдать за реакцией Совета было интереснее, чем за солярной эйфорией астлан. В конце концов, реконструкцию Марк уже видел. Политическая элита Ойкумены, стремительно теряющая над собой контроль — зрелище для гурманов. Сперва — шок. Ступор. Столбняк. Энергеты, варвары и техноложцы застыли, словно по ним шарахнули из парализаторов. Минута, и черты лиц исказило лихорадочное возбуждение — вожделение астлан отразилось в кривом зеркале. Интриганы, владевшие собой в любой ситуации, циники, чье самообладание выдержало бы прямое попадание торпеды — всех била крупная дрожь. По щекам катились капли пота, на скулах проступили багровые пятна. Взгляды заблестели, как окна домов на закате. Казалось, в зале эпидемия, и у собравшихся подскочила температура.

Эмоциональный резонанс, вспомнил Марк слова Салюччи.

Внизу застыла статуя, сбежавшая из музея. В отличие от коллег, Кфир Брилль, представитель расы Гематр, выглядел отстраненным, едва ли не безучастным. Гематр стоял вполоборота к ложе: хребет — флагшток, глаза — линзы объективов, губы сжаты так, что рот превратился в шрам. Но Марк видел, как едва заметно подергиваются пальцы на левой руке Кфира: большой и указательный. Мелкая моторика выдавала Кфира с головой: он пересчитывал какие-то «за» и «против», как деньги, ассигнацию за ассигнацией, не отдавая себе отчета во внешнем проявлении собственных размышлений. Это говорило стороннему наблюдателю больше, чем пот, озноб и гримасы всех членов Совета, вместе взятых.

Из присутствующих на заседании лишь Тит Флаций сохранял спокойствие — пускай он, по примеру остальных, тоже встал со своего места. Держался и Гвидо Салюччи. Впрочем, председателю стоило немалых усилий сохранять хотя бы видимость душевного равновесия. Астлане, заполнившие зал, начали тускнеть, выцветать; превратились в туманных призраков, сделались почти неразличимы…

Исчезли.

— Как вы сами имели возможность убедиться…

Речь Салюччи не интересовала Марка. Он знал заранее, что озвучит Гвидо — и к чему в итоге будет склонять Совет. Ирония судьбы: молодой обер-центурион был осведомленнее шишек, беснующихся в зале. Марк глянул на Мамерка, беззвучно шевельнул губами. Намек был понят правильно. Лысый адъютант кивнул: говори, парень, ложа не прослушивается.

— Салюччи догадывается, — Марк наклонился к старухе, — о нашем конфликте с астланами? О проблемах с клеймением?

— Догадывается? Да он в этом уверен!

— Утечка информации?

Старуха фыркнула, словно девчонка:

— Наш приятель Гвидо знает Великую Помпилию, как облупленную. Мы сдали Лиге перспективнейшую грядку с ботвой. Значит, с грядкой что-то не так. Конфликт энергий? Ерунда! Заноза сидит в самой грядке, точнее — в ботве. Вывод, с точки зрения Гвидо, может быть только один: она для нас бесполезна. Степень опасности клеймения — дело третье. Кфир Брилль тоже в курсе. Наверняка просчитал, с какой-нибудь там вероятностью. Вагон целых и тележка десятых процента.

— Доказательства?

— Зачем Гвидо доказательства? — старуха передернула острыми плечами. — Едва дело запахнет жареным, он вбросит наше бессилие перед астланами, как мяч в корзину, в клювы желтых каналов. Даже намека на эту тему хватит с лихвой. Гвидо останется в тени, а в Ойкумене грянет гром! Совет Лиги — невинные овечки, жертвы заговора коварных рабохватов…

Марк молчал. Старуха уставилась на него в упор, не моргая, со странным выражением, которое Марк затруднялся определить.

— Растёшь, — в голосе госпожи Зеро звучало удовлетворение. — На два пальца. Знаешь, как в барах заказывают бренди? Вот так и ты: на два пальца…

У Марка отлегло от сердца:

— Нам есть, чем ответить Гвидо?

— Нам?

Зарвался, понял Марк. Ты, брат, никто, и звать никак.

— Есть, — сжалилась старуха. — И это даже не секрет.

Не секрет? Компромат на председателя Совета — какой в нем смысл, если он общеизвестен?

— В случае Гвидо компромат малоэффективен, — старуха читала по лицу Марка, как в открытой книге. — Все и так в курсе, что он — великолепная сволочь. Иногда, для разнообразия, следует задействовать позитивную программу. Отвлечь внимание, нейтрализовать последствия негатива. Хочешь ознакомиться? Со дня на день об этом будет гудеть вся Ойкумена…

В пальцах госпожи Зеро, как по волшебству, возник темно-зеленый изумруд. Марк вставил инфо-кристалл в слот своего уникома, глянул в зал — бурление неслось к апогею — и активировал просмотровую сферу.

V.

— Колланты — это будущее Ойкумены!

Выдержав паузу, диктор-невидимка уточнил, тщательно дозируя восторг:

— Будущее, которое стало настоящим!

В сфере распахнулись бездны Космоса — рекламный, смонтированный профессионалами ролик. Мириады звезд; россыпи драгоценных камней. Вихрь вселенского хоровода закручивал спиральные рукава галактик. Клумбами диковинных цветов распускались газопылевые туманности, подсвечены с боков красными и голубыми гигантами. Планетарные системы бросались навстречу, будто щенята — к хозяину, вспыхивали коронами центральных светил — и исчезали позади. Дальше, дальше! Вперед! К новым вершинам, к свободе от оков слабого тела!

— Общество равных возможностей? До сих пор это была красивая сказка. Но Великая Помпилия превратила сказку в быль! Богатство? Статус? Образование? Происхождение? Физическая сила? Красота? Расовая принадлежность?

Еще одна пауза: долгая, веская.

— Все это больше не имеет значения! Коллантарием может стать каждый! Но коллант немыслим без ведущего. Мы, помпилианцы — кулак, сжимающий поводья! Центр связей! Альфа и омега коллективного антиса! Сама природа предназначила нам…

В искрящемся космосе возникли исполины: подвижная радуга, сполохи в виде человеческих фигур. Люди-лучи, люди-волны. Слившись в большое тело, но при этом сохраняя себя, как индивидуальность, они пронзали континуум, улетая в глубины галактики.

— Великая Помпилия дарит этот шанс всем! Кто хоть раз не мечтал стать антисом? Мечты сбываются! Приди — и возьми!

— В первом каскаде — минимум конкретики, — вклинился второй голос, сухой и деловитый. Диктор заткнулся, убрёл на задний план, что-то счастливо бормоча. — Мечта, равные возможности. Всё мигает, светится, ловит на живца. Пусть зритель ждет продолжения. Дайте по Нулёвке и Трансгалу. С часовым сдвигом: «Ойкумена-Ньюс» и «Блиц». Первый и второй прайм-тайм, два повтора.

— Только два?

— Больше не нужно. Пусть клюнут.

— Наши расовые каналы? Вирт?

— Из наших задействуйте Сенатский и «Империум». Нельзя быть навязчивыми. В вирте выложат без нас. На всякий случай проконтролируйте.

Изображение мигнуло, картинка сменилась.

— …экспресс-курсы коллантариев. Методика работы с координирующей сетью. Курс вакцинации, занятия по теории и практике, психотренинг. Курсы ведут лучшие врачи, психологи и военные специалисты империи. Программа одобрена министерствами здравоохранения и обороны…

Здание с колоннами. Темная зелень кипарисов: почетный караул вдоль подъездной аллеи. Ступени розового мрамора. Орел на фронтоне. Вывеска: золото по черни. «Имперский центр подготовки коллантариев». У дверей — колоссальная очередь. Студенты, бизнесмены, инженеры. Мужчины и женщины, молодёжь и люди в возрасте. Глаза горят от нетерпения.

— Специальный контроль Сената! Все обучение — абсолютно бесплатно, включая комфортное проживание и качественное трехразовое питание. Проект финансируется правительством Великой Помпилии…

Учебные классы; жилые апартаменты. Стерильный блеск медицинских лабораторий. Новейшее, с иголочки, оборудование. Персонал: улыбки до ушей. Кому-то делают корсетную инъекцию. Счастливчик смеется, машет в объектив рукой. Военный трибун ВКС Помпилии — импозантный, с благородной сединой на висках. Парадный мундир с орденами…

«Настоящий? — мельком подумалось Марку. — Или такой же трибун, как я — капитан-командор?».

— …согласно контракту, коллантариям-помпилианцам после успешного выхода в большое тело будет выплачиваться эквивалент их дохода с энергетических акций по состоянию на момент первого выхода. Выплаты пожизненнные, с индексацией по выслуге лет. Таким образом…

— Это очень существенный момент, — Марк и забыл, что госпожа Зеро сидит рядом. Но нет, старуха молчала, рассеянно скользя взглядом по залу. Её голос, который Марк ясно слышал, был записью, комментариями к объявлению о выплате дохода. — Сама мысль об обезрабливании крайне болезненна для граждан империи. Полная компенсация доходов с рабов, плюс возможности коллантария! Плюс статусное отношение со стороны государства. Подход должен сработать.

— Начальные прогнозы, — ответил мужской баритон, — в районе одного процента населения.

— Более чем достаточно. Спичрайтеров поощрите премией за грамотную формулировку. «Энергетические акции», «выход в большое тело» — очень хорошо. Никакого «обезрабливания». Мозоль отдавят и без нас, наша задача — подсластить пилюлю. Не раздражайте инорасцев: рекламу будут смотреть не одни помпилианцы. Снимите акцент с военных. Необходимый минимум, и всё. Людей в форме пускайте в кадр как можно реже. В тексте тоже поменьше про армию…

— «Комплекс десятинщика»? Внесем коррективы, учтем на будущее.

— Что с экономической полемикой?

— Сейчас…

Смена картинки.

— …бесплатный сыр? Сами знаете, где его хранят!

На фоне логотипа диспут-шоу «За и Против» сражались оппоненты: обозреватель Публий Карринат и Доминик Сандано, независимый эксперт с Бисанды. Вальяжность, спокойствие удава — и напор, помноженный на убийственную язвительность: Публий с Домиником являли собой воплощенный контраст. Оба не раз схлестывались в эфире: их словесные баталии имели успех у публики, повышая рейтинг передачи, и без того внушительный, до самых звёзд.

— Помпилия вкладывает в подготовку коллантариев огромные средства. И я ни за что не поверю, что империя вдруг решила заняться филантропией. Облагодетельствовать народы Ойкумены за свой счет? Кто угодно, но только не Великая Помпилия! Сперва вы изгоняете коллантариев, лишая их расового статуса, теперь вы каетесь… По-моему, вам все равно: украсить голову лавровым венком или посыпать пеплом. В основе каждого вашего проекта лежит корысть. Корысть и интересы расы!

— Отчасти вы правы, коллега. Никто не делает вкладов без расчета на дивиденды. Мы смотрим в будущее, в завтрашний день Ойкумены, и готовы в него вкладываться. Разумеется, колланты непригодны в качестве перевозчиков. Но есть и другая сторона медали: например, безопасность космических трасс.

— Её обеспечивают антисы и патрульные корабли! Коллант слабее природного антиса, ему не справиться с флуктуацией третьего класса, не говоря уже о пенетраторах! О какой безопасности может идти речь?

— Вы слишком горячитесь, коллега. Антисов катастрофически не хватает. А мы предложим транспортным корпорациям сотни коллантов. Позже — тысячи, десятки тысяч. Отряд коллантов суммарной мощью практически равен природному антису и даст большую фору патрульному рейдеру класса «Ведьмак». Вот вам и конвой для пассажирских лайнеров и ценных грузов. Кстати, мобильность коллантов выше, чем у патрулей. Труд будет щедро оплачиваться: какая раса станет экономить на жизнях своих граждан? Вам нравится такой экономический интерес? Великая Помпилия собирается вернуть свои вложения, обеспечивая безопасность в космосе, спасая жизни людей, к какой бы расе…

Дальнейшую дискуссию Марк слушать не стал. Общая концепция была ясна. Волновая декурия — сила, которой нельзя пренебречь. А если собрать центурию коллантов? Манипулу? Когорту? Да против такой мощи не выстоит ни один космический флот! На месте руководителей проекта он бы включил в контракт пункт, обязывающий всех коллантариев, независимо от расы, принимать участие в оборонительных сражениях на стороне Великой Помпилии — на случай военной агрессии против имперских планет и поселений.

Диспут сменился перечнем центров по набору будущих коллантариев. Помпилианское консульство на Хордаде. Посольство на Пхальгуне. Тилон. Тишри. Унгана. Ларгитас… Всюду — очереди. Вехдены, брамайны, вудуны, гематры, варвары, техноложцы… Невропасты, вспомнил Марк. Их в Ойкумене не так уж много. Хватит ли? Наверняка дефицитом невропастов уже озаботились те, кому следует. Ищут людей с нужными способностями, предлагают высокие гонорары, привлекают к обучению.

— …все граждане Помпилии, подавшие заявки, смогут пройти тест-испытания на совместимость, — эхом отозвался диктор за кадром. — Тестировка проходит под руководством действующих помпилианских коллантариев.

— Ну? — спросила старуха: живая язва, сидевшая рядом. — И кому после этого будет интересен Гвидо? Остров Цапель? Заговор коварных рабохватов?! Учись, мальчик, пригодится. Бабушка Зеро дурному не научит. Как у тебя с Изэлью? Могу подказать пару штучек, из личного опыта.

Марк улыбнулся.

— Теория нуждается в подкреплении практикой, — улыбка превратилась в оскал, приятный во всех отношениях. — Дадите мне пару уроков?

— Урок первый, — старуха встала. В движении не крылось угрозы, просто госпожа Зеро не могла долго сидеть. — Начнем с группового секса. Коллант — это микро-Ойкумена. Так сказал твой дядя, а я склонна ему верить. Микро-Ойкумена, и в центре — помпилианец. Обученный корсету, а значит, военный. Лишенный рабов, потому что теперь его рабы — члены колланта. Хорошо, не рабы. Союзники, отряд, коллектив. Называй как хочешь, но помпилианца — офицера, не понаслышке знающего, что такое рабы — невозможно извлечь из колланта. Это не зуб, это позвоночник. Пройдет время, и это станет аксиомой: Великую Помпилию со всеми ее достоинствами и пороками нельзя извлечь из Ойкумены. Ни на микро-, ни на макроуровне. Рискните, и Ойкумена рассыплется в прах. Холодные трупы в холодном космосе. Волки? Если мы — волки, то без волков леса нет. Урок закончен, спасибо за внимание.

— Она сейчас передерется, — сказал лысый Мамерк. — Эта ваша Ойкумена… Взорвется к чертовой матери. Гвидо — мастер. Дайте ему колонию ленивцев, и он превратит их в бешеных хорьков.

И указал вниз, на зал Совета.

— Взорвется, — с удовольствием повторил Мамерк. — К матери, да.

Ни он, ни обер-центурион Кнут, ни старуха, полагавшая себя имперской безопасностью — ни даже Гвидо Салюччи, великолепная сволочь! — не знали, что взрыв на пороге. Взрыв войдёт, как лорд в собрание плебеев: сперва внесут его визитную карточку, огласят имя и титул, и уж потом, когда начнутся обмороки, станет ясно, что этого гостя никто не ждал.

КОНТРАПУНКТ. МАРК КАЙ ТУМИДУС ПО ПРОЗВИЩУ КНУТ. (Глубокая ночь). — От чего ты устаешь больше всего? — спросил я однажды у Донни Фуцельбаума. — От человеческой злости, — ответил старый шпрехшталмейстер. — Не глобальной, вселенской по масштабам, а обыденной, бытовой, простецкой. Желание плюнуть ближнему в кастрюлю с супом. Хамство в общественном транспорте. Ненависть сидящих в очереди друг к другу. Склока соседей. Неумение улыбаться случайному прохожему: рот намертво, навсегда сросся в шрам. Это не злоба — это вирус, отрава. Она проникает во все поры, превращая симпатичных людей в чудовищ. Очень трудно дышать в такой атмосфере. — Поэтому ты стал цирковым? — Нет. Поэтому я провожу отпуск в одиночестве. — Чтобы отдохнуть от людей? — Чтобы побыть со своей собственной злостью один на один. И сказать ей, что она — дура. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Помпилианец! — шептал Катилина. — Настоящий помпилианец! Стопроцентный! Я тоже… Ты молодец, ты напомнил мне, кто мы такие…

Убирайся, кричал Марк.

Крик клокотал в глотке: кляп из пены.

— Оружие? — Катилина рассмеялся. — Ерунда, бред. Кровь? Наша кровь — другая. Мы — помпилианцы, я и ты… Ты же волк? Волк?!

Волк, согласился Марк. Теперь ты уйдешь?

Берег превратился в степь, припорошенную грязным снегом. Степь — в вершину пирамиды. Катилина остался прежним: красавец-курсант, надежда империи.

— Отвечай: ты волк? Как твой дед? Отец?

Уйди. Отстань.

— Как твой дядя-орденоносец?! Ты любишь цирк? Хорошо, пусть будет цирк…

Не надо, возразил Марк. Не хочу. Давай иначе: дуэли не было. Мы разошлись после первой крови. Пожали друг другу руки, закончили училище, получили дипломы. Отбыли к местам службы. Жизнь сложилась иначе, мы больше никогда не встречались. Забирай мой орден! А мне оставь оба глаза, с какими я родился. Ничего не было, твоя психотравма — фикция, Остров Цапель — выдумка, страшная сказка…

— Ты да я: два клоуна, два волка. Когти и клыки…

«Тебя вербуют в волки, — шепнула Н'доли. Откуда она взялась, Марк не знал. — Встанешь на дверях, щелкнешь клыками. Хищник, мясоед, рабовладелец…».

— Наши предки отлично знали, что такое цирк…

Катилин стало пятеро: обидчик нырнул под шелуху, разбился на ипостаси. Пять правых рук взметнулись к небу. Пять раскаленных клейм, намертво зажатых в белых от ярости кулаках. Дуэль, удивился Марк. Какая, к бесу, дуэль? Мы должны драться на арене, один на один, под вопли трибун, переполненных рабами. Это ошибка, бред, кошмар…

* * *

— Что ты вертишься? Спи…

— Сплю…

— Ты вертишься. И стонешь…

— Всё в порядке. Не обращай внимания.

— Ага, не обращай…

Впервые сплю с женщиной, подумал Марк. Кто сказал, что спать с женщиной — это секс, страсть, кровать дыбом? Ерунда, плод больной фантазии. Вот сейчас я и впрямь сплю с женщиной. Верней, не сплю, ворочаюсь, но всё-таки…

Кошмар гас, отступал. На пороге зашевелился Катилина — четыре лапы, хвост, усы. Ягуар фыркнул, зевнул, широко раскрывая пасть. Ему тоже снилась какая-то дрянь. Далекий тёзка, которого Марк отправил в психбольницу? Вряд ли. Скорее джунгли, пятнистые от солнца, и резкий, оглушающий запах соперника. Против нагуаля в спальне Изэль не возражала. Для астланки это было в порядке вещей: лишь бы в постель не лез. Сперва Марк хотел уехать; честное слово, хотел. На вопрос, зачем тогда вообще приезжал, начал что-то объяснять, путаясь в причинах и следствиях, потерял нить рассуждений, махнул рукой — и остался в жилом блоке Изэли, плюнув на остатки приличий.

За день он вымотался так, что одна мысль о сексе вызывала ужас. Раздевшись, едва сумел принять душ. Мокрый — вытерся кое-как — добрел до кровати и упал навзничь, в белый хруст простыней. Сволочь, сказал он себе. Животное. Ну и как ей теперь ложиться?

— Подвинься…

Тепло. Спокойно. Рядом дышали.

Чего ещё?

Вскоре пришёл кошмар.

Женщины, думал Марк. Я сплю, верней, лежу, как бревно, в спальне Изэли, в представительстве империи на Тишри. Мир катится в тартарары, а я размышляю о женщинах. Хорошенькая история, да? Две женщины смяли мою жизнь в кулаке, словно влажную салфетку. И обе — красавицы. Тебе повезло, боец! Фортуна вывела тебя в дамки! Н'доли, для которой ты — набор химических соединений, представляющий особую ценность. Изэль, для которой ты — якорь, способный удержать ее в чужом мире. Тебе нравятся женщины старше тебя, боец? В частности, госпожа Зеро? Старуха, мумия ходячая, в молодости тоже была красоткой. Надо спросить у деда. Дядя Гай намекал на что-то такое… Иначе с чего бы она положила глаз на меня? Готовит на смену Мамерку? Хочет кудрявого адъютантика?

Горите вы огнем, все бабы Ойкумены!

Он знал, что не прав. Ну и что? Хотелось жаловаться, искать виноватых. Постыдное желание, да. Дадим ему волю, укрывшись от зрителей одеялом. Мы не железные. Ведь правда? Я не красавица, подсказала издалека Ливия Метелла. Не Астлантида в твоей постели. Я, обер-декурион Ведьма, втайне мечтающая о мягком животе взамен брони мышц. Я дралась за тебя, командир, пока Змей ломился к нам ходячей крепостью. Помнишь? Помню, кивнул Марк. Не надо гореть всем бабам. Только отдельным, по списку. Например, Рахили Коэн — этой полыхнуть за счастье. Когда вчера на Совете Лиги рвалась одна информационная бомба за другой, а напоследок в зал живой бурей влетела госпожа Коэн, лидер-антис расы Гематр…

— Ты куда?

— Выйду покурю.

— Ты не куришь…

— Ну, просто выйду. Проветрюсь…

Катилина увязался следом. Надев брюки и рубашку, Марк босиком выбрался в коридор. На ходу он закатывал рукава, будто собирался драться. С кем? С охраной? С первым встречным? К счастью, ему никто не встретился. На стенах горели ночники. Тишина кралась следом на мягких лапах, соперничая с ягуаром. На панели лифта горел зеленый сенсор. Ночь боролась с памятью, укладывала ее на обе лопатки. Трудно было поверить, что вчера, фактически несколько часов назад…

Я же вначале ничего не понял, сказал себе Марк. Я думал, что они покричат и найдут какое-нибудь решение. Вернее, им подскажут. А вышло так, что решение само нашло нас.

* * *

— Мудрый велел корчевать ядовитую пакость, Сжечь на кострище и пепел развеять над морем, Сладко глупцам насмехаться над мудрым советом, Сладко взлелеянным ядом поить всех, кто рядом!

Гыргын Лявтылевал ревел, как бык во время гона. Глаза могучего кемчугийца налились кровью, пальцы сжались в кулаки. Зал заседаний Совета Лиги ничем не напоминал высокое собрание политиков. Более всего он сейчас походил на бар старины Родни в преддверии доброй драки. Интерьер? Сюртуки вместо рабочих спецовок, статс-мундиры взамен флотских кителей? Мудрый, как заметил бы Гыргын, мастер метафор, презирает внешнее, прозревая суть.

— Мягкотелые слизни! Жрите ваш гуманизм!

Налет цивилизации осыпался с кемчугийца дешевой позолотой. Треснула скорлупа приличий. Необузданный дикарь рвался на волю. Хищно скалясь, Гыргын подступил к Бруно Трааверну, представителю Ларгитаса. Еще миг, и волосатые лапы вцепятся в лацканы пиджака, а зубы — в глотку. Как ни странно, кемчугийца поддержали не варвары, а техноложцы: Хиззац, Тилон, Бисанда. Движение Гыргына указало стае жертву, цель, кого-то, кого следует растерзать, не вникая в подробности, не задумываясь над справедливостью обвинений.

Багровые пятна на скулах. Брызги слюны, жаркий выдох:

— Твоя хваленая наука! Где она была?!

— Решил все за нас?!

— Теперь сам и расхлёбывай!

В другом конце зала Кфир Бриль пятился от вехдена и брамайна, наседавших на него при поддержке огненноволосой фурии с Борго:

— Ты все просчитал заранее!

— Ты знал!

— Слишком много факторов. Нельзя составить корректный прогноз…

Отступать гематру было некуда: до стены осталась пара шагов. С бешеной скоростью Кфир просчитывал вероятность физического насилия в отношении собственной персоны. Расчёт не клеился: слишком много факторов.

— Врёшь!

— Ты нарочно промолчал!

— Ты всех подставил!

Перед носом у Тита Флация размахивал руками вудун Мэйтата Рунако. Ни единого слова из обвинений, бросаемых в лицо помпилианцу, слышно не было. Гвидо Салюччи держал ситуацию под контролем. С председательского места он умело манипулировал звуком, делая немыми одних и возвышая голоса других, перемещая центры кипения каши, заварившейся в зале. Вудун бесновался, приплясывал, сыпал оскорблениями: с точки зрения Рунако, во всем была виновата Помпилия. Он ухватил Тита за грудки, выпучил глаза, икнул и грудой тряпья сполз под ноги трибуну.

Удара Марк не заметил. С левой в печень, знакомая школа.

— Ах, Гвидо! — с профессиональным восхищением заметила госпожа Зеро. — Играет на резонансе, выводит на крещендо. Теперь надо бросить стае кость. Пока не перегрызлись окончательно…

Председатель медлил. Жалел кость? Хотел довести дело до драки? Гвидо закаменел, кончики его пальцев дрожали над пультом. Дирижер симфонического оркестра, выяснивший в разгар концерта, что оркестровая яма пуста, пюпитр с нотами украден, а на голову опрокинуто ведро ледяной воды — вот кем был сейчас Гвидо Салюччи. Воздух перед ним едва заметно мерцал. Кто-то вышел на связь, догадался Марк. Конфидент-режим, приоритет три нуля.

Что происходит?

Кадык Гвидо судорожно дернулся. Казалось, председатель сумел проглотить кусок, которым подавился. Пальцы опустились на пульт. Миг, и гвалт как отрезало. Лишь беззвучно, по-рыбьи плямкали рты. В мертвой тишине к потолку всплыл пузырь голосферы. Изображение было плоским и шло рябью. Так бывает при местной ретрансляции с приемника гиперсвязи.

— …отмечено стремительное угасание линии водорода в спектре звезды, — рухнул на зал хриплый от волнения доклад, подхваченный с середины. Борода информатора, судя по внешности, коренного брамайна с Чайтры, стояла дыбом. — Яркость линии гелия падает со скоростью, опровергающей все мыслимые прогнозы. Усиливаются линии кислорода и неона. Возникли линии магния и кремния…

— Он что, всю таблицу элементов собрался озвучить?

В голосе Мамерка звучало раздражение: из-за этой ерунды прервали заседание?! Марк тоже ничего не понимал, но счел за благо промолчать. Для большинства представителей, как он ясно видел, линии магния и кремния были тайной за семью печатями.

Бородач отвернулся — сфера продемонстрировала шикарный, поросший вороной гривой затылок. В затылке возникло демонстрационное окно. Шустро поползли цифры и графики, иллюстрируя пословицу про два уха, в одно из которых влетает, а из другого — наоборот. Марк опознал диаграмму звездного спектра; на большее его не хватило.

— …наблюдается аритмическая пульсация светимости звезды, соответствующая скачкам температур ядра примерно от трехсот до шестисот миллионов градусов. Зафиксированы всплески потока свободных нейтронов, синхронные с пиками светимости и повышения температуры ядра. Нейтринное излучение звезды неуклонно растет…

— Доктор Вьяса! — в отчаянии взвыл председатель, выразив общее мнение Совета. — Объясните по-человечески: в чем дело?!

— Но я же объясняю! — изумился бородач. — Все вышеприведенные явления и процессы ясно указывают на то, что плотность ядра…

— Позвольте мне.

В дверях стояла Рахиль Коэн.

* * *

Марк спустился в холл. От лифта он отказался, предпочтя лестницу. Совет, откликалась ступенька за ступенькой. Со-вет, со-вет, со-вет. Охраны не было. Дежурного — тоже. Наверное, сидел в каптерке, вполглаза следя за гроздью обзорников. Тишри, тихая обитель, мир да покой.

Со-вет, отстучали пятки по плиткам пола.

Ли-и-и-иги, скрипнула дверь.

В этом дворике они курили с Белым Страусом. Утилизатор, фикусы, лавочки. Сейчас Марку предстояло курить с Манойей Илхикамином, лейтенантом зенитно-ракетных войск Астлантиды. То, что Марк в обоих случаях обходился без сигареты, ничего не меняло.

— Добрый вечер, лейтенант.

— Добрый, — кивнул Манойя.

В последний раз Марк видел лейтенанта в состоянии эндокринной комы, распротертым на круглом столе. Ухмылка идиота, поза жертвы. Идея с декларативным освобождением сработала: сейчас Манойя, вне сомнений, был вменяем, хотя и в самом скверном расположении духа. Кивал он механически, как кукла в руках кукловода-дилетанта. Слово «добрый» в устах астланина прозвучало уступкой, ложью, принесенной на алтарь вежливости.

Ну да, сообразил Марк. Перед этим я разговаривал с Изэлью. По дороге мне не встретился никто из наших. Я по-прежнему говорю на языке астлан.

— Садитесь, — предложил Манойя.

Да он просто живчик, подумал Марк. Коммуникабелен, идет на контакт. Депрессия? Тысячи людей хандрят круглые сутки. Еще и из соседей кровь пьют, чтобы не радовались.

— Спасибо.

— Угостить сигареткой?

— Где вы взяли сигареты?

— Купил в магазине. А что, есть варианты?

— Заказ. Прямо сюда.

— Мне рекомендуют чаще выходить в город.

— Понял. Извините, я не курю.

— Здоровье?

— Нет. Просто так.

— Я слишком много говорю?

— Нормально.

— Мне рекомендовали поддерживать беседу.

— Зачем?

— Это полезно для моей психики. Доктор сказал, чтобы я переходил от односложных реплик к более информативным конструкциям. Я пытаюсь.

— Я рад.

— Как по-вашему, у меня получается?

— Отлично. Просто замечательно.

— Солнце, — вдруг сказал лейтенант, и Марк напрягся. — Я люблю ночь. В темноте мне легче. Днем я сплю. Задерну шторы и сплю. У вас окна меняют прозрачность. Ну и что? Со шторами мне привычней.

— Солнце, — согласился Марк. — Все дело в нём.

Рахиль, вспомнил он. Толстуха средних лет, похожая на хозяйку булочной. Она ворвалась в зал заседаний так, словно до сих пор оставалась в большом теле. За Рахилью Коэн, как свита за королевой, шли мужчины: атлет, великан, карлик. Лидер-антисы четырех рас, часовые на границе с Кровью — они спешили доложить Совету то, о чем Совет уже знал, но еще не осознал.

Искра, брошенная в сухой порох цифр и фактов.

Я видел, удивился Марк. Видел своими глазами. Она рассказывала, скупо роняя слова, тщательно избегая любых художеств. Казалось, она пересыпает в горсти песок. Мужчины молчали, не вмешивались. Лишь Папа Лусэро время от времени бранился свистящим шепотом. Речь Рахили была лишена всего, что могло бы поощрить мое воображение. Но я видел, клянусь, словно сам был там, с ними.

* * *

Ангел, сотканный из чисел, которые свет, стоял на границе Крови. В небе над ангелом парил сокол, чьи крылья — огонь. Небо было похоже на зеркало: жёлтое, прошитое кровавой канителью, оно отражало пустыню. На песке за ангелом сидел паук, чьи жвалы могли перекусить галеру. Паук внимательно смотрел, как танцует исполин с синей кожей: восемь рук плели орнамент, способный ввергнуть зрителя в транс.

Рахиль много времени проводила здесь. Можно сказать, что она вообще не уходила отсюда — с того дня, как Совет Лиги принял решение о технологизации Астлантиды. Изредка к Рахили присоединялся Нейрам Саманган или Кешаб Чайтанья, но никогда — оба сразу. Сегодня это случилось впервые.

Это из-за Папы, думала Рахиль. Мы уже не надеялись. Когда я увидела, как Папа, смешно перебирая лапами, бежит по песку… Гематров полагают бесчувственными. Не стану спорить. Чувствам, не имеющим внешнего выражения, доступного собеседнику, отказывают в существовании. Я отказала бы в существовании всей Крови, включая Остров Цапель, по той же самой причине. Зачем я здесь?

— Граница, — сказал паук. — Я сошел с ума?

— Нет, — ответил ангел.

— Что — нет?!

— Ты в здравом уме. Что же до границы — да.

— Это так, Папа, — крикнул сокол. — Граница отступает.

— Мы заметили это с первого дня, — добавил танцор.

Папа Лусэро встал рядом с Рахилью. Это далось ему с видимым напряжением: вудунский антис хотел быть как можно дальше от рубежа, за которым начинались пурпур и золото. Это пройдёт, думала Рахиль. Он справится. Он уже справился. Граница отступала, Кровь съеживалась, возвращала пустыне прежний облик. А значит, все будет в порядке. Порядок, правила игры, будничность действий и поступков — вот условия, заменяющие нам счастье.

Рахиль не знала, почему технологизация Астлантиды спровоцировала отток Крови. Ей хватало самого факта. Следствие без причины: страх течет вспять, обнажается былая уверенность в себе, и ладно.

— Что для тебя Кровь, Рахиль? — спросил паук.

Рахиль молчала.

— Вызов? — не унимался Папа. — Вечный укор?

Ангел шагнул вперед:

— То, чего не должно быть.

— Рогатый слон? Ничтожество антиса?

Рахиль искала аналогию, перебирая варианты, и нашла:

— Помпилианцы, — сказала она.

— Что?

— Представь, что помпилианец встретил человека, которого он не в силах заклеймить. Для нас Кровь — то же самое.

— Я бы не нашел сравнения лучше, — мягким басом откликнулся танцор. Руки Кешаба замерли, двигались только кисти: листья на ветру. — Я всегда говорил, что Рахиль — умница. Мы — дураки рядом с ней. Да разве только мы?

Не осознавая, что делает, Папа Лусэро пробовал лапой песок перед собой. Боязливо, готовый отпрянуть в любой миг — так девочка-купальщица пробует море, вздрагивая всем телом. Набежит случайная волна, обдаст холодными брызгами… Паук слишком хорошо помнил, как Кровь растворяла его, превращая в омерзительную безличную радость. Как смыкался вокруг спасительный кокон — коллант Тумидуса. Путь открыт, думал Папа. Туда и обратно; добро пожаловать, дурачок. Всего лишь — умерить силу до среднего уровня колланта, а лучше — ниже, чтобы не разорвать связи коллантариев. Улечься в люльку микро-Ойкумены — таким, словно ты смертельно болен. И не вспоминать, что ты силён, иначе пассажир убьёт перевозчика. Пустяк, минимальное условие. Отчего же я ни при каких обстоятельствах не соглашусь на него? Не оттого ли, что умерить силу — подвиг, немыслимый для антиса?

— Смотрите! — крикнул сокол.

Небо изменилось. На горизонте по-прежнему вставало зарево, но облака над пылающим костром налились темной зеленью. Мягко-багровые по краям, облака стремительно превращались в тучи. В разрывах сияло бутылочное стекло, за которым плескались чернила каракатицы. Налетел ветер, поднял смерчи песка. Стало зябко, жадные пальцы зашарили по телам, которые числа, огонь, могущество; проникли в сокровенные тайники. Граница Крови отпрянула рывком: так отступает боец, готовя контратаку.

— Слышите?

Гром тяжкой тушей лёг на пустыню. Удары далёкого набата, подобные ударам дубины, обмотанной тряпьём — звук давил, вынуждал морщиться, вжимать затылок в плечи. Любая попытка сопротивления грозила обмороком. Сокол упал ниже, пошёл широкими охотничьими кругами. Восьмирукий танцор прекратил движение, заметив, что танцует в навязанном ритме. Паук угрожающе щелкнул жвалами, пятясь назад. Лишь ангел сиял прежней голубизной, не трогаясь с места.

— Сердце, — сказала Рахиль. — Пульс изменился.

Папа Лусэро взмахнул передними лапами:

— Чего мы ждем? Инфаркта?

Сумерки валились отовсюду. Песок обагрила роса: россыпи блестящих капель. Пульс, вспомнила Рахиль. Ее муж работал врачом-кардиологом в НЦ сердечно-сосудистой хирургии. Пульс — умелый подсказчик. Временны́е промежутки, разделяющие удары сердца, редко бывают одинаковыми. Сердцебиение — не хронометр, а виртуоз, играющий на ударных. Наш слух не различает ускорений и запаздываний, но именно они превращают мертвый стук в живую музыку. Сердце — импровизатор, умеренная хаотичность — признак здоровья. Если пульс стал механически точен, у человека — прединфарктное состояние…

Гром бил ровней метронома.

— Уходим, — приказала Рахиль. — Скоро здесь будет ад.

В устах гематрийки это не было метафорой.

* * *

— Нагуаль, — Манойя указал на ягуара, дремлющего под фикусом. — У меня тоже был свой нагуаль. Оцелот, довольно крупный. Теперь нет. Наверное, больше не будет никогда.

— Кошку, — предложил Марк. — Хочешь кошку?

Манойя заинтересовался:

— Кошку? Большую?

— Обычную. Рысь нельзя. Они у нас злые.

— Я попробую. Позже.

— Поможет?

— Не поможет, но надо пробовать. Так сказал доктор.

— Надо пробовать, — эхом повторил Марк.

Пошел дождь: мелкий, теплый. Сотня капель высадилась во дворе, как десантная центурия. В зеркальной броне отражался свет ночника, укрепленного на кронштейне балкона. Автоматика вспомнила службу, растянула силовой капюшон, и вторжение захлебнулось. Остался звук: суховатый шепоток. Блок звукоизоляции мог бы вырвать дождю язык, превратить в немого, но инструкции министерства здравоохранения рекомендовали делать это лишь по личному требованию проживающих. Шелест капель, утверждали врачи, благотворно влияет на взвинченные нервы. В представительствах нервы круглые сутки: никаких дождей не хватит.

— Надо было тебя убить, — сказал Манойя. — Всех вас.

— Надо было. Вы сглупили.

— Все вышло бы по-другому. Когда вы прилетели, и мы вас нашли… Надо было убить. Сразу. Всех. Отправить в солнце. Трупы сжечь. Все бы сложилось иначе. Я не попал бы в плен. Не потерял нагуаля. Не курил здесь, с тобой. Я прав?

— Информативные конструкции речи? Тренируешься?

— Я прав?!

— Прав, — согласился Марк. — Кое в чем.

Диалог вплетался в бормотание воды.

— У меня был друг, — Манойя бросил окурок в утилизатор, промахнулся, но вставать не захотел. Достал вторую сигарету, щелкнул зажигалкой: — Он погиб. Меня взяли в плен, а его накрыло взрывом. У меня есть жена. Или правильней говорить: была жена? Она дома. А я не знаю, что вы делаете у меня дома. Спрашивал доктора, он молчит. Ты ведь тоже ничего не скажешь?

— Яркость линии гелия падает. Возникли линии магния и кремния. Зафиксированы всплески потока свободных нейтронов…

— Это у меня дома?

— Да.

— Что это значит?

Марк не ответил.

— Надо было вас убить, — в третий раз повторил лейтенант. Мертвенностью интонаций он напоминал гематра. — У меня был друг…

— У меня был друг, — эхом откликнулся Марк. Декурион Жгун был ему не другом, а подчиненным, одним из отряда, но это мало что меняло. — Он погиб. Он хотел взять астланина в рабство. В такое рабство, какое ты и представить не можешь. Астланин ушел в солнце, а моему другу сожгло мозг.

— Рабство? — без особого интереса спросил Манойя. — Нас нельзя брать в рабство. Нас можно брать в плен. Можно отправить в солнце. А в рабство — нет, нельзя. Неправильно.

— Будь оно проклято, ваше солнце!

— Наше, — поправил Манойя. — Наше солнце.

И уточнил из облака дыма:

— Ты ведь астланин?

— Я помпилианец.

Шерсть на загривке встала дыбом. Ворчание поселилось в глотке. Губы растянулись, обнажая клыки. В зрачках зажегся желтый огонь.

— Настоящий помпилианец! Стопроцентный!

Катилина, закричал Марк. Спасибо, Катилина. Я запомнил твои слова. Я не зря назвал ягуара твоим именем. Слышишь меня, Катилина?

— Ты молодец, Манойя. Ты напомнил мне, кто я такой…

Дождь притих, вздрагивая.

— Кровь? Наша кровь — другая.

Двое, думал Марк, холодея от бешенства. Двое во Вселенной: я и он. Рабовладелец — и тот, кого нельзя взять в рабство. Единственная раса в Ойкумене, которую не заклеймить. Нет, не единственная. Великий Космос! Как же я сразу не догадался! Астлане, вы не первые — вторые.

Раса, которую не заклеймить — помпилианцы.

— Я — помпилианец, я волк… Я же волк?! Как мой дед? Отец?

Дуэль. Конфликт клейм. Рефлекторное сопротивление. Сложнейшая подготовка для корсета, армейской «десятины». Инъекции: солдатчина, офицерские. Смерть на иллюзорной арене. Тяжелейшая психотравма в лучшем случае. Рабом помпилианец не живет и дня.

Но «десятина» открывает его для колланта.

— Ты никуда не торопишься? — спросил Марк.

Манойя пожал плечами:

— Нет.

— Хорошо. Хочешь увидеть солнце?

— Ночью?

…путь свету перекрыл декурион Жгун. Он навис над умирающим, и поток всей своей бешеной мощью ударил в помпилианца. Жгун вспыхнул: пух, обласканный язычком зажигалки. Казалось, тело Жгуна отлили из чистого магния. Горели и кричали пять «изнаночных» ипостасей декуриона. И вторил им реальный Жгун, содрогаясь в конвульсиях.

Рассвет, деревня, смерть.

— Ночью. Какая разница, если солнце?

Это самоубийство, сказал обер-центурион Кнут. Хищная бестия всегда соображала быстрей, чем остальные. Боец, ты сошел с ума. Я с тобой, боец.

«Alles!».

Глава восьмая. Вершина пирамиды.

I.

— Я не физик, — напомнил Белый Страус. — Тем более, не астрофизик.

— Я тоже!

Раздражения в голосе Бруно Трааверна выплеснулось больше, чем хотелось бы представителю Ларгитаса. После безобразной сцены в зале заседаний он еще не вполне владел собой.

— Позвольте мне, — вмешался эксперт Бреслау.

Бруно лишь рукой махнул: валяйте! В жесте облегчение мешалось с безнадежностью: убойный коктейль, прямой путь к депрессии. «Все реакции наружу, — оценил Якоб Ван дер Меер. — Он это знает, но ничего не может поделать. Я предлагал отложить разговор. Пустые слова: сгоряча Трааверн хотел и мне продемонстрировать запись, которая привела его в такое состояние. Копии Салюччи разослал всем членам Совета. Спасибо Бреслау, отсоветовал: „Должен среди нас быть хоть один трезвомыслящий человек!“ Вот уж прозвище в масть: Тиран…».

Логика подсказывала маркизу: Тиран запись видел, но держался в сто раз лучше, чем Бруно. По крайней мере, внешне. Эксперт Бреслау и ввел маркиза в курс дела. Эйфория Острова Цапель, массовое помешательство, голодные обмороки, в перспективе — смерти от истощения…

Белый Страус не сомневался: это только прелюдия.

— Хотите вина?

Руки представителя Ларгитаса тряслись. Бокал мерзко задребезжал, когда его коснулось горлышко бутылки.

— Нет, спасибо. Останусь трезвомыслящим человеком. Господин Бреслау, надеюсь, вы объясните дилетанту…

— Кратко?

— Хотелось бы покороче.

— Без нервов?

— В идеале, да.

— Хорошо, объясняю. Солнце Астлантиды вот-вот превратится в сверхновую. Кратко и без нервов. Удовлетворены?

— Не скажу, чтобы очень.

— Предвосхищаю ваш вопрос: ошибка исключается. Данные перепроверили дважды. Как сказал бы врач, симптомы налицо: рост температуры и плотности ядра…

— Оставьте. Не мучьте старого гуманитария. Как я понимаю, проблема не в наличии этих процессов, а в скорости их протекания?

— Для гуманитария вы блестяще эрудированы. Да, скорость. А также синхронизация процессов. Последовательные стадии наслаиваются одна на другую, протекая одновременно. Амплитуда пульсации возрастает…

— Ваше здоровье, господа!

Тост, поднятый Бруно Трааверном, прозвучал насмешкой.

— Юмор, — без тени улыбки сказал эксперт Бреслау, — это событие, случившееся невпопад. Падение в лужу, ведро воды, вылитое на голову. Юбка, задранная ветром. Взрыв сверхновой. Вы согласны, господин Ван дер Меер?

Белый Страус вздернул острый подбородок:

— Сколько времени осталось до взрыва?

— Мало. Очень мало.

— В исторических масштабах?

— В любых.

— Безумие солнца связано с безумием Астлантиды?

— Возможно, да. Но согласиться с этим — тоже безумие.

— Совет Лиги? — хихикнул Бруно. — Филиал дурдома…

Вино помогло. Когда он наливал вторую порцию, звон стекла прекратился.

— Иного объяснения у нас нет, — эксперт Бреслау взял пустой бокал, любуясь игрой света в гранях. — Солнце взбесилось, едва астлане впали в массовую эйфорию.

— Совпадение это или нет, — Белый Страус откинулся на спинку кресла, — я не вижу проблемы. Напротив, я вижу решение. План потерпел фиаско? Наплевать. Гибель расы? Идею технологизации выдвинула Помпилия, с них и спрос. Взрыв сверхновой? Считайте это подарком судьбы. Если астлане обречены, какая разница, от чего они погибнут? От голода и жажды — или от взрыва своей звезды?

— Вот, — тихо сказал Тиран. — Вот голос разума.

— Отозвать флот Лиги из системы. Объявить ее запретной зоной. Рисковать жизнями граждан Ойкумены мы не в праве! И ждать, пока вспышка не залакирует остатки проблемы в хлам.

Тиран упрямо смотрел в бокал.

— Браво, маркиз, — улыбка, осветившая лицо эксперта, была весьма сомнительного качества. — Обожаю гуманитариев. Нет системы — нет проблемы. На вашем месте я бы посоветовал то же самое…

— Он бы посоветовал! Знаю я ваши советы! Советчик! — Бруно зациклило на этом, внешне безобидном слове. Крик представителя Ларгитаса вонял спиртным на весь кабинет. — В первый раз вы получили злокачественную опухоль Шадрувана! Что теперь? Вирус Астлантиды? Заражение Ойкумены спорами-убийцами?! Засуньте свои советы…

— Споры? Заражение?

Якоб Ван дер Меер привстал:

— Я чего-то не знаю, господа?

Вместо ответа Тиран протянул руку к пульту.

В демонстрационной сфере полыхнула спелая клубника. Ядовитая высокотемпературная клубника-мутант, плод кошмарного эксперимента, она вращалась, как звезда стриптиза, позволяя зрителям рассмотреть все свои прелести. Рядом с красавицей ползла колонка цифр: размеры, масса, светимость, спектральный класс…

Ягодка впечатляла.

— Вот то, что господин Трааверн назвал «спорами»…

Острый лучик указки ткнулся в ряд округлых зернышек, явственно выпиравших наружу. Зерна-глобулы усеяли всю поверхность клубники. Под ними, в глубине, угадывались новые слои «спор».

— Общее количество этой дряни — свыше ста тысяч. Диаметр каждой — в районе диаметра Острова Цапель. Температура — порядка ста миллионов градусов. Масса и плотность уточняются. О процессах, которые в них протекают, мы не имеем ни малейшего представления…

— О чем мы вообще имеем представление? — Бруно вновь сорвался на крик. Третий бокал был лишним. — О чем?! О дерьме в наших задницах? В наших мозгах?!

Дерьмо, подумал маркиз. Лучшая ягода растет на дерьме.

Ему было страшно.

— Ни о чем, — согласился Тиран. — У нас нет специалистов необходимого профиля. Полагаю, такие специалисты были у астлан. Подчеркиваю: были. Сейчас там обратиться не к кому. А в самом скором времени… Предположим, они все вымрут. От эйфории, голода, помешательства. Все, без исключения. Пара-тройка миллиардов, или сколько их там. Теперь на секунду допустим, что вера материальна. Что они уйдут в солнце стройными рядами. В психованное, налитое гноем солнце, готовое взорваться в любой момент. Что, если оно только этого и ждет? Солнце, а?

Белый Страус вскочил, едва не опрокинув кресло.

— Перезвоните мне утром, — он уже шел к дверям. — В любое время. Я рано встаю. Кажется, я знаю, к кому обратиться.

II.

Солнце стояло в зените.

Плиты скользили под ногами, лизали босые ступни шершавыми языками кошек. Налетел ветер, взъерошил волосы на макушке. В контрасте с ночью, с сумрачным шелестом дождя, день упал на плечи, как махровый халат после купания.

Жарко? Нет, ни капельки.

— Солнце, — Манойя запрокинул лицо к небу. Нагой, расписанный яркими узорами, он стоял в прямом луче света, словно герой фильма на экране древнего кинематографа. — Хорошо-то как… Я и забыл, до чего это хорошо.

В правой руке лейтенант держал нож из черного обсидиана.

— Хорошо, — эхом отозвался Марк.

Ему было плохо, как никогда. Пирамида оказалась слишком высокой. У Марка кружилась голова. Мигрень отступила, сгинула, растворилась во взбитых желтках, медленно текущих с неба. Это пугало до икоты. Марк и не знал, до какой степени он привык к ломоте в затылке, к птенцу, клюющему скорлупу висков. Отсутствие боли казалось противоестественным.

— Это ты здорово придумал, — сказал Манойя.

И поднял нож.

Марк отступил к краю. Идея взять лейтенанта в корсет, в частичное армейское подчинение, сейчас выглядела припадком безумия, каким она, в сущности, и являлась. Дед говорил, что всадник, упавший с лошади, должен сразу вернуться в седло. Повторить трюк, принудить животное к подчинению. Иначе недотепа обречен. Всю жизнь он будет бояться. За шаг до трюка он упадет в своем воображении, а значит, умрет как наездник. Страх, говорил дед. Страх — гость, это нормально. Но страх — хозяин? В таком случае, парень, тебе не останется места в собственном доме.

На черном, бритвенно-остром стекле вспыхнул белый блик. Манойя попробовал лезвие на ногте. Во взгляде его отразилось удовлетворение. Лейтенант знал толк в ножах.

— Не тороплю, — заверил он. — Понимаю.

И не выдержал, вздохнул:

— Хотелось бы побыстрее…

Еще минуту назад Марк был уверен, что сумеет взять Манойю в корсет. Риск? Ущербность решения?! В любом случае, это было лучше, чем ничего. Это хотя бы частично искупало позор Жгуна. Позор Великой Помпилии, не способной воплотить в жизнь своё главное предназначение. Вернуться в седло, выполнить трюк — без блеска, кое-как, но вернуться и выполнить. Размышлять о перспективах, которые открыл бы успех, Марк боялся. Слишком далеко, слишком умозрительно. Строить планы — дело легатов. Задача солдат — выбить врага из окопов, утереть пот и хлебнуть из фляги.

— Держи! — крикнул Манойя.

Марк поймал нож на лету. И запоздало выругался: зачем ловил, дурак! Упав на камень плит, хрупкий обсидиан разлетелся бы вдребезги. Щенок, рявкнул над ухом обер-центурион Кнут. Сопляк! Что за детские игры, боец? Думаешь, здесь не нашлось бы другого ножа?! Это вы тут один на один, а ножей, небось, чертова прорва…

Один на один.

Никогда, ни разу в своей короткой жизни — если не брать в расчет злополучную дуэль с Катилиной — Марк не был под шелухой один. В заснеженной степи, на вершине пирамиды, в объятиях галлюцинативного комплекса — всегда впятером: спаянная полудекурия ипостасей. Пять шлемов с посеребренными гребнями. Пять мечей с рукоятями в виде бараньей головы. Пять чешуйчатых панцирей. Десять калиг, подбитых гвоздями, с тесной шнуровкой голенищ. Даже в начале курса инъекций, смягчающих последствия конфликта клейм, курсант Тумидус выпадал под шелуху в полном составе, строевым укомплектованным подразделением.

Дуэль с Катилиной? Толпы рабов на трибунах? Это случилось в какой-то другой жизни, с другим человеком.

Одиночество.

Он и не знал, как это жутко.

— Давай, — еле слышно попросил Манойя. — Ну давай же…

— Не могу, — прохрипел Марк. — Не хочу.

— Ты же астланин. Должен понимать…

— Я помпилианец!

Вопль жалко взлетел над пирамидой и упал, сбитый влет. Заскакал вниз по ступеням; порван в клочья, скрылся в буро-зеленой шевелюре джунглей.

— Ну что за глупости?

Казалось, лейтенант уговаривает ребенка. Вот каша, вот ложка: за маму, за папу… Узоры на лице Манойи кривились в жалостливой гримасе. Маска демона, умирающего от сочувствия к грешнику.

— Пожалуйста. Я тебя очень прошу…

Сейчас я его зарежу, понял Марк, холодея. Как астланин — астланина. Со всем, значит, пониманием вопроса. Я вскрою ему грудную клетку. Выну сердце. Здесь, на вершине пирамиды, под палящим солнцем. А там, во дворе представительства, он ляжет рядом с утилизатором, придавив телом неудачно брошенный окурок. Ночью, под шум дождя. Грудь Манойи раскроется сама собой, как шкатулка с сюрпризом. Щелкнут, переламываясь, ребра. Края раны разойдутся в стороны. Обнажится сердце, пульсирующее в ритме абсолютного счастья.

Я отправлю его в солнце — и вернусь во двор. Сяду на лавочку, закину ногу за ногу. Буду смотреть, как вторичный эффект Вейса воплощается в будни Ойкумены. Потом пойду спать. Пожалуй, даже оставлю сообщение дежурному, что во дворе надо прибраться. Потому что астланин может отправить астланина в солнце и остаться в живых, а помпилианец, сделав то же самое, погибает с выжженным мозгом.

— Нет!

Нож разбился о плиты. Градом брызнули черные осколки. Каждый нашел цель, вонзился в небо, солнце, пирамиду, людей на ее вершине. Дробились смыслы. Стеклянный, мир распадался на части.

— Лучше бы ты меня убил…

Было неясно, кому принадлежит реплика. Фейерверк гас, калейдоскоп выцветал. Хлопья пепла кружились в блеклом хороводе, словно тела-ледышки в мертвых глубинах космоса.

— Лучше бы ты…

Шепот смолк последним.

III.

Корабли набирали разгон, спеша удрать в РПТ-маневр. Эскадры Лиги бежали: галеры помпилианцев, «паутинные» рейдеры вудунов, многогранники гематрийских крейсеров, корветы Ларгитаса. Россыпь брызг металла, всплеск от булыжника, плюхнувшегося в горячий расплав, они неслись прочь, к орбитам внешних планет, в открытый космос. За ними билось в приступе отчаянной стенокардии больное сердце Астлантиды.

Пульс учащался. Толчки плазменной крови становились мощнее, грозя разорвать звезду изнутри. Багровое сияние перешло в ярко-алое, налилось рыжиной, просветлело, обернулось сугробом первого снега. Когда полыхнул весь спектр, затмив сияние звезд-соседок, термоядерная топка распахнулась с убийственной скоростью, без жалости накрыв планетную систему, и расширилась дальше на десятки парсеков. Казалось, вспышка сверхновой пожирает время и пространство, желая поглотить, переварить мироздание в огненном брюхе.

Инфаркт миокарда звёздной системы.

Бо́льшая часть кораблей успела уйти в гипер, ускользнув от испепеляющей волны. Те, кому не повезло, сгорели мошками в пламени свечи. Вдогонку плазменный шар изверг из себя армаду пылающих спор, солярных зародышей величиной с небольшую планету. Вселенная содрогнулась. Безумный коктейль из гравитационных и магнитных полей колоссальной напряженности, потоков частиц и жёсткого излучения, подобно кислоте, прожигал в континууме рваные дыры, червоточины, «кротовые норы». Споры ныряли в них, сокращая до нескольких часов путь, который в ином случае занял бы десятки тысяч лет.

Инфернальные бутоны раскрывались во всех уголках пространства, извергая тучи спор. Словно притягиваемые магнитом, те устремлялись к ближайшим звездам. К солнцам обитаемых и пустынных миров.

…зарево вставало над Ойкуменой. Космос переставал быть пустотой, наполняясь жизнью, чуждой и пугающей. Мрак выцветал, бледнел; как болезнь, подхватывал оттенок пурпура, обнажал золотые жилки. Медленно, словно нехотя, звезды начинали пульсировать. Выбрасывали багровые нити, тянули сеть сосудов от солнца к солнцу, формируя кровеносную систему галактики…

Якоб Ван дер Мейер проснулся от собственного крика.

Темное небо за окном. Искры далеких звезд. Сумрак комнаты. Гостевые апартаменты, вспомнил Белый Страус. Я на Тишри, в представительстве Великой Помпилии. Я еще не помню, как сюда попал, но сейчас вспомню. Обязательно вспомню. Это будет легче, чем забыть кошмар.

Он утер испарину, выступившую на лбу.

Память возвращалась. В такси, назвав адрес, он набрал на коммуникаторе номер доктора Лепида. К счастью, доктор не спал. Тон его ясно выражал все, что доктор думает по поводу поздних звонков. Да, Изэль Китлали — в прошлом начальник научной части Центра энергокосмических исследований. Астланского Центра, какого же еще. Задать ей пару вопросов? Это срочно? До утра не потерпит? Черт бы вас побрал с вашей спешкой. Как консультант при члене Совета Лиги, вы имеете на это право. Но сначала вы должны изложить суть ваших вопросов мне. Что?! Это невозможно. Я категорически запрещаю вводить госпожу Китлали в курс того, что происходит у нее на родине. Я гарантирую нервный срыв. Она замкнется… Ее мнение? Чисто теоретически? Без реалий? Мне надо проконсультироваться. Уже летите? Жду вас.

Доктор встретил маркиза в холле.

— Разрешение получено, — Лепид хмурился, кусал губы. — Но госпожа Китлали…

Устав от болтовни, маркиз пошел напролом:

— Ищете повод отказать?.

— Нет. Просто она легла спать.

— Разбудите.

— Она легла спать не одна.

Это был удар ниже пояса. Маркиз чудесно понимал, кто спит в постели госпожи Китлали, и не желал лезть на рожон. Марк — славный мальчик, но волка с руки не кормят.

— Обождите до утра, — Лепид сменил гнев на милость. — У нас есть где принять гостя. Держите ключ-карту. Спокойной ночи, маркиз.

Увы, пожеланию доктора не было суждено сбыться.

Гоня прочь воспоминания о кошмаре, Белый Страус прошлепал босиком в ванную. Идея зажечь свет наткнулась на глухой протест невроза. В темноте маркиз ушиб колено о косяк двери и согласился на компромисс: включил люмополосу над зеркалом. Принять душ? Он сполоснул лицо холодной водой, и все.

«Больше не засну. Хоть убей, не засну».

Вернувшись в гостиную, он хлебнул из графина, прямо из горлышка. Выглянул в окно: парк мерцал россыпью «светлячков». Покачался с пятки на носок, наслаждаясь мягким ворсом ковра. Бежать, вздохнул маркиз. Какого черта я здесь делаю? Бежать к дикарям, к людоедам; Кутха, Каутли, Ломбеджи, Кемчуга. Там мое место. Там моя работа. Остров Цапель — скверный вольер для страусов, особенно белых.

Хотелось сунуть голову в песок.

Мучил никотиновый голод. Вряд ли комендант представительства устроил бы гостю скандал, пусти тот струйку-другую дыма прямо в апартаментах. К сожалению, маркиз терпеть не мог спать в прокуренном жилье. Климатизатор? Вентиляция? Дома у Якоба Ван дер Меера имелась личная курительная комната, отделенная от остальных помещений шлюз-тамбуром. Своего рода пунктик, чего уж там.

Рубашка. Брюки. Мягкие тапочки.

Маркиз вышел в коридор. Тени следовали за ним. Ступеньки. Лестничная площадка. Ступеньки. Маркиз сосредоточился на простых действиях: ровно ставить ногу, придерживаться за перила… В юности, по неосторожности упав с лестницы, он заработал перелом руки и сотрясение мозга. С тех пор Ван дер Меер относился к лестницам с большой осторожностью, как к диким, всегда готовым на каверзы зверям. Предпочитая лифты, он время от времени заставлял себя ходить по ступенькам. Вверх. Вниз. Чтобы увериться: он не боится.

Просто осторожен.

Первый этаж. Подошвы тапок шаркают по гладким плиткам пола. В тишине кажется, что звук разносится по всему зданию.

Коридор пересекла тень. Шаги. Шлепанье босых ног. Из-за поворота выбрался обер-центурион Тумидус: как и Белый Страус, в рубашке и брюках, только босиком. Он напоминал сомнамбулу. «И кто же, — удивился маркиз, — спит в одной постели с госпожой Китлали?» Пустой взгляд скользнул по Ван дер Мееру, с отменным равнодушием отвалил в сторону; вернулся обратно. Марк остановился, покачиваясь. В глазах молодого человека возникла некая осмысленность, которая испугала маркиза до дрожи в коленях.

Белый Страус хотел поздороваться, и не смог.

Не двигаясь с места, Марк Тумидус в упор смотрел на Якоба Ван дер Меера. Так рассматривают вещь. Возможно, канат, брошенный пловцу, обессиленному бурным морем, или пятак, подвернувшийся нищему попрошайке под ноги, или нож, о котором безумец мечтал днем и ночью, но все равно вещь, предмет, нечто без души, разума, чувств, желаний — и уж конечно без такой ахинеи, как права человека.

IV.

Серое небо. Низкое небо.

Плоский блин над плоской землей.

Небо давило, вынуждало горбиться. Холодные ладони ветра брали затылок, как мяч, вжимали голову в плечи. Из мглистой мути рождались снежинки: мелкие, колючие. Касаясь лица, они не таяли, а царапали кожу льдистыми зубцами. Земля превращалась в застиранную простыню из ночлежки: грязно-белая рвань.

Степь от горизонта до горизонта. Редкие проплешины заросли́ неопрятной щетиной. Шорох сухой прошлогодней травы был похож на кашель умирающего. Лицо секла снежная крупа. Это сон, подумал маркиз. Вторая серия кошмара. Пульс солнца, кровавые жилы, оплетающие Ойкумену — они дали мне передышку. Разрешили поверить, что я проснулся, умылся, что все позади. И вернулись, сменив обличье. Надо проснуться по-настоящему. Черт побери, так сдохнешь во сне, от инсульта, и никто не поможет, кроме похоронного бюро…

Грубые руки схватили его. Не ветер или холод — руки, в реальности которых можно было не сомневаться. Две? Четыре? Больше?! Ван дер Меер начал кое-что понимать, путаясь в выводах, как заяц в силках.

— Вы с ума сошли!

Его волокли спиной вперед.

— Отпустите меня немедленно!

Четверо легионеров. Древние варварские доспехи. Открытые шлемы: гребни в серебре, султаны из конского волоса. На поясах — мечи в ножнах, обитых жестью. Пятый одевался иначе, чем солдаты, тащившие Белого Страуса к деревянному щиту.

— Стойте! Это ошибка!

Пятый — кожаные штаны до колен, лохматая безрукавка, фартук кузнеца — калил железный прут в первобытном горне, сложенном из кое-как пригнанных обломков дикого камня. Время от времени он качал ножные мехи, и пламя в горне начинало гудеть, а в небо летели редкие блеклые искры.

Легионеры прижали Якоба Ван дер Меера к шершавой плоскости щита. У них, вне сомнений, имелся большой опыт по части привязывания. Пеньковая веревка хуже наждака ободрала живот. В запястья и щиколотки вцепилось мерзлое железо.

Кандалы?!

— Руки прочь, уроды!

С деловитым лицом Марк Кай Тумидус, обер-центурион ВКС Помпилии, проверил крепления оков. Второй Марк Кай Тумидус сдвинул узел к ребрам. В ухо дышал третий Марк Кай Тумидус, ждущий на подхвате. Четвертый без дела глазел на степь. Кузнец провернул в горне прут и кивнул: еще чуть-чуть, и будет в самый раз.

Марк Кай Тумидус брал Якоба Ван дер Меера в рабы.

— Марк!!! Ты меня слышишь?

Никогда раньше Белого Страуса, гражданина Ларгитаса, не накрывало вторичным эффектом Вейса. Такое происходит только с энергетами. Ну да, еще с рабами помпилианцев.

— Прекрати! Тебя будут судить!

Степь. Горн. Клеймо.

— Ты сядешь в тюрьму! Ты этого хочешь?!

Этому равнодушию было место в музее. Полное, абсолютное, безграничное. Марк прекрасно слышал маркиза. Он просто не видел в нем человека. Какой смысл в визге пилы, грызущей дубовый брус?

«…знаете, как вы орудуете кнутом? Деловито, умело; равнодушно. Вы работаете с ботвой, а не издеваетесь над людьми. Увидь вы ботву во мне, и я не сумею вас обидеть самыми дикими предложениями…»

Во рту пересохло. Чудом маркиз ухитрился собрать немного слюны. Плевок угодил легионеру в щеку, сполз ниже, к углу рта. Легионер утерся, не изменившись в лице. Отступил на шаг, оценил сделанную работу: порядок.

— Тебя сошлют на урановые рудники! Расстреляют!

Бесполезно. Хоть всего себя расплюй.

— Развяжи меня, и я буду молчать!

«…эволюция научила вас видеть в человеке раба, но лишила возможности видеть в рабе человека. Вы не в силах это изменить…»

Не достучусь, с отчаянием понял Ван дер Меер. Проще договориться с каннибалом, львом, флуктуацией континуума. Вся природа расы против меня; природа, устроенная так, что симбиоз между рабом и рабовладельцем возможен, а договор — нет.

Было страшно до икоты, до колик в желудке.

Марки расступились, встали по бокам, образовав живой коридор от щита с распятым маркизом к горну. Прут вынырнул из огня. Плоская нашлепка клейма ярко рдела. Ближе к «ушку» рукояти металл тускнел: сизое, серое, черное… Кузнец поднял прут над головой, как трибун — жезл на параде, и направился к Белому Страусу. Логика, закон, страх наказания, нормы общежития, симпатии и антипатии — все утратило значение. Голая психофизиология, рефлекс, закрепленный в процессе эволюции сотнями поколений: помпилианец шел клеймить раба.

Взорвись солнце — это ему бы не помешало.

Четыре шага до щита.

Три.

Два.

Серый цементный блин над головой дал трещину. В разлом ворвался луч солнца, прямой и острый, как игла. Как мушка в янтаре, кузнец плыл в косом столбе света: золото и пурпур. Марк споткнулся, едва не упал; запрокинул лицо к небесам. Он смотрел на солнце, не моргая. Во взгляде читался вопрос, на который Марк, пожалуй, вряд ли ждал ответа. Кожа обер-центуриона Тумидуса побледнела, на лбу и щеках проступили узоры, похожие на давнюю, полустертую татуировку.

Узоры, вспомнил маркиз. Я видел их на записях, пересланных с Острова Цапель!

— …Клод предполагает, что астлане ментально связаны между собой. Астлантида далеко; на Тишри вас двое — вы и Изэль…

— Захлопни пасть. Нашел астланина! Я помпилианец. Понял? Скажешь еще хоть слово…

— Вы помпилианец. Я вижу. Но я знаком с показаниями Изэли. Она считает иначе. Почаще заходите к ней, Марк. У вас болит голова, когда вы вместе?

— Марк, вы совершаете ошибку.

Слова давались с трудом. Клокотали в горле, царапали язык. Задушенным змеиным шипением срывались с губ. Марк слушал. Все Марки слушали. Кажется, они слышали.

Якоб Ван дер Меер говорил по-астлански. Он очень старался не кричать.

— Я — человек, Марк. Свободный человек.

Недоумение. Недоверие. Морщины на лбах.

— Не нужно меня клеймить. Вы нарушаете закон.

Главное, успеть. Убедить, отговорить, пока тучи вновь не сошлись, отсекая спасительный луч солнца. Строить фразы на чужом языке: проще, как можно проще. Вернуться к обращению на «вы»: проклятье, оно сейчас уместнее, чем когда бы то ни было…

— Зачем вам раб, Марк? Зачем вам проблемы?

Марки переглянулись. Каленое клеймо потекло, меняя форму, налилось стеклистой чернотой острых сколов. Марки попятились. Прут обрел прежний вид. Полудекурия Тумидусов отступила еще на шаг. Ледяной ветер задул пламя в горне. Ослабела веревка, стягивавшая торс Белого Страуса. Звякнули оковы.

Тучи сомкнулись.

V.

Он вскочил, как юноша, как солдат по тревоге.

Свободен!

Адреналин хлестал из ушей. Хотелось бежать сломя голову, куда угодно, пешком через весь космос, лишь бы подальше отсюда. Минутой раньше он валялся кучей дерьма в коридоре, а Марк свернулся калачиком рядом, ближе, чем хотелось бы, и рука обер-центуриона Тумидуса лежала на груди Якоба Ван дер Меера, как если бы спящий Марк обнимал любовника.

Будучи убежденным поклонником женщин, маркиз ничего не имел против гомосексуальных связей, если они не затрагивали его лично. В экспедициях он спал с кем угодно, бок о бок, в обнимку, лишь бы согреться. Но от одного вида Марка, не говоря уже о прикосновении, его трясло.

Рубашка промокла от пота. Мышцы болели так, словно маркиз за день вспахал гектар поля, и не пахарем, а быком. Между бровями горел фантомный ожог: казалось, туда впечатался раскаленный пятак клейма. Из коленей убрали кости и хрящи, взамен напихали ваты, сбрызнули водой и велели: «Смирно!» Взгляд Ван дер Меера — взгляд человека, забросанного гнильем у позорного столба — шарил по стенам: камеры! Да нет, ерунда. Откуда в коридорах жилого корпуса камеры наблюдения? Зачем?! Пустая трата средств… Он не сразу понял, что самый зоркий объектив не зафиксировал бы ничего экстраординарного. Самый чуткий микрофон спасовал бы перед тишиной. Степь, снег, клеймо, вопль, рвущий глотку — все это происходило там, куда технике хода нет. Ну, стояли двое в коридоре. Молчали; упали, легли отдохнуть. Пьяные, наверное. Заподозри дежурный неладное, тут было бы не продохнуть от врачей.

Слава богу, подумал маркиз, убежденный атеист.

«Вызови охрану, — сказал себе Якоб Ван дер Меер, верный слуга этнодицеи, благородной науки о правах народов. — Сделай заявление. Они не смогут спустить это на тормозах, даже если захотят. Нападение на гражданина Ларгитаса в тишрийском представительстве Великой Помпилии. Попытка захвата в рабство. Заявлению дадут ход. Мерзавца изолируют, отдадут под суд. Нет, он военный, его отдадут под трибунал. Назначат психиатрическую экспертизу, объявят невменяемым, запрут в дурдом. Полетят головы: кто-то же признал его годным к военной службе? Иди, болван, пиши заявление, жалуйся. Или просто кричи: прибегут, как миленькие…».

«Кричи, — согласился Белый Страус, приятель людоедов, сотрапезник коллекционеров сушеных человеческих голов. — Кричи громче, иначе не поверят. Подавай на моральный ущерб: разбогатеешь. Что же ты? Язык отсох?!».

Маркиз присел на корточки, ухватил Марка подмышки. Белый Страус не был слабым человеком, как могло показаться на первый взгляд, но подъем дался ему большой кровью. Так он в молодости таскал борцовский манекен, тяжелей себя на полкатегории, а тренер покрикивал: «Сопли подбери! Подсед, скручивание… Рывок!» Руки обер-центуриона Тумидуса болтались, путались: манекен, честное слово, манекен, и руки на стропах. Когда Марк повис на маркизе, будто пьяница, Белый Страус выдохнул с облегчением — и чуть не упал во второй раз.

— Лифт, — прохрипел он. — Будь благословен, лифт…

До лифта оставалась целая вечность.

«К Изэли, — злость спасала, придавала сил. Кислотой растворяла воспоминания о деревянном щите и каленом железе. — Затащу дурака к госпоже Китлали. Под теплый бочок, в мягкую постельку. То-то радости будет…» Даже у себя, в тишине гостевых апартаментов, сгружая ношу в кресло, маркиз подогревал кровь этим, утратившим актуальность, наркотиком: «Ляжем баиньки втроем. Госпожа Китлали с пышными сиськами. Красавец офицер с длинным клеймом. Светило науки с принципами. Групповой секс, смертельный номер. Спешите видеть!..».

«Alles!» — щелкнул кнут-невидимка.

— Сволочь ты. Сукин сын…

Ван дер Меер присел перед Марком на корточки. Вслушался: дышит ли? Он прочел сотни работ о клеймении, и теория сильно проигрывала практике в смысле ярких впечатлений. Наука ничего не говорила о рабовладельцах, падающих в обморок. Неудачная попытка взять кого-то в рабство, и бац! — лежишь мешком. Может, им нельзя добровольно останавливать клеймение? Ломать рефлекс? Маркиз не видел ни одной причины, согласно которой обер-центурион Тумидус, здравомыслящий молодой офицер, решился бы на откровенное безумие, ставящее крест на всей его карьере. Это не значило, что причины нет. Мало ли чего мы, слепые кроты, не видим…

— Помпилианец, — внятно сказал Марк.

Он по-прежнему был без сознания.

— Я в курсе, — кивнул маркиз.

— Помпилианец. Настоящий.

— Да уж. Прочувствовал до печенок.

Присутствие Марка выводило Белого Страуса из равновесия. Он еле сдерживался, чтобы не выбросить парня из номера. Запереть двери, спрятаться в ванной; пустить воду, сесть под душ… Маркиз считал себя человеком с опытом. Сегодня его опыт расширили до границ, за которыми начинались выжженные пустоши.

— У вас есть коммуникатор? — спросил Марк.

Ван дер Меер, как ни старался, не мог понять: очнулись господин рабовладелец или по-прежнему пребывают за гранью добра и зла?

— Есть? — упорствовал Марк, зажмурившись так плотно, что веки казались сросшимися, а скулы от напряжения поехали вверх. Речь его напоминала монолог человека, сражающегося с острой болью. — Свой я оставил у Изэли…

Запнувшись, он поправился со смущением:

— У госпожи Китлали.

— Держите.

В отличие от голоса, рука Марка не дрожала. Сто один, отметил Белый Страус, глядя, как Марк набирает номер. Зачем ему сто один? Нужен врач?!

— Дайте полицию, — активировать сферу Марк раздумал, ограничившись аудиосвязью. — Я хочу сделать заявление. Я хочу сдаться. Только что я напал…

Ван дер Меер ударил ногой, не тратя времени на то, чтобы нагнуться к креслу. Хлестнул наотмашь: так дают пощечину тыльной стороной ладони. Ребро стопы угодило Марку по запястью. Уником вырвался из пальцев, стукнулся о потолок, по дуге отлетел в угол, к стене, и лег на пол.

Рядом приземлился тапок маркиза.

— Хороший аппарат, — сказал Белый Страус. — Крепкий. Без проблем падает на бетон с двадцати метров. Я брал его специально для экспедиций. Если что-то сломалось, вы купите мне новый.

— С кем я говорю? — поинтересовался уником.

Маркиз поднял аппарат:

— Меня зовут Якоб Ван дер Меер. Гражданин Ларгитаса.

— Вы свидетель?

— Я вроде как пострадавший. Извините за беспокойство, случилась ошибка. Товарищ перебрал лишнего. Мы уже разобрались, инцидент исчерпан.

Щит, вспомнил он. Железо пальцев. Железо оков. Железо клейма. Подбородок Белого Страуса затрясся, как у старухи на чужих похоронах: внезапно, без видимой причины. Он боялся, что у этих воспоминаний острые зубы. Острые зубы и долгая жизнь.

— Вы уверены?

— В чем?

— Что инцидент исчерпан?

— Абсолютно. Не имею на этот счет никаких сомнений.

— Идиоты, — с гематрийской бесстрастностью сказал уником. — Вероятность семьдесят два и шесть десятых процента.

Связь прервалась.

Марк смотрел на маркиза, вжавшись в спинку кресла. Взгляд его был взглядом волка, угодившего в капкан. На всякий случай Ван дер Меер отошел к окну. Он прекрасно понимал, что расстояние его не спасет. Логика подсказывала: Марка не следует опасаться. Вторая бомба вряд ли упадет в воронку от первой. Но тело действовало само, вопреки логике.

В его глазах нет паники, отметил маркиз. В позе нет затравленности или обреченности. Хищник оценивает ситуацию, прикидывает варианты, готов действовать. Атаковать, отгрызть лапу, сдаться, покончить с собой — любое действие станет результатом трезвого расчета. Обер-центурион Тумидус изучает проблему, как ботву, распятую на щите — без лишних эмоций. А я даже не знаю, как зовут эту проблему.

— Зачем? — маркиз закашлялся.

Марк молчал.

— Зачем вы пытались меня заклеймить?

— Не спрашивайте.

— Вы сошли с ума?

— Не спрашивайте. Я не отвечу.

— Почему?

— Не имею права.

— Какое, к чертям собачьим, право?! Вы чуть не сделали меня рабом!

— Сдайте меня в полицию. Так будет лучше.

— Откуда вы шли?

Вопрос был задан по-идиотски — вероятность идиотизма очень точно, до десятых долей процента, обозначил диспетчер службы «сто один». Но Марк понял и даже ответил:

— Мы курили с Манойей. Там, во дворике.

— Вы же не курите!

— Какая разница? Сдайте меня в полицию. Я требую.

— Вот! — дав волю чувствам, Ван дер Меер сунул под нос упрямцу туго скрученный кукиш. — Выкуси! Ты мне должен, придурок! Ты мне так должен, что я из тебя всю душу выну… Отвечай! Что ты делал во дворе с Манойей Илхикаминой?

— Мы курили.

— И после третьей затяжки ты решил взять меня в рабы?!

— Я виноват. Готов понести заслуженное…

— Неси! Отвечай на мои вопросы! Ты курил с Манойей. Потом ты решил взять меня в рабы. Что у вас произошло? Ты ведь не хотел взять в рабы именно меня, Якоба Ван дер Меера! Тебя устроил бы любой не-помпилианец… Главное — срочно, немедленно. Но здесь — ваше представительство, здесь сплошные помпилианцы. А тебе нужно было сразу, без отлагательств. Вот ты и шел, весь на психе… Ты следишь за моими рассуждениями?

— Я сейчас уйду. Вы меня не остановите.

— Уходи! А я пойду за тобой! Я буду орать на весь корпус! Ты сказал: «Помпилианец…» Ты еще валялся в кресле, как куль дерьма, а уже давил на главное: «Помпилианец. Настоящий…» Ты хотел подтвердить себе, что ты помпилианец? Что способен клеймить? Ты что, пытался заклеймить Манойю и не смог?!

— Я ухожу, — Марк встал.

— Оставайтесь в номере, — велела госпожа Зеро. — Я уже лечу.

— Что?!

— Ничего. Скоро буду.

Якоб Ван дер Меер замотал головой. Он боялся, что сошел с ума. Заразился от Марка. Последствия клеймения, нервного стресса — галлюцинации, на манер вторичного эффекта Вейса.

— Не шалите без меня, — мрачно добавила старуха.

Ее голос звучал с эстампа, украшавшего стену: летний полдень, подсолнухи в глиняной вазе, третий подсолнух справа.

VI.

— Вломилась ко мне в номер, — проворчал Бруно Трааверн. Колобок блестел, лоснился, приплясывал на тоненьких ножках. Было трудно понять, раздражен он всерьез, прячась за ширмой клоунады, или просто так демонстрирует свой восторг от происходящего. — В неглиже, да. Жуть! Почтенная дама, и в таком виде. Вытащила из постели чуть ли не за… Вот-вот, мамой клянусь. Плясала над душой качучу, застегивала мне ширинку. Ругалась на трех языках. Будь проклят день, когда я поселился в одной гостинице с этой фурией!

— Хочешь покоя, — отрезала старуха, — селись в своем представительстве. Хочешь девок в отель водить…

— Ну уж сразу девок! Всего одна-то; ну, две…

Маркиз стоял у окна, глядя в темноту. В шабаш он не вмешивался. Тесно, думал маркиз. Нечем дышать. Слишком много народа. Слишком много проблем. Белый Страус не удивлялся пришествию госпожи Зеро с верным Мамерком. Дежурный по корпусу, умница с реакцией снайпера, дал знать начальству сразу, едва обер-центурион Тумидус и Якоб Ван дер Меер столкнулись в коридоре первого этажа. Переключил камеры на коммуникатор старухи: звук, изображение. Кретин, обругал себя маркиз. Это ты не в состоянии определить со стороны, на глазок, кто кого клеймит. Стоят двое, молчат; падают, встают. А это помпилианцы, у них индикатор в крови. Едва Марк взял тебя за шкирку, ботва ты этакая, дежурный уже криком кричал: ЧП! Караул! Клеймят без спросу ларгитасского гражданина! И где? — в имперском представительстве на Тишри… Если говорить о скорости реакции, госпожа Зеро дала дежурному сто очков форы. Выдернуть за компанию представителя Ларгитаса в Совете Лиги, ходячий дворец полномочий — ход, достойный гения. Лояльность, отметил маркиз. Она продемонстрировала нам свою лояльность. Подчеркнула: я в безопасности. В присутствии Бруно Трааверна никто и пальцем не тронет господина Ван дер Меера. Захоти господин Ван дер Меер жаловаться — лучшей кандидатуры, чем Бруно, не сыскать.

«Он пытался заклеймить Манойю. Он не смог. И кинулся на меня — за подтверждением, что он настоящий помпилианец. Марк, это ты, лично ты не сумел взять Манойю в рабство? Или вы, помпилианцы, вообще не способны заклеймить астланина? Почему?! Проклятье, это меняет дело…».

— Вы сильный человек, маркиз, — старуха подошла ближе.

Она нутром чуяла дистанцию, остановившись на той черте, за которой у Ван дер Меера начиналась неконтролируемая паника от близости помпилианца. Маркиз знал, что расстояние не играет роли, что для клеймения это не фактор, но живот скручивало судорогой, словно легионер туже затянул узел лохматой веревки, а между бровями начинал гореть ожог-фантом.

— Вы очень сильный человек. Другой на вашем месте уже бежал бы отсюда сломя голову. Возможно, покинул бы Тишри. Трое помпилианцев в одной комнате с вами… Я удивлена, как вы это выдерживаете. Я восхищаюсь вами. Поверьте, это не лесть.

Маркиз пожал плечами:

— Я бы сбежал. Но господин Трааверн загораживает мне дверь.

— Я могу быть вам полезна?

— Да. Прикажите вашему рабохвату отвечать на мои вопросы.

— Рабохвату, — хмурясь, повторила госпожа Зеро. — Я понимаю вас, маркиз. Вы намеренно обостряете ситуацию. В резкой форме напоминаете мне о случившемся инциденте, о том, что я у вас в долгу. Извольте, я честно расплачусь. Обер-центурион Тумидус!

— Я!

Марк вытянулся по стойке «смирно».

— Вам был задан вопрос: пытались ли вы заклеймить Манойю Илхикамину? Если да, то с каким результатом? Приказываю отвечать!

— Я, — Марк набычился, словно намереваясь забодать Белого Страуса насмерть, — предпринял попытку взять Манойю в корсет. Попытка не удалась. В результате стресса я совершил покушение на господина Ван дер Меера.

— В корсет?

Похоже, ответ шокировал не только ларгитасцев, но и помпилианцев.

— Координирующая сеть, — пояснила госпожа Зеро в ответ на недоуменный взгляд маркиза. — Армейская система координации подразделений. Ослабленный вариант клеймения: до десяти процентов максимум.

— Эту сеть что, можно набросить на любого?

Судя по тону, Бруно Трааверн искал виноватого. Я, говорил весь облик представителя, тоже вам не железный. Судьбы народов кого хочешь укатают. Особенно если поднять среди ночи и тащить черт знает куда.

— Нет, — прежде чем отвечать, Марк дождался разрешительного жеста старухи. — Только на помпилианца.

— Любого?

— Нет. Нужна специальная подготовка.

— Почему?

— Без подготовки возникает конфликт клейм.

— Это опасно?

— Да. Есть шанс скатиться в дуэль.

— Почему же вы решили, что у вас получится надеть корсет на Манойю? Он ведь астланин?! Пленный?!

— Астланин. Но уже не пленный. Его освободили.

— Освободили… — эхом откликнулся маркиз.

Добившись цели, он вдруг утратил интерес к ответам Марка. Морщил лоб, кусал губы; короче, демонстрировал одержимость идеей-фикс. Госпожа Зеро косилась на маркиза с явным раздражением: старуха ждала, что допрос поведет Ван дер Меер, которому она задолжала за инцидент с клеймением, а никак не Бруно Трааверн.

— Так почему же? — упорствовал Бруно.

— Этот их «честный плен», «малый плен»… Аналог нашего корсета? Я попробовал…

— И потерпел крах. Тогда вы сорвались и кинулись клеймить первого, кто попался вам под руку. Понимаю; чисто теоретически, но понимаю. Но зачем вам вообще понадобилось брать астланина в корсет?

— Освободили, — повторил Белый Страус.

Он говорил громче и настойчивей, чем в первый раз.

— О чем вы, маркиз?! — рявкнул Бруно.

— Освободить! Марк, ты гений! Освободить!

— Истерика? — предположил лысый Мамерк. — Вызвать врача?

— Освободить! Всех! Весь Остров Цапель!

— Каким образом?

— Как этих пленных!

— Ерунда, — буркнул Мамерк. — Цирк. Объявить: «Война окончена, все свободны!» — и жизнь наладится?

— Наладится! Объявить так, чтобы дошло до каждого. Оставить систему, вывести эскадры. Пусть режут друг друга — плевать! Мы выведем эскадры, они выйдут из эйфории…

— …и их накроет всепланетный кумар.

— Мамерк! — возмутилась госпожа Зеро. — Что за лексикон?!

— От Добса нахватался, — сконфузился лысый. — Пока я брал у него подписки… Он болтал, как заведенный. Ну, я и заподозрил, что он под дозой. Устроил ему выволочку: как, мол, ты собирался работать в таком состоянии?! А он: фигня, оп-ди-ди. Это тяга, я под ней хоть сутки вкалывать могу.

— Тяга?

— У наркомана есть три стадии. Приход — эйфория, яркая и мощная. Она переходит в тягу — лёгкий приятный кайф, который может тянуться довольно долго. Потом наступает ломка, она же кумар — наркотическое похмелье…

— Пленные ломку пережили, — маркиз откачнулся от окна. Поглощен очевидностью решения, он забыл, что вокруг помпилианцы. — Да, депрессия. Но они, по крайней мере, не забывают есть и пить! А их, извините, приход тянулся три месяца! Чем скорее мы освободим астлан, тем быстрее они вернутся к нормальной жизни. Депрессия? Переживут! По крайней мере, бо́льшая часть.

— Нагуали, — сказал Марк.

Они были совсем разные: пожилой ларгитасец, маркиз этнодицеи — и обер-центурион Великой Помпилии, офицер абордажной пехоты. Они были очень похожи. Что объединило их: инцидент с клеймением? Манера изъясняться? Словно в ответ на последнюю реплику, дверь приоткрылась, и в комнату проскользнул Катилина. По-хозяйски оглядел помещение, блаженно жмурясь, потерся о ноги хозяина и улегся рядом, урчанием одобрив качество ковра: «Молодцы. Постарались для меня. Хвалю…».

— Что — нагуали? — спросил Мамерк.

— Астлане попали на Тишри без нагуалей. На Острове Цапель нагуали помогут астланам быстрее прийти в себя.

— Тяга! — заорал Бруно Трааверн, воплощение здравого смысла. Толстые щеки побагровели, нос сделался сизым. — Приход! Нагуали! А солнце? Солнце, мать ее за ногу, Астлантиды?!

VII.

В коридоре, дождавшись, пока все остальные уйдут вперед, старуха придержала Марка за рукав:

— Корсет и Манойя. Манойя и корсет. Рапорт. Мне лично. Во всех подробностях. Все соображения. Гипотезы. Догадки. Фобии детства!

— Слушаюсь!

— Сейчас — метеором в студию. Мамерк уже будит Добса: делать тебе имидж.

— Так точно!

— Сразу после записи — рапорт.

— Есть!

Марк попытался щелкнуть каблуками, забыв, что он босиком, развернулся через левое плечо и умчался переодеваться. Его ждал мундир капитан-командора ВКС Лиги. Его ждал Игги Добс.

Его ждал рапорт.

КОНТРАПУНКТ. МАРК КАЙ ТУМИДУС ПО ПРОЗВИЩУ КНУТ. (Спустя некоторое время). «Тебе хорошо, — слышу я отовсюду. — Свободный человек, репетируешь свои репризки. Хочешь — на батуте скачешь, хочешь — в творческом поиске. Шлепнулся на жопу, получил в кассе гонорар. Клоун! А тут ходи на работу, от сих до сих. Терпи дурака-начальника. Захлебывайся в рутине. Аванс, зарплата; обеденный перерыв, сверхурочные. Отпуск зимой. Тебе хорошо…» А я и не спорю. Мне хорошо. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Вы — свободные люди!

Поворачивали головы. Трудно, медленно; казалось, шеи заржавели. Всматривались. Прислушивались. Во взглядах гас лихорадочный блеск. Румянец сползал с запавших щек. Улыбка оставляла губы: сухие, обметанные коростой. Рассудок включался с трудом: так встает человек с глухого похмелья. Где я? Кто я? Вчерашний карнавал — оборотень. Сдирался цветастый фантик, конфета горчила, била в мозг глухой мутью.

— Ваша свобода ничем не ограничена!

Гасло солнце. Скрывалось за тучами. Отрубленной головой падало за горизонт, в корзину темноты. Кипящий свинец пожирал остатки света. Золото, пурпур; рвань, дерюга, грязь. Пылинки, еще миг назад плясавшие в луче, сворачивали танец. Качались, надышавшись дурманом сумерек, искали опоры. Не найдя, шли на дно, тонули в омуте бесконечного вечера.

Нет солнца. Для нас — нет.

И для вас тоже.

— Мы уходим! Оставляем систему! Вы свободны!

По улицам брели нагуали. Пумы, ягуары, оцелоты. Выбирались из подвалов, спускались с чердаков. Протискивались между прутьями сточных решеток. Прыгали на асфальт из растворенных окон. Тощие: ребра наружу. Шерсть слиплась в колтуны. Бока глубоко ввалились, в уголках глаз — желтые озерца гноя. Часть торопливой рысцой вливалась в предместья, оставив джунгли. Голод — не тетка: гонит на охоту плетью-семихвосткой. Даже в поисках добычи нагуали старались не уходить далеко. Ждали, когда придет час вернуться.

Дождались.

Шли между истощенными людьми. Походя терлись о самых слабых. Искали своих. Когда находили, ложились рядом. Прижимались, фыркали; клали головы на колени.

— Плен — это ошибка! Плена не было! Плена нет!

Над домами, над крышами, взгромоздившись на воздух, серый как бетон, стоял молодой офицер. Выправка. Безупречность. Убедительность. Голограмма, богатая тетка, давала фору бедной сиротке-реальности: офицер выглядел более настоящим, чем заторможенные тени внизу. Трансляция шла без перерыва. Фигура колосса. Голос урагана. Жесты лидера. И не было спасения от лавины, погребающей остатки эйфории; даже в солнце, которое сгинуло, едва прозвучало первое слово — нет, не было.

— Вы свободны!

Свободен, подумал Тизитль. Плен — ошибка.

Я свободен.

Что я держу в руке?

В кулаке был зажат нож. Минутой раньше Тизитль что-то втолковывал Золину Мойолехуани, размахивая ножом, как дирижерской палочкой. Он не помнил, о чем говорил. Наверное, о чем-то важном. Золин лежал ничком, головой на крышке канализационного люка. У Золина был голодный обморок. Какая разница? Тизитль нуждался в собеседнике, верней, в слушателе; остальное — ерунда. В каждом четвертом случае эйфория вызывает приступы неконтролируемой болтливости. Тизитль знал про эйфорию все — в теории. Вот, узнал на своей шкуре.

Тошнило. Хотелось лечь и сдохнуть. Тизитль тронул кончиками пальцев шею Золина. Живой, зараза. Пульс слабый, но отчетливый. Не повезло: выкарабкался. Тизитль вспомнил, как хотел зарезать парня. Если бы он мог, он бы рассмеялся. Сейчас зарезать Золина означало — сделать дураку подарок на день рождения.

В личном деле Тизитля стояла отметка: «Не склонен к депрессии». О да, вздохнул Тизитль, пряча нож. Не склонен. Пока не наклонят и не отымеют по полной, во все дырки. Злость помогала, служила костылем. Тизитль злил себя, давил на примитивные раздражители — Золин, брань, насилие — понимая, что усилия тщетны. Злость выгорала, едва занявшись: костер под ливнем. Ткни прокаженного иглой в ягодицу; выясни, что боль для него — пустой звук…

— Мы уходим! Оставляем систему! Вы свободны!

Тизитль знал, что офицер не врет. Знал каждой клеточкой тела, каждым нейроном мозга. Эскадры чужаков разворачивались кормой к Острову Цапель. Набирали разгон, скрывались в сиянии далеких звезд. Будь это не так, плен остался бы пленом, а эйфория продолжила бы царствовать в Астлантиде до тех пор, пока население не перебралось бы в солнце от голода и жажды.

…в солнце.

Тизитль запретил себе думать об этом. Ничего не получилось, но он и не слишком надеялся. Вверху разорялся офицер — провозвестник свободы, будь она проклята. Я его знаю, понял Тизитль, борясь с упадком сил. Я точно его знаю. Видел, встречался. Где?

— Вот, держите, Марчкх…

— Что это?

— Мегафон. Вы полагали, мы дадим вам посекретничать? Не считайте нас дураками, приятель. Обратили внимание на полосу? За нее не заходите. Не советую.

— А если зайду? Случайно…

— Во-первых, я буду рядом. Рядом со мной, дражайший Марчкх, все случайности работают против вас. Во-вторых… Снайперы, Марчкх. Имейте в виду, у них слабые нервы.

— Воняет…

— А? Это от болота. Ну что, пошли?

Ненависть. Тизитль вцепился в нее, как в спасательный круг. Ненависть была лучшим, что подвернулось ему под руку после эйфории.

Рядом зашевелился Золин.

* * *

— У вас очень развито чувство субординации, — старуха остановилась перед чашей фонтана: тихое журчание, блики солнца на поверхности воды. — Быть может, даже слишком. Дело не в армии. Вернее, не только в армии. Это ваше личное.

Ливия Метелла молчала.

Они стояли рядом: опцион Ведьма, недавно повышенная в звании, и госпожа Зеро, имперская безопасность. Парадный мундир с нашивками, золото пуговиц, орденские планки — и темно-бордовый брючный костюм, одинаково подходящий для деловой встречи и светского раута. Воплощение физической силы — и хрупкий старческий силуэт. Возраст, черты лица… Ничего общего. Противоположность, полная в такой степени, что женщины казались двумя сторонами медали, двумя профилями империи.

Империя, как ни крути, тоже женщина.

— Субординация не позволяет вам задать вопрос: «Почему я?» Хорошо, я на него отвечу. Хочу, чтобы между нами не осталось двусмысленностей. Вы имеете полное право знать.

— Так говорят, отправляя на задание, с которого не возвращаются.

Всем вниманием Ливии завладела вода. Из-за блесток, пляшущих в ореоле брызг, Ведьма щурилась, словно глядела в прицел.

— Опыт, — кивнула старуха. — Он вас не подводит. Шанс погибнуть у вас сейчас больше, чем когда-либо. Гематры высчитали бы вероятность. Я не гематр. Скорее всего, вы погибнете. Но любой другой на вашем месте погибнет еще быстрее.

— Что во мне такого особенного?

Две волчицы стояли у фонтана, и каждая знала себе цену. Та, что крупнее, безоговорочно признавала старшинство поджарой. В иерархии стаи комплекция не играет роли. Впрочем, это не значило поджать хвост, упасть на спину и подставить горло под клыки.

— Вы побывали на Острове Цапель. Вас не надо вводить в курс дела. Но, главное, для вас это не умозрительно. Строки отчета? Картинки в сфере? Нет, реальность, ваш личный опыт. Вас держали в плену. Вы видели, как погиб декурион Жгун при попытке заклеймить туземца.

И вы хотели вернуться. Вы подавали рапорт об отправке вас на Астлантиду, в составе нашего контингента сил Лиги?

— Так точно.

— Астлантида ломала вас через колено, Ведьма. Как я вижу, не сломала. Ничего, что я пользуюсь вашим оперативным псевдонимом?

— Кличкой. Я была Ведьмой еще до армии. Ничего, все в порядке.

Ведьма обвела взглядом парк, словно подыскивая оптимальное место для позиции. Осень на Тишри уже вступила в свои права. На фоне темной зелени пиний и сосен ярко пламенели кроны дубов и платанов, акаций и кленов: золото и пурпур, пурпур и золото. Любые оттенки, на выбор. Нарочно, поняла Ливия. Меня сюда привели нарочно, желая посмотреть на мою реакцию.

Пурпур и золото.

— Долг перед родиной, — сказала старуха. — Выполнение приказа. Я знаю многих, для кого это не пустые слова. Но у вас есть преимущество. Для вас это — личное дело.

— Да, — согласилась Ведьма. — Личное. Когда вылет?

— Вам не нужно лететь на Остров Цапель. Ваша война — здесь, на Тишри. Нам невероятно, фантастически повезло: вам, мне, всей Помпилии. Сейчас взгляды Ойкумены прикованы к Крови. К Астлантиде с ее взбесившимся солнцем. Никто не обратит внимания, если мы тут, под крылышком у гематров, откроем свой персональный маленький фронт. И знаете, Ведьма, что я вам скажу? По сравнению с нашим фронтом Остров Цапель, живи он или взорвись сверхновой — плюнуть и растереть! Астлане, раса, которую мы не в силах заклеймить — вот что имеет значение. Мы должны восстановить status quo, вернуть себе честь и достоинство. Если к чести прибавится определенная выгода, я не стану возражать. А она прибавится, на выгоду у меня нюх.

Пауза, отметила Ливия. Предложение задавать вопросы. Нет, рано. Сперва надо услышать главное. Причину, по которой опциона абордажной пехоты, приписанного к службе внешней разведки, особым приказом переподчинили главе службы имперской безопасности.

На плечо упал лист: желтая ладонь, скелет прожилок.

— Хорошо, — старуха улыбнулась: молчание Ливии было истолковано верно. — Хорошо, что вы сами прилетели на Тишри. Это избавило меня от необходимости слать запрос и ждать вашего прибытия. Теперь пора отбросить борьбу самолюбий. Вас интересует ваша задача. Вы хотите, чтобы я озвучила ее первой, без вашего предварительного вопроса. Мое желание противоречит вашему. На чем сойдемся?

— Разрешите вопрос?

— Спрашивайте.

— Моя задача — заклеймить астланина?

— Нет. Ваша задача — взять астланина в корсет.

Налетел порыв ветра, прошуршал сухой листвой по гравию дорожки. Вокруг фонтана взметнулся яркий вихрь — юбки танцовщицы. Миг, и ветер выдохся, щедро осыпав женщин драгоценными лоскутами осени.

— Я буду первой?

— Нет. Эта идея принадлежит обер-центуриону Кнуту. Он и был первым.

— Он жив?

После лечения и реабилитации, после того, как она стерла язык в кровь, сто раз изложив все, что знала и помнила об Острове Цапель, Ливию оставили в покое. Дали две недели отпуска перед возвращением на службу. У нее еще оставалось пять суток, которые она собралась провести на Тишри. Марк, сказала Ливия, не произнеся ни слова. Я хотела повидать тебя. Хотела продолжить службу под твоим началом, командир. Это не зависело от твоего или моего желания, но я надеялась.

— Он жив? — повторила Ведьма.

— Да.

— Он добился результата?

— К сожалению, у него ничего не получилось.

— По его вине?

— Нет.

— По внешним причинам?

— Да. Последствия психотравмы, полученной обер-центурионом на Острове Цапель. Они не позволили достичь положительного результата.

Рапорт Марка, фактически отчет о самовольно проведенном эксперименте, госпожа Зеро помнила наизусть. Конфликт на вершине пирамиды. Одиночество, противоестественное для помпилианца под шелухой. Ужас. Бегство. Покушение на Ван дер Меера. Степь, горн, клеймо. Луч солнца, пробившийся сквозь тучи. Изменение отношения к ботве. Перемена, стократ более противоестественная, чем одиночество на изнанке галлюцинативного комплекса.

Госпожа Зеро нуждалась в помпилианце: чистом, стопроцентном. Значит, Марк отпадал. Вожак, подумала старуха. Вожак выводит стаю на след добычи. Выводит из кольца облавы. За флажки, на свободу. А за вожаком идут остальные.

— Мы продолжим попытки в любом случае, — предупредила она. — Но если вы дадите нам положительный результат, следующему будет легче. За вами пойдет унтер-центурион Змей. Он уже летит сюда.

— Когда прикажете приступать?

— Вам требуется отдых? Подготовка?

— Никак нет!

— Тогда сейчас. Ждите меня в корпусе.

* * *

Вода текла в чашу, закручивая миниатюрную воронку. Вокруг мела метель: красная, желтая, зеленая. Осень — светофор на перекрестке — сошла с ума, перепутала все цвета, все команды в единой карусели. Стой, жди, иди; листья противоречили друг другу, мешая запреты и позволения, риск и осторожность. Тянуло дымком, как от далекого костра. Горьковатый запах вынуждал дышать глубоко, полной грудью, словно в воздухе крылся легкий наркотик.

Старуха тронула сенсор уникома.

— Тумидуса-второго! — приказала она. — Жду.

— Сейчас, — ответил коммуникатор голосом Мамерка.

Пара секунд, и лысый доложил:

— Эксперт по энергетике разговаривает.

Госпожа Зеро зашипела: кобра в ярости.

— Первая линия, статус А, — извиняющимся тоном объяснил Мамерк. — Гипер с профессором Бхарадваджей. Вы сами дали разрешение на консультацию. Разговор пишется. Пока все в рамках допустимого. Прервать?

— Немедленно!

Кобра внезапно успокоилась, сдула капюшон:

— Передайте шри Бхарадвадже мои извинения. Пусть обождет на связи. Я не отниму много времени.

Пока устанавливался контакт, оставалось только гадать, кого госпожа Зеро считает Тумидусом-первым: военного трибуна или обер-центуриона? Наконец в сфере, как в мыльном пузыре, возник Юлий Тумидус. Вопреки давнишним принципам, энергетик был в военной форме. Казалось, он родился в мундире манипулярия. Приспущенный галстук с ослабленным узлом, расстегнутая верхняя пуговица рубашки смотрелись нарочитой небрежностью офицера, наглостью старого служаки. С минуту старуха глядела на Тумидуса-второго, словно не узнавая, а может, ожидая, пока тот заговорит первым или застегнет пуговицу. Пальцы госпожи Зеро методично рвали на части кленовый лист.

Нет, не дождалась.

— Рабы вашего сына…

Лист был первым намеком. Многоточие — вторым. Не часто имперская безопасность пользовалась этой интонацией, от которой фраза повисает в воздухе, оставляя собеседника в догадках, что же висит: ведро холодной воды или топор палача?

— Я имею в виду ресурс рабов вашего сына. Он под контролем?

— Так точно, — согласился Юлий.

Он был недоволен. Разговор с шри Бхарадваджей прервали на самом интересном месте. И зачем? Чтобы задать вопрос, ответ на который известен заранее? Один из немногих, подумала старуха. Тот, кто не стесняется демонстрировать мне свое недовольство.

Ценный кадр.

— Ситуация не изменилась?

— Нет.

— Утечка информации?

— Исключается. Все, кто имеет доступ к замерам… А почему, собственно, вы спрашиваете меня? Утечка — забота ваших орлов.

— Сбросьте мне график динамики ресурса.

— Это мог бы сделать секретарь.

— Мог бы. А сделаете вы. Когда график уйдет, запросите информацию по рабам опциона Л. С. Метеллы. По всем рабам, без исключения. Где бы они ни находились! Меня интересует их ресурс. Динамика падения, начиная со вчерашнего дня. Периодичность проверки: каждые десять минут, считая от момента приказа. Строжайший контроль, под вашу ответственность. Все результаты проверок дублировать на меня. В случае отклонений от нормы, сходных с отклонениями, характерными для рабов вашего сына…

— Так точно, — кивнул Юлий. Ждать, пока старуха выберет ресурс своих многоточий, он не захотел. — В случае отклонений от нормы я без промедления свяжусь с вами.

— Вот и славно. Крутите дырочку, офицер.

— Зачем? — удивился Юлий.

— Для ордена. Или, если угодно, для фитиля.

Вашего сына, отметила госпожа Зеро, прерывая связь. Я ни разу не сказала: «обер-центуриона Тумидуса». Зато трижды: «вашего сына». Он будет задницу рвать, чтобы выполнить приказ в точности. Или я ничего не смыслю в людях.

* * *

«Никаких дворов! — заявила старуха. — Нашел место!».

Парк, предложил Марк.

«Никаких парков! В парке — тревожная цветовая гамма. Она вызывает у Ведьмы лишние ассоциации. Я уже имела возможность убедиться…».

Имперская безопасность была права. Золото и пурпур. Доктор Лепид принял сторону госпожи Зеро. Доктор требовал исключить любые негативные факторы. Утверждал, что в парках, а также на площадях и массовых гуляниях, он не успеет оперативно оказать помощь опциону Метелле. В случае возникновения проблем, кричал Лепид, потрясая сжатыми кулаками, я снимаю с себя…

Марк хотел заметить, что в случае возникновения проблем никто ничего не успеет. Что под шелухой вся медицина Ойкумены — шаманские пляски. Он собрал аргументы клином, готовясь перейти в наступление, и сдался до начала атаки. В конце концов, чем малый конференц-зал хуже парка? Сейчас он понимал: хуже. Хуже для него, Марка Кая Тумидуса, обер-центуриона Кнута.

Удобные кресла, бархат подлокотников. Прозрачная стена. Не визор, голосфера или обзорник — «окно» во всю стену. Аппаратура: сенсоры, панели, столбики диаграмм. Дежа вю, память кусает себя за хвост. Научный центр Острова Цапель, зрительный зал, стена, словно воздух, промытый дождем, и доброжелательные врачи-убийцы вот-вот, торжествуя, приступят к действу: вырежут сердце у беспамятного центуриона Скока.

Мы на Тишри, напомнил себе Марк. В представительстве Великой Помпилии. Вокруг — не астлане, а свои. За стеклом нет врачей-убийц с черными ножами. Ведьма в отличной форме. Она прекрасно может за себя постоять.

«Ты дурак? — без лишних церемонний вмешался обер-центурион Кнут. — Или прикидываешься? Какие ножи? Какая форма? Зри в корень, придурок! Хватай кресло, бей в стену, пока не поздно… Хорошо, она погибнет иначе, чем Скок. Ее смерть будет смертью Жгуна. Такой вариант тебе нравится больше?!».

У Кнута было плохо с логикой, зато хорошо с чуйкой.

Левая рука Марка вцепилась в подлокотник соседнего кресла, проверяя: не закреплено ли? Тяжелое? На Острове Цапель кресло не помогло. А здесь? Успокойся, болван. Не иди на поводу у аналогий. Аналогии врут.

А кто не врет?

За стеклом прохаживался лейтенант Илхикамина: чисто выбритый, подтянутый. Складывалось впечатление, что провал первого эксперимента, предпринятого Марком, послужил для лейтенанта стимулом к выходу из депрессии. С любопытством, говорящим о возвращении интереса к жизни, он разглядывал аудиовизуальный пульт, эмиттеры голосфер, грозди микрофонов. Ведьма сидела неподалеку. Наблюдала за Манойей, ответила на какой-то вопрос. Марк пропустил мимо ушей и вопрос, и ответ. Это не имело значения. Ведьма общалась с астланином посредством «толмача». С их стороны «окно» выглядело обычной стеной. Как верно заметила старуха, Ведьма не нуждалась в лишних ассоциациях. На Ливию даже не стали навешивать датчики: вся биометрия снималась дистанционно. Пульс, кровяное и внутричерепное давление, кардиограмма, биоритмы мозга… Ведьма знала, что за ней наблюдают, но не знала, как именно.

Сейчас, понял Марк. Он видел, как твердеет лицо Ливии. Хищный прищур снайпера. Складка на переносице. Бугры в углах рта. Сейчас!

Лейтенант замедлил шаги. Остановился, повернулся к Ведьме. Заглянул ей в глаза, словно ища подтверждения. Чему? «Солнце, — шевельнулись губы Манойи. — Солнце…» Вряд ли кто-то кроме Марка сумел прочесть невысказанное.

— Мне это не нравится, — сказал Марк.

— Что? — удивилась госпожа Зеро.

Я говорю по-астлански, понял Марк.

— Мне это не нравится, — повторил он.

Старуха пожала плечами:

— Мне нравится спать в обнимку с плюшевым мишкой, — ее вопроса хватило, чтобы Марк, спровоцированный беззвучной репликой лейтенанта, вернулся к родному, понятному для госпожи Зеро языку. — Ну и что? Вместо мишки я вынуждена выносить горшок за империей. Вы не знаете, зачем он сел? Так надо? Я стою, потому что у меня болит спина. А он? Почему он сидит?

Манойя и впрямь сел на пол, привалившись спиной к пластику кафедры, гладкому и теплому. Взгляд лейтенанта прилип к Ведьме. Уголки губ дрогнули, поползли вверх: намек на улыбку. Мужчина с женщиной играли «в гляделки»: кто первый моргнет. Неужели, подумал Марк, я выгляжу так же, когда беру в корсет солдат? Ведьму? Змея? Сокурсников по училищу? Не знаю. Не помню. Никогда не видел себя со стороны.

Они сидели к Марку в полупрофиль: Ведьма и лейтенант. В сфере ползли данные биометрии: столбцы цифр, графики, объемные диаграммы. Доктор Лепид не спешил бить тревогу. Значит, все идет нормально?

Лицо Ведьмы расслабилось. Равнодушие проникло в каждую складку, впиталось в каждую морщинку, став подкладкой сосредоточенности. Немыслимое сочетание для любого, кроме помпилианца, вступившего в контакт с ботвой. Ливия выполняла важную, ответственную работу, но объект, с которым она работала, абсолютно не интересовал Ведьму. Ее интересовал только результат.

— Я должен знать, что там происходит.

Это говорю я, удивился Марк. Нежели я?!

— Где?

— Во вторичной реальности. Командир, беря в корсет рядового, не может так относиться к своему подчиненному. Я возьму Ведьму в корсет, как Жгуна. Я хочу видеть, чем они занимаются.

— Не сметь! Я запрещаю.

— Почему?

Задать вопрос, ясно слыша приказной тон госпожи Зеро, стоило Марку огромных усилий. Он ожидал в ответ жесточайшей выволочки, но старуха ответила:

— Ты — астланин. Не вмешивайся.

* * *

— Шри Бхарадваджа?

— Я вас слушаю, шри Субраманьян.

Профессор Бхарадваджа сидел перед целым рядом сфер. Они качались воздушными шариками на ветру. Та сфера, в которой бесновался всклокоченный астрофизик Субраманьян, располагалась по центру, выше остальных — дань уважения члену академии наук Чайтры, лауреату премии Саги, человеку, в чью честь названы три уникальных кратера и десяток малых планет.

— Вы не поверите…

— Я поверю во что угодно. Солнце стабилизируется?

— Вы уже в курсе? Кто вам сообщил?

— Вот он, — Бхарадваджа кивнул на ряд сфер.

— Этот? Что за ерунда! Я только что закончил анализ процессов…

Шри Бхарадваджа замолчал. Он кивал, делая вид, что слушает, стараясь не обидеть вспыльчивого астрофизика, а сам тем временем переводил взгляд с одной сферы на другую. Города Астлантиды плыли перед ним; города, силой выброшенные из эйфории, означавшей смерть, в депрессию, означавшую жизнь. В небесах над домами стоял молодой офицер, судя по внешности, помпилианец. Топча облака, божество провозглашало главный, основополагающий принцип бытия:

«Вы свободны!».

Брамайн, чья жизнь — страдание, переработанное в энергию, профессор лучше многих знал, что вкус свободы горек. По первому разу он не нравится никому, как пиво или кофе без сахара. Свободу надо отобрать, затем вернуть, и даже тогда…

— Вы слышите меня?

— Да, — кивнул Бхарадваджа. — Слышу.

— Что? Что вы слышите?!

— Что мы свободны.

— Кто это сказал?

— Один помпилианец, — профессор потер глаза, воспаленные от бессонницы. — Вам не кажется, что у судьбы прекрасное чувство юмора?

Глава девятая. Встать в строй!

I.

Старуха знала, что делает, когда ставила перед Ливией абсурдную, на первый взгляд, задачу. Вся Астлантида была абсурдом планетарного масштаба. Но старуха-то знала, а Ливия — нет.

И как теперь прикажете выполнять?

Ведьма искоса разглядывала Манойю: астланин придумал себе экскурсию, изучая аппаратуру. Сто раз, сказала Ведьма себе. Сто раз ты брала подчиненных в корсет. Рядовых, деканов, декурионов. Этот придурок — лейтенант. Его звание соответствует званию центуриона. Ну и что? Прикажи госпожа Зеро взять в корсет настоящего центуриона — никаких проблем не возникло бы, получи центурион соответствующее распоряжение. Лейтенант — ерунда. Лейтенант, капитан, генерал. Главное, что он не помпилианец. Не проходил курс «солдатчины»…

Отставить. Приказ получен, надо выполнять. Значит, есть способ. Должен быть. Не станет глава имперской безопасности отдавать бессмысленные приказы.

Она сосредоточилась — сильнее, чем концентрировалась на полной декурии. Взгляд превратился в натянутую нить, в тонкую, звенящую струну. Нет, не работает. Она не чувствовала астланина. Зато Манойя, сукин сын, что-то уловил. Он обернулся, губы лейтенанта дрогнули — и на Ведьму ледяной пустотой космоса снизошло равнодушие.

Это и выбросило ее под шелуху.

Неправильно, успела подумать Ливия. Чудом она сохранила ясность сознания: внезапность перехода, удивление, граничащее с шоком, путали мысли. Неправильно, противоестественно. Так не должно быть. Работая с корсетом, мы никогда не выпадаем под шелуху.

…только при клеймении.

Полудекурия Ведьм, пять Ливий Метелл выстроились на площадке древней пирамиды. Панцири, открытые шлемы, щиты. Мечи в ножнах. Рожденный веками эволюции образ помпилианца, когда рабовладелец погружается во вторичную реальность, собираясь клеймить нового раба.

Образ был привычным. Вторичная реальность — чужой.

Вместо голой, насквозь продуваемой степи, вместо колючего ветра, снежной крупы, срывающейся из низких серых туч, вместо деревянного щита с креплениями и горна с калящимся клеймом, Ливию встретила пирамида. Гладкие плиты были вытерты тысячами ног. Ступени уходили вниз на четыре стороны. И солнце, безумное солнце Астлантиды над головой: оно обрушивало с небес, выгоревших дотла, потоки нестерпимого жара. Солнце дергалось, как припадочное, толчками, будто семя из фаллоса, выдавливало из себя порции зноя. Разбухало, съеживалось, на миг тускнело — и вдруг вспыхивало ослепительной белизной, грозя сорваться с привязи, разинуть термоядерную пасть…

Здравствуй, подруга, сказала Ливия пирамиде. Как же, помню. Сюда меня и Змея привел Кнут, выдернув через корсет в свой галлюцинативный комплекс. Привел и велел убивать. Знаешь, подруга, я никогда раньше не думала, что такое возможно. Но ваш Остров Цапель, дыра выгребной ямы, тот еще клоун. Он подбрасывает сюрприз за сюрпризом, хохоча над собственными шуточками. Почему сейчас должно быть иначе? Потому что я на Тишри? На планете гематров, где базируется Совет Лиги; в представительстве Великой Помпилии, считай, в сердце Ойкумены?

«Сердце? — захлебываясь пульсацией, расхохоталось солнце над пирамидой. — Нет, правда, сердце?!».

Напротив Ведьмы, у другого края площадки, стоял Манойя Илхикамина. «Защитник, Пускающий В Небо Стрелы» — Ливия понятия не имела, откуда ей известно значение имени астланина, но оно как нельзя лучше подходило лейтенанту зенитных войск. Обнаженный, Манойя не казался голым — все его тело, от головы до пят, покрывала цветная роспись. Или татуировка? Ливии было все равно.

Какая разница, чем покрыто тело ботвы?

Верно, согласился выработанный сотнями поколений расовый рефлекс. Ботву надо клеймить. Я — рефлекс, я — военный. Я не подчиняюсь жалким воплям цивила-разума. Две Ливии из пяти шагнули вперед. Пирамида вместо степи? Нет щита, веревки и оков? Пустяки, справимся так.

Три Ливии рванулись следом. Ухватили за плечи, за руки, оттащили назад. Нельзя! Разум рвал глотку: нельзя! У нас приказ! Жгун погиб, пытаясь заклеймить туземца. Мы тоже погибнем. Нельзя! Видя, что проигрывает, разум сопротивлялся рефлексу, призвав на помощь силу куда более древнюю: инстинкт самосохранения.

«Почему нельзя?» — равнодушно спросил рефлекс.

Потому!

Можно. Мы просто берем нового раба. Никто не погибнет.

Астланин шагнул навстречу. Приглашающе развел руки: ну что же вы? Берите меня! Я безоружен. Я не окажу сопротивления. Я хочу уйти в солнце. Отправьте меня туда! Вы же здесь для этого? Отпустите меня в солнце, и жара стихнет, вернется прохлада, и вы сумеете вздохнуть спокойно…

Заклеймить!

В солнце!

Нельзя!

Ведьмы застыли в шатком равновесии. Мышцы закаменели от напряжения. Костяшки пальцев побелели. Безразличие превращало лица в маски, глухие забрала шлемов. Астланин отступил, затанцевал на краю. Титаническим усилием трое Ливий, сохраняющих рассудок, оттащили два воплощения рефлекса от центра, восстанавливая дистанцию. Хватка одной из трех внезапно ослабла, Ведьма опустила руки. Качнулась вперед, назад, снова вперед. Площадка пирамиды развернулась под ней волшебным ковром из сказки, но сказка оказалась зябкой, простуженной, совсем не детской. Камень плит замела снежная позёмка, унылая степь погребла под собой ступени. Небо заволокли тучи; в зените зияла рваная дыра, где ярилось астланское солнце.

Жар и холод.

Пирамида и степь.

Помпилия и Астлантида.

В руках у третьей Ведьмы возник железный прут с нашлепкой клейма. Привстав на цыпочки, Ведьма сунула прут в солнце, как в горн. Клеймо зарделось, налилось багрянцем, пурпуром, кровавым отблеском. Улыбаясь, лейтенант Илхикамина следил, как прут течет, плавится, меняет форму.

Вулканическое стекло.

Черный, бритвенно-острый нож.

— Нет! Назад!

Две Ведьмы сдвинули щиты, преградили дорогу трем. С видимой неохотой нож вернулся к прообразу клейма. Это ничего не меняет, поняла Ливия. Плечо болело, ремни натирали предплечье. Ничего. Не меняет. Минута, другая, и их станет четверо, а я останусь одна.

Потом не останется ни одной.

II.

— Она может погибнуть.

— Разумеется. Тогда мы попробуем Змея.

— Я — ее командир. Ей конец, я же вижу.

— Она знала, на что идет.

— Сохранение вверенного личного состава…

— Что вы там бормочете?

— …первейшая задача и обязанность командира!

— Вы плохо знаете устав. Первейшая задача, извините за каламбур — выполнение поставленной задачи. Кроме того, здесь я определяю ваши задачи.

— Командир имеет право не выполнить приказ вышестоящего офицера, если приказ противоречит воинскому уставу или наносит вред интересам Великой Помпилии!

— Вы лучше меня в курсе интересов Великой Помпилии?

— Я не собираюсь мешать опциону Метелле выполнять поставленную задачу. Напротив, я намерен всеми силами поддержать…

— Запрещаю!

— Сожалею, но я не могу иначе.

— Вы пойдете под трибунал!

— Так точно.

— Мамерк! Выведите обер-центуриона Тумидуса…

— Не лезьте в бутылку, Марк. Давайте по-хорошему…

— Выведите его к чертовой матери!

— Оставайтесь на месте, Мамерк. Добром прошу.

— …как разумные люди…

— Alles!..

— Что вы делаете? Вы сломаете мне руку!

— Обер-центурион, вы меня слышите?!

— Я вас слышу.

— Мне что, вызвать охрану?

— Не мешайте мне. Я взял опциона Метеллу в корсет.

III.

— Опцион Метелла!

Ответа не последовало.

Пирамида возвышалась над степью. Вопреки обычаям степей лежать на плоскости, эта степь — жухлая трава, притрушенная грязноватым снегом — шла уступами, словно прикидывалась щербатыми ступенями, ведущими к алтарю. Камень, из которого сложили пирамиду, был изъязвлен щербинами и сколами, покрыт щетиной мха. На нем лежал слюдяной налет соли, блестя под тусклыми лучами солнца. Казалось, камень не желает уступать первенство в искусстве метаморфоз, в свою очередь притворяясь степью: бугры, трава, снег.

Две реальности, как декорации к разным спектаклям, выставленные на сцену раззявой-оформителем, образовывали безумную композицию: торжество эклектики.

— Опцион Метелла!

Трое Ведьм, бряцая доспехами, рвались к лейтенанту Илхикамине. Сомкнув щиты, пара Ливий Метелл из последних сил удерживала взбесившуюся троицу. Пятилась, упиралась, хрипела горящими лёгкими. Гвозди, которыми сапожник подбил подошвы солдатских калиг, скрежетали по плитам. Дело пока не дошло до мечей, но чувствовалось: рано или поздно клинки покинут ножны. Даже не хотелось думать, что значила бы схватка между ипостасями, доведенная до смертельного исхода.

Голый, с ног до головы расписанный узорами, Манойя отступил на край, опасно балансируя над пропастью. За спиной Манойи дышал обрыв, дном которого, финалом самоубийственного полета, была степь, а вершиной — солнце над степью. Астланин смеялся, как ребенок. Если знаешь, куда полетишь, отчего бы и не радоваться? Вмешаться в конфликт он не спешил: боялся спугнуть удачу. Дрожа от предвкушения, на пороге эйфории, Манойя ждал, пока Ведьма разберется сама с собой, видел, что большинство на его стороне, и понимал, что торопиться некуда.

— Опцион Метелла!

Все, что трясло сейчас Ойкумену от Тренга до Астлантиды, все события, сжавшиеся в белый от напряжения кулак гиганта, все инъекции новейшего образца, провоцировавшие инфаркт у солнц — каким-то невероятным образом они претворялись, отражались, опрокидывались в то, что происходило здесь и сейчас, под шелухой, в галлюцинативном комплексе Марка, Ливии и лейтенанта Илхикамины. Так небо опрокидывается в пруд, вместе с луной и звездами, делаясь мелким, куцым, втискиваясь в ничтожество границ — и тем не менее оставаясь небом, простором, лихим размахом от горизонта до горизонта.

Марк не в силах был осознать это, выковать цепь причин и следствий, аллюзий и параллелей; он даже не мог внятно сформулировать, что творится вокруг него. Но волчий нюх подсказывал обер-центуриону Кнуту: выбор невелик.

Рычи или беги.

Один, сказал Марк. Я один, как Манойя. Что ты сделал со мной, Остров Цапель? В присутствии астланина, мечтающего об уходе в солнце, я — воплощенное одиночество, хоть обнажи меч и четвертуй сам себя. Мне ли докричаться до Ведьмы? Она глуха на шесть ушей из десяти, да и те уши, что сохранили чуткость, утратят слух с минуты на минуту. Лязг щитов, хрип дыхания, звон доспехов…

Одиночке ли перекричать хор?

Ты не один, возразил обер-центурион Кнут. Тебя пятеро, пусть это и нарушает все нормы языка. Первый дрался с Катилиной: шамберьер против сабли. Второй рвал деканов в учебке. Третий сажал бот-подранок на Остров Цапель. Четвертый орудовал копьем в недрах пирамиды. Пятый стрелял по удирающему Тизитлю. Какой ты один? Бежишь, дезертир? Тогда посчитаем иначе. Первый дрался с Катилиной: щенок, сопляк, бестолочь. Второй рвал деканов в учебке: упрямый придурок. Третий сажал бот на Астлантиду: случайность, помноженная на удачу. Четвертый махал копьем: минус глаз, минус селезенка. Пятый стрелял, да цель смылась.

Такой счет тебя устраивает больше?

— Опцион Ведьма! Под трибунал захотела?!

Тихо. Такую тишину можно пить. Корсетные поводки натянулись до звона, выходя на максимум, на грань конфликта клейм. После дуэли Марк чуял эту грань, что называется, задницей. Ходил по ней, как канатоходец по канату, балансируя шестом.

— Опцион Ведьма!

— Я!

— Слушай мою команду! В одну шеренгу становись!

Набычась, готов к рукоприкладству вопреки мнению устава на сей счет, Марк следил, как Ведьма строится. Оправляет ремни, сдвигает ножны на положенное место, одергивает туники, резко воняющие по́том. Шеренга встала между Марком и лейтенантом Илхикаминой. Астланин отошел от края, с недоверием следя за построением. Лицо его побледнело, узоры проступили ярче, рельефней. Правая рука дрожала так, словно в ней был зажат нож, и лейтенант короткими тычками всаживал клинок во что-то мягкое, всаживал и выдергивал.

— Лейтенант Илхикамина!

— Я… — пробормотал Манойя.

Пирамида опускалась, горбилась, врастала в землю. А может, это степь, кипя заснеженными бурунами, поднялась до верхней площадки, до горла, до самых венчиков души?

— Вам что, отдельное приглашение нужно?

— Я…

— Встать в строй!

Шаг. Другой. Манойя был на ладонь выше Ливии, но встать на правый фланг он не рискнул. Ведьмы расступились, и лейтенант занял место второго. Нагой среди доспешных, он смотрелся бы комично, сохранись у Марка хоть намек на чувство юмора. Задрав голову к небу, словно новобранец, впервые стоящий в строю, астланин не моргая смотрел на солнце. В щели между тучами, сомкнувшими ряды, солнце притворялось тяжелым излучателем в амбразуре дота. Холодноватый, похожий на струйку воды луч высветил Манойю целиком, от пяток до макушки. Лейтенант был пылью, танцующей в луче. Земное притяжение, обернувшись чувством плеча, а может, сцепкой корсета, удерживало стаю пылинок на поводке. Разрешало плясать в свете, но не давало уйти в свет.

— Хорошо, — сказал Манойя. — Хорошо-то как…

— Разговорчики! — рявкнул Марк.

Но уже так, для порядка.

IV.

Пастила, подумал Марк. Сахар-рафинад.

Комплекс зданий напротив, за оживленной трассой, представлял собой хаотичное на первый взгляд нагромождение белых искрящихся брусков. Одни жались вплотную друг к другу, другие держали дистанцию, соединяясь тонкими, словно намерзшими от холода перемычками. При долгом изучении в комплексе начинала брезжить система, можно сказать, гармония. В чем она заключалась, Марк не знал. Чувство гармонии возникало подспудно, не поддаваясь осмыслению.

В архитектурной белизне отсутствовал даже намек на окна и двери. Ровные параллелепипеды, шести— и восьмигранники, без входов и проемов. Древняя, как мир, загадка для малышей: «Без окон, без дверей, полна горница людей?» Ответ: представительство расы Вудун на Тишри. Кто еще, кроме чернокожих вудунов, мог отгрохать себе монохромный комплекс-сахарок?

По контрасту, не иначе.

В том, что вудунская горница полна людей, Марк не сомневался. И с окнами все зашибись: строители замаскировали их под цвет стен — без сканера не различишь. Золотистая кайма по краю плоских крыш придавала композиции завершенность. С семнадцатого этажа, где сидел под арестом обер-центурион Кнут, открывался чудесный вид: вот, полюбуйтесь, на крышу ближайшей «пастилки» сел жук аэромоба. Приподнялись, отблескивая бронзой, надкрылья…

Дверь в апартаменты, куда Марка вчера отвели под конвоем, была заблокирована. Окна — тоже. Прозрачность меняй, дружок, а открыть — шиш с маслом. Блокировка окон семнадцатого этажа служила данью скорее традиции, чем здравому смыслу. Не припрятал же арестант у себя в заднице портативный антиграв? Остальные меры желания острить не вызывали: уником изъяли, вирт отключили, никаких посещений, еда — через систему доставки. Выбор блюд тоже заблокирован: жри, что дают.

Снорр, вспомнил Марк. Спутник Тренга, отель, «сотовый» номер. Эконом-класс, двенадцатый этаж. Злой на весь мир волчонок, отчисленный из училища. Сейчас ставки были выше: этаж, класс номера, воинское звание. Падать будет больнее. Что у нас на очереди? Трибунал? Разжалование в рядовые? Дисциплинарная когорта?!

Невыполнение прямого приказа, отметил обер-центурион Кнут. Сопротивление старшему по званию. Нанесение телесных повреждений. Да, нападение на гражданина Ларгитаса с целью порабощения. Не забыл? Ты псих, приятель. Ты не контролируешь себя. Опасен для окружающих. Дискогорта? Твое место в орбитальной тюрьме строгого режима.

Ведьма, напомнил Марк.

Кнут рассмеялся: а ты хоть знаешь, что с ней? Ты ведь распустил корсет, когда конвой волок тебя, дурака, под арест! Хорошо, на тот момент Ведьма была жива. А сейчас? Астлантида горазда на сюрпризы. Ты уверен, что Ведьму не свалил инсульт? С астланином-то в корсете? Час, два, и в мозгу перегорела маленькая проволочка… Ты совершил преступление, братец. Воинское преступление. Но неужели ты совершил его зря?!

Щелкнул дверной замок.

Вихрем обернувшись к двери, Марк едва удержал равновесие. Он ожидал по меньшей мере двух конвойных. В проеме стоял Мамерк: один. Лысый смотрел на Марка с нехорошим вниманием. Так смотрят на уродца-мутанта в анатомическом музее.

— Выходи.

Мамерк качнулся в сторону, уступая дорогу.

— Что с опционом Метеллой?

— Разговаривать запрещено.

Сдержаться было трудней, чем поднять гору.

— Лицом к стене. Налево.

Не усугубляй, посоветовал Кнут. Все равно ничего не добьешься. Если сочтут нужным, тебе сообщат.

— Вперед по коридору. Не оборачиваться.

Мамерк шел в трех шагах позади, выдерживая предписанную уставом дистанцию. Упругий ковропласт гасил звук; казалось, у Марка в сопровождающих призрак. Возле лифта Марк остановился:

— Вы можете сказать, что с Ведьмой?

— А ты больше руки распускай. Может, тогда и ответят.

«Alles!» — пистолетным выстрелом щелкнул шамберьер, сметая барьеры. Напряжение, копившееся часами, разрядилось в единый миг. Марк ошибся с расстоянием. Он был уверен в трех шагах, разделявших его и конвоира, и с размаху врезался в Мамерка, успевшего подобраться вплотную. Кажется, схватил лысого за грудки.

Или, напротив, оттолкнул?

Ни сейчас, ни позже, много лет спустя, пытаясь восстановить в памяти конфликт, случившийся у лифта, проанализировать его сотней способов и разобраться, что же все-таки произошло — нет, Марк не преуспел в этом занятии. Он даже, поборов смущение, обратился к дяде, но у дяди сделалось такое выражение лица, словно Гай Октавиан Тумидус разжевал лимон без сахара. Буркнув «Десантура…», дядя Гай порекомендовал обратиться к легату Лукуллу. «За консультацией?» — спросил Марк. «За тренировками», — больше из дяди не удалось выдавить ни слова. Но это случится позже, а теперь, в настоящий отрезок времени, Марку вдруг стало тесно, потом — скользко, а когда всё закончилось, он выяснил, что лежит, уткнувшись щекой в пол, в позвоночник упирается чье-то колено, твердое, как бильярдный шар, а правая рука вывернута так, что плечевой сустав криком кричит о пощаде.

— Встать. Лицом к стене.

Хватка ослабла.

— Лифт подан. Соблаговолите.

И это он, буркнул обер-центурион Кнут, эта лысая сволочь орала вчера, что ты сломал ему руку? Садись в лифт, не дразни беду. Еле сдерживаясь, чтобы не застонать, Марк встал на четвереньки. Адъютант госпожи Зеро ждал, насвистывая простенькую мелодию. Марк знал эту песню. Когда-то она была очень популярна: «А я жива несмотря ни на что, тарам-па-пам, тури-та-тири-тири…».

Жива. Несмотря ни на что.

Всю дорогу от лифта в парк Марк беспрекословно повиновался инструкциям лысого.

V.

— Карьера, — сказала старуха.

Прямая, строгая, она стояла, как гвоздь, вбитый в доску на треть. За спиной госпожи Зеро плакал фонтан. По краю чаши налипли мокрые листья. Край самого желтого слабо трепыхался в тщетной надежде взлететь. Марк даже не предполагал, что у этого фонтана Ливия получила приказ взять астланина в корсет. Но сердце подсказывало, что ничего хорошего здесь произойти не может.

— Карьера — хрупкая ваза. Болезненный ребенок…

В руках старуха держала распечатку: веер листков из настоящей бумаги. Только веером обмахиваются, а распечаткой старуха дирижировала в такт своему монологу. Судя по темпу, это было адажио; судя по ситуации, оно грозило вот-вот перейти в грандиозное престиссимо.

— Упала, и вдребезги. Сквозняк, и здравствуй, воспаление легких. Тысячи карьер, идущих на взлет, были сбиты плевком. Чихнул в неудачное время, и кровь хлещет из носа. Я права?

— Не могу знать, — хрипло каркнул Марк.

Дед, подумал он. Ты бы ответил иначе. Не по смыслу, по звучанию. Ты управлял голосом лучше, чем конем. Отбыв срок, я пойду к тебе в науку: осваивать сценическую речь. С другой стороны… Куда я пойду после расстрела?

— Я уже не говорю о серьезных проступках, — старуха по-птичьи склонила голову к плечу. В черном, с перьевым воротничком блузки, госпожа Зеро напоминала тощую ворону. — Не говорю, и все тут. Перейдем к делу. Итак, для того, чтобы взять астланина, в дальнейшем именуемого цаплей, в корсет, нужны двое…

— Двое, — как дурак, кивнул Марк.

— Два помпилианца, именуемые дальше орлом-Х и орлом-Y, обученные корсетным взаимодействиям. Орел-Х, который, собственно, и работает с цаплей — и орел-Y, старше первого по званию. Задача орла-Y: работа с орлом-Х, — старуха заглянула в распечатку. — Без приказа орла-Y орел-Х не в состоянии преодолеть свое отношение к цапле, как к рабу. В этом случае дело закончится пленом и клеймением, трансформирующимся в убийство, или, если угодно, в жертвоприношение. Цапля улетит в солнце, орел-Х будет сожжен единовременным выбросом энергии. Летальный приход, пользуясь наркотической шкалой Мамерка…

— Ничего подобного, — возразил Марк. Спор со старухой в его положении равнялся самоубийству. С другой стороны, вряд ли это сильно углубляло задницу, где обер-центурион Кнут имел счастье пребывать. — Цапля в солнце, орел-Х в могилу — это передоз. Приход — это эйфория.

Старуха отмахнулась веером:

— Ну, допустим. Если что, подключим господина Добса, у него опыт. Итак, — она снова читала по-писаному, — в критический момент приказ орла-Y способен переломить отношение орла-Х к рабу, вернее, к ботве в процессе клеймения. Корсетная связка — плюс армейская дисциплина — требует от орла-Х безоговорочного выполнения приказа. С переменой отношения мы наблюдаем изменения в поведении цапли. Ситуацию цапля теперь рассматривает уже не как честный плен со всеми вытекающими последствиями. Застегните воротничок, консультант. Не к девке пришли, честное слово…

Пальцы дрожали.

— Не могу.

— Это еще почему?

— Крючок оторвался.

Чертов Мамерк, подумал Марк. Это он оторвал, больше некому.

— «Молния» на ширинке тоже оторвалась? — проследив, как Марк, красней рака, убеждается в наличии злополучной «молнии», и брезгливо сморщив нос, госпожа Зеро продолжила: — Итак, цапля переходит к фазе «малого плена», модифицированного нестандартным для цапли способом. При таком варианте эйфория ослаблена, введена в контролируемое русло…

— Что это? — спросил Марк.

— Вы о чем?

Марк указал на распечатку.

— Это ваш рапорт, консультант. Рапорт, который вы мне подали сегодня утром.

— Мой рапорт?!

— Я что, по-вашему, лгу? Рапорт, подробный отчет о проведенном эксперименте, плюс выводы и умозаключения. У вас же есть ум, я не ошиблась? А заключением я вас обеспечила. В следующий раз призадумаетесь, прежде чем дерзить… Посмотрите налево; нет, еще левее. Видите беседку?

— За клумбой?

— Да. Кто там сидит?

Беседка была ажурной, собранной из вертикальных шпалер. Среднюю часть прикрывали фигурные решетки: так кружевное белье скорее подчеркивает, чем прячет прелести дамы в неглиже. Марку даже не пришлось воспользоваться услугами фасеточного имплантанта, чтобы разглядеть человека, отдыхающего на скамейке.

— Это лейтенант Илхикамина.

— Как он вам? Нравится?

Зажмурив правый глаз, Марк дал приближение:

— Он что, идиот?

— С чего вы взяли?

— Улыбка. Вы видели его улыбку?

— Разумеется, видела. Нет, он не идиот. Лейтенант Илхикамина — вполне самостоятельная разумная единица. Ест, пьет, оправляется без посторонней помощи. Контактен, доброжелателен. Смотрит визор, задает вопросы. Водит машину. Поднимает в воздух аэромоб. Сегодня проверяли: взлет-посадка на уровне. Под контролем опытного пилота, но все-таки… Как освоится, контроль снимем. Чего вам еще?

— А улыбка?

Манойя Илхикамина, лейтенант зенитных войск, любовался вьюнком, оплетавшим шпалеры. Мышцы лица Манойи были расслаблены — если не полностью, то во всяком случае больше, чем у обычного человека. Сбросив напряжение, утратив упругость, мышцы в ленивой истоме текли вниз, словно густая патока. Улыбка читалась только в уголках губ, вздернутых самую малость, так, что это не стоило никакого труда. Бывают улыбки щедрые, яркие, кривые, простодушные, дипломатические, дружеские; Манойя улыбался вне этого спектра — праведник, лишенный не то что проблем, а самих мыслей о возможных проблемах, о их вредоносном существовании.

Дед, подумал Марк. Твою коллекцию составляли тысячи улыбок. Этой среди них не было.

— Ему хорошо. Ему очень хорошо. Ему всё время хорошо. Он в корсете у опциона Метеллы и просто счастлив от этого обстоятельства. Эйфория в безопасной дозе, получите и распишитесь.

— Где Ведьма?

— У парикмахера. Ты удивлен? — старуха в свойственной ей манере перешла на «ты». — Опцион Метелла — женщина. У нее отпуск. Почему бы ей не сделать прическу? Мы пригласили мастера сюда, в представительство: опциону Метелле не рекомендовано уходить далеко от лейтенанта Илхикамины. У корсета, как тебе прекрасно известно, дистанционная зависимость. Это же не рабство, где расстояния в пределах Ойкумены не играют роли. Мы еще не знаем, на каком расстоянии контакт поплывёт…

— Метелле не рекомендовано. А лейтенанту? Если он удалится на расстояние, затрудняющее контакт? Мы же не ограничиваем его поведение! Мы боимся спровоцировать честный плен в полном объеме… Что помешает цапле улететь на южный полюс? Вы сами говорите: аэромоб, взлет отличный!

— Ему хорошо, мой мальчик. Он наизнанку вывернется, лишь бы сохранить этот кайф. Южный полюс? Да он за Ведьмой хвостом будет таскаться! Едва контакт ослабеет на йоту, наш парень кинется к Ведьме со всех ног! Что сказал бы по этому поводу Игги Добс, эксперт по колесам и ширеву?

— Тяга, — Марк не слишком удивился новому лексикону госпожи Зеро. От старухи следовало ждать чего угодно. — Приятный, а главное, долгий период между приходом и кумаром. В нашем варианте, похоже, не ограниченный во времени. Если, конечно, Ведьма не выпустит его из корсета…

Из кустов жимолости вынырнул Катилина. Судя по морде, ягуар не голодал. Пятнистой тенью он скользнул к фонтану, потерся головой о колени Марка. Получив требуемую порцию ласки, Катилина упал на бок, задрал к небесам заднюю лапу и принялся вылизываться самым непристойным образом. Охотник, кивнул Марк. Хищник. Слизываешь с себя собственный запах. Почует добыча, кто ждет ее в засаде, и пиши пропало. А ведь ты крутился где-то рядом; пока я сидел взаперти, ты был неподалеку, и я ни капельки не волновался за тебя, а ты — за меня. Так не беспокоятся о здоровой части тела. Но стоит боли подать сигнал…

— Нагуаль.

— Что? — удивилась старуха. — При чем тут твой зверь?

— Манойя — нагуаль Ведьмы. Я понимаю, что аналогия условна. И тем не менее… Мой, как вы его назвали, зверь вытащил меня с того света. Лежал рядом и тащил. Мои мигрени — без Катилины я бы сломался. Теперь я уверен в этом. Не удивлюсь, если опцион Метелла пребывает в добром здравии. Я прав?

— Да. Самочувствие опциона Метеллы на высоте.

В интонациях госпожи Зеро, в посадке головы, в легком взмахе руки крылось подозрительное веселье. Она не лгала насчет здоровья Ведьмы, но подразумевала что-то, о чем Марк не знал, о чем ему знать не полагалось — во всяком случае, сейчас. Безмятежность лейтенанта Илхикамины, кайфующего под тягой, служила обратной стороной состояния Метеллы, но решка монеты — не противоположность орлу. Опять же, Ведьма у парикмахера… Отставить, боец, шепнул обер-центурион Кнут. Угомонись. Хочешь читать людей, как открытую книгу? Держись старой стервы, она научит.

— Зачем вам я? Хотите молодого адъютанта?

Старуха отступила на шаг:

— Наглец. Хам.

— И все-таки?

— Нарываетесь на трепку, юноша?

— Разрешите?

Марк протянул руку. На «вы», отметил он. Она вернулась к обращению на «вы». Точнее, это я ее вернул. Ее манера покусывать собеседника в каждой реплике… Это приглашение. Обострение диалога, форсаж. Проверка на вшивость. Огрызаться, обижаться, терпеть — ни один из методов не работает. Но стоит перехватить инициативу, резко сменить тему, выпустить коготки, зевая так широко, что рискуешь вывихнуть челюсть — и уже ты ведущий, а она ведомая, и наслаждается этой ролью, потому что добилась своего.

— Сколько угодно, — госпожа Зеро протянула ему веер. — Держите.

— Мой рапорт, — Марк потряс бумагой. Злость пузырилась игристым вином, шибала в сердце, легким хмелем кружила голову. Злость — приправа, злость — вишенка на торте; кажется, Марк нашел верный тон. — Не сомневаюсь, я предложил массу ценных соображений. Я был на высоте. Арест же — не арест, а краткосрочный отпуск со всеми удобствами. Вам надоел Мамерк, вы наметили свежатинку. Так?

— Мне надоел Мамерк.

Старуха наклонилась, зачерпнула ладонью, как ковшиком, воды из фонтана. Плеснула себе в лицо, смывая усталость. Это было безопасно: госпожа Зеро давно обходилась без макияжа.

— Надоел — не то слово. Он меня взбесил, этот Мамерк! Когда я отдаю приказы, их надо выполнять, а не ломать комедию. Если я требую вывести кого-то из зала, значит, надо выводить, и баста. Руку ему, видите ли, сломали! Молодой человек, когда вы сумеете вывихнуть Агриппе Мамерку хотя бы палец, я лично позабочусь, чтобы вам присвоили титул отца отечества! Вы спросили, я ответила: Мамерк вчера огреб по полной. Теперь о вашем предполагаемом адъютантстве…

Ладонь-ковшик. Вторая порция воды.

Капли текли по морщинам.

— Да, я готовлю вас на эту роль. Точнее, для этой каторги. Только не для себя, и не надейтесь. Вы — полено, чурбан. Годы и годы уйдут на то, чтобы обтесать вас как следует. А я не вечная.

— Вы…

Под напором старухи Марк слегка поплыл.

— Я прекрасно выгляжу. Вы же это хотели сказать? На первый взгляд я гораздо лучше мумии в историческом музее, и на второй — тоже. Меня можно трогать руками. Но пока из вас получится второй Мамерк, я обмотаюсь бинтами и лягу в саркофаг. Я готовлю вас для своей преемницы. Вы с ней не знакомы, и познакомитесь нескоро. Имперская безопасность — всегда сука, таковы правила. Суке нужны кобели с нюхом и клыками. Вы годитесь.

— Мамерка вам подготовила ваша предшественница?

— Это комплимент? Если да, то неумелый. Я достаточно взрослая девочка, чтобы подготовить Мамерка самостоятельно. Видели бы вы его в молодости! Двадцать лет назад Мамерк был кудряв, как ягненок. В управлении подозревали, что он завивается. Вот предшественник Мамерка — того мне подготовили, не скрою. Боюсь, мне не выжать из вас даже треть его талантов. Хмуритесь? Воротите нос? Желаете до отставки потрошить дальние грядки? Шиш вам, офицер, шиш и наилучшие пожелания.

— Я…

— Я сказала! Все, концерт по заявкам окончен.

— Разрешите идти?

— Идите. И вот еще… Если вы захотите жениться на госпоже Китлали, я не стану возражать. Из вас получится отличная пара. Кстати, ваш распрекрасный дед тоже предпочитал зрелых женщин. Тех, кто мог кое-чему научить милягу наездника. Брак с госпожой Китлали — отличная идея. Рада, что она пришла в вашу безмозглую голову. Ты меня понял, Тумидус? На обратном пути скажи Мамерку, пусть идет ко мне. Я в настроении. Я буду пить его кровь.

Весь путь от фонтана к корпусу Марк вел нескончаемый внутренний диалог. При виде его лица Мамерк побледнел. «Иду, — лысый сорвался с места. — Бегу. Пожелайте мне удачи!».

— Удачи! — вздохнул обер-центурион Кнут.

Старуха смотрела в чашу фонтана. Листья кружились в воде; стеклышки калейдоскопа, они складывались в бесконечные комбинации. Госпожа Зеро была довольна разговором. Редкое, драгоценное чувство: удовлетворение от хорошо сделанной работы. Вчера, сразу после эксперимента, когда Марка вели под арест, она связалась с Юлием Тумидусом. Да, подтвердил эксперт. Ресурс рабов опциона Метеллы перестал падать. Энергия поступала на трансформатор, но на ресурсе это сказывалось в такой малой степени, что падением можно было пренебречь. Характеристики внутренней свободы сохраняли стабильность, намекая на подпитку извне. Фотосинтез, вспомнила старуха. Поглощение квантов света, разделение зарядов в реакционном центре…

Этот же феномен ранее был зафиксирован у рабов Марка Тумидуса.

— Не думала, — вслух сказала госпожа Зеро.

— Что? — удивился Мамерк.

— Не думала, что доживу.

— А я? — с надеждой спросил лысый.

— И не надейтесь. Будете жить и мучиться. Кстати, о мучениях…

VI.

— Вы рехнулись!

— Чепуха. Я в здравом уме.

— Я не могу этого сделать!

— Можете.

Улицы и переулки, скверы и площади. На северо-западе, впритык к конному памятнику, беззастенчиво придавив собой часть парка с аттракционами, кафе и прудом, где плавали лебеди — поднос с двумя бокалами и графином белого сухого «Вилья Карелли». Шеренги деревьев вдоль тротуаров. Дюжина пирамид со срезанными верхушками, а может, больше дюжины. Люди, люди, люди. Лица, запрокинутые к небу. Вернее, бледные размытые пятна вместо лиц. Астлантида на столе Гвидо Салюччи, председателя Совета Лиги, никуда не делась. Вчерашний Остров Цапель; наследие прошлого, объятого гибельным восторгом. Изменилась форма, не содержание: динамическая реконструкция превратилась в статическую, в стоп-кадр конца света. По просьбе Салюччи черты лиц астлан, пребывающих в эйфории, размазали, лишили четкости, дабы не смущать покой высокопоставленного дипломата. Душевное равновесие — залог верной политики и прекрасного аппетита. Решения же, принятые в расстройстве чувств — скверные друзья. Гвидо славился умением проскользнуть между каплями дождя, не замочив и край штанины.

Графин с вином вписался в пейзаж, как родной.

— Это политическое самоубийство! Я вовсе не желаю завершить карьеру таким пассажем. Простите, Флаций, но вы требуете невозможного…

— Откажите мне, Салюччи. Откажите, и я вам гарантирую самоубийство.

Тит Флаций, представитель Великой Помпилии в Совете Галактической Лиги, взял паузу — и после длительного молчания, более красноречивого, чем сорок тысяч трагических монологов, уточнил:

— Политическое.

Во взгляде Гвидо Салюччи сверкнул хищный блеск. Председатель легко сносил угрозы, выкрикнутые с трибуны или опубликованные в прессе. Но вот так, в частной беседе, с глазу на глаз… Кое-кто мог подтвердить, что тенор «ди грация», на ночь прячущий волосы под сеточку, если загнать его в угол, делается опасней медведицы, защищающей потомство. Сегодня Гвидо оделся с показной неброскостью: сюртучная пара темно-песочного цвета, из-под рукавов выглядывают манжеты с янтарными запонками, на лацкане — миниатюрный значок: круг звезд по темной эмали. Шею Гвидо украшал галстук: узкий, строгий, почти военный. Галстук был заколот скромной булавкой из черненого серебра: молния, пронзающая шар.

Человек с таким значком беспрепятственно шел по дипломатическому коридору в любом из космопортов Лиги, не подвергая досмотру ни себя, ни багаж. Человек с такой булавкой по первому требованию — требованию, а не просьбе! — получал убежище на любой из обитаемых планет Ойкумены, с сохранением инкогнито, отказом в депортации и назначением содержания от правительства, равного окладу чиновника высшего ранга. При рисках, связанных с должностью председателя Совета Лиги, эти и ряд других гарантий были жизненно необходимы.

— Я не проведу твое предложение через Совет, — медленно, с подчеркнутой артикуляцией произнес Гвидо. Так говорят с умственно отсталым. Ни внешностью, ни манерами председатель Совета Лиги не был схож с госпожой Зеро, а помпилианец — с Марком Тумидусом, но от резкого перехода на «ты» повеяло знакомым душком. — Предположим, я пойду тебе навстречу, из чисто дружеских побуждений. Но через Совет мне это не провести.

— Проведешь, — отмахнулся Тит Флаций. — Как по маслу. Уж что-что, а масло я тебе гарантирую. Получишь удовольствие…

— Пошляк.

— Реалист.

Взяв графин, Гвидо наполнил бокалы. Свой он осушил залпом, несмотря на то, что «Вилья Карелли» считалось из крепких, а стоимость бутылки равнялась цене спортивного аэромоба. Налив еще, председатель уставился на представителя Великой Помпилии, словно впервые его увидел. Сегодня Тит Флаций оделся, как на парад: шерстяной мундир цвета морской волны, золоченый пояс, эполеты имперского наместника с листьями дуба. Фуражку помпилианец, обнажив коротко стриженую голову, бросил на подоконник. С кокарды, разинув клюв, на спорящих политиков глядел орел в дурном расположении духа. Человек с таким орлом, как у Тита Флация, мог своим личным распоряжением поднять в космос бронированную армаду — и двинуть корабли в бой, не запрашивая предварительного одобрения сената.

— Это безумие, — Гвидо вдохнул аромат вина. Скривился, будто нюхнул нашатыря: — Какие у тебя козыри? Солнце, будь оно проклято, стабилизируется. Астлантида скоро выкарабкается из эйфории. Совет вздыхает с облегчением и пьет сердечные капли. Дело за малым: вернуться к идее карантина. Пусть астлане режут друг дружку, а если кто-то из репортеров захочет убедиться в извращенности цапель — милости просим! Лети мимо блок-постов, садись на планету, снимай сердцерезов, пускай в эфир… Мы умываем руки, Тит. Мы снимаем с себя ответственность. И в этот благословенный момент ты просишь…

— Прошу? — удивился наместник.

— Просишь, — с нажимом повторил Гвидо, — чтобы Совет официально разрешил Великой Помпилии пользоваться обитаемой планетой, как грядкой! Хорошо, Остров Цапель не входит в состав Лиги. Он не пользуется правами и льготами членства, в частности, правом на защиту. Но разрешение на сбор ботвы — это прецедент. Совет готов закрывать глаза на кое-какие ваши шалости, входя в положение империи и принимая во внимание ряд психофизиологических особенностей расы…

— Короче, — бросил Тит Флаций. — Тебе нужны козыри?

— Козыри? Мне? Это тебе нужны козыри, да такие, чтобы плавили термосил! Гасили звезды! Давили антисов, как вшей! Самый тупой из членов Совета понимает ясней ясного: разреши Помпилии собирать ботву на законных основаниях — и завтра имперские либурнарии высадятся у тебя дома! А ты спрашиваешь, какие тут нужны козыри… Да я первый отдам свой голос против такого решения! Остров Цапель — грядка, отданная Помпилии на откуп Советом Лиги! Меня изжарят, съедят и косточки выплюнут…

Имперский наместник потянулся к столу, но вместо бокала, как ожидалось, Тит взял пирамиду. Голограмма программировалась на тактильный контакт: пирамида осталась в пальцах наместника, словно была натуральной, из камня, и поднялась в воздух, когда Тит — гигант над городом — согнул руку в локте. С минуту помпилианец разглядывал сооружение, поднеся его близко к глазам, а потом с силой опустил пирамиду на метр левее — прямо на площадь, заполненную народом. Казалось, он давил клопов. Такой программы в реконструкцию не закладывалось: коснувшись стола, пирамида исчезла, растаяла как дым — и возникла на прежнем месте.

— Грядка? — спросил Тит. — Ничего подобного. Вот тебе первый козырь. Великая Помпилия не собирается использовать Астлантиду как грядку — источник поставок ботвы.

— Правда? — злая ирония превратила лицо Гвидо Салюччи в маску джокера. — Господи, какое счастье! Я верю тебе, друг мой! Я-то верю, но не все так доверчивы, как старик Салюччи. Мы, то есть Совет, должны разрешить Помпилии вывозить с Острова Цапель население согласно квотам, которые оговорим отдельно, в приложении к решению Совета. При этом мы еще и обязуемся принять на веру, что вывоз не связан с клеймением и рабством. По-моему, это перебор. Вера — верблюд со слабой спиной. Соломинка, другая, и хребет сломан…

Издевка пропала втуне.

— Великая Помпилия, — теперь уже в речи Тита Флация пробились интонации профессора университета, ведущего беседу с клиническим идиотом, — не намерена пользоваться Астлантидой, как грядкой. В качестве подтверждения этого человеколюбивого заявления мы берем обязательство по первому требованию разрешать встречи с иммигрантами. Политики, журналисты, телепаты, борцы за права человека, общество защиты животных — кто угодно, в любое время. Встречи будут записываться, записи — публиковаться.

— И что?

Гвидо наклонился вперед. Ноздри его крупного, породистого носа жадно раздувались. Самое изысканное вино и даже нашатырь в лошадиных дозах не произвели бы такого эффекта. Пахло жареным, намечалась сенсация. Впервые надменная Помпилия разрешала — да что там! — открыто предлагала контакты посторонних лиц с рабами. Чутье подсказывало Гвидо Салюччи, что в этой воде водятся крупные рыбы.

— Ойкумена увидит астлан, вывезенных Великой Помпилией с их занюханного Острова. Счастливых астлан. Довольных жизнью астлан. Вменяемых, дееспособных астлан. Обеспеченных материально, не ущемленных ни в чем. А главное, — наместник оскалился, что означало улыбку, — Ойкумена увидит свободных астлан. Отдающих себе отчет в поступках и намерениях, делающих осознанный выбор. Рабы? Что за чушь! И если кто-то попытается вернуть такого астланина домой, руководствуясь соображениями ложного гуманизма — наш дорогой иммигрант станет руками и ногами цепляться за ближайшего помпилианца. Замечу, что зубами и когтями он будет рвать господина гуманиста, категорически протестуя против депортации на родину. Я гарантирую это под личную ответственность. Если случится иначе, ты всегда сможешь заявить, что Совет ввели в заблуждение, и отозвать свою подпись.

Гвидо Салюччи ослабил узел галстука. Отошел к окну, встал, глядя вдаль. Будущее, открывшееся взгляду председателя, судя по лицу Гвидо, менялось, принимало новые, не вполне ясные очертания. Пальцы мертвой хваткой вцепились в подоконник. Между руками Салюччи лежала фуражка имперского наместника. Повернув голову вправо, орел на кокарде примерялся, как бы ловчее впиться клювом в мякоть между большим и указательным пальцем.

— Козырь, — согласился председатель. — Сильный козырь. Если я зайду с него… Нет, не хватит. Продолжай, Тит. Ты бы не пришел ко мне с одним-единственным козырем. Ты — опытный игрок, наверняка у тебя в рукаве лежит парочка тузов.

— Туз первый, бубновый: в ближайшее время Помпилия начнет сокращение числа рабов, необходимых империи для существования и прогресса. Наши либурнарии уменьшат ежегодный сбор ботвы. Нравится?

— Чем вы компенсируете падение?

— Не твое дело. Будь доволен тем, что кое-кто из свободных граждан Ойкумены избежит визита абордажной пехоты. А в случае отказа — не избежит. На твоем месте я бы превратил этот факт в постамент для памятника.

Гвидо кивнул: продолжай.

— Туз второй, пиковый: реабилитация вольноотпущенников. Тебе прекрасно известно, что после нескольких лет рабства человек, даже отпущенный хозяином на свободу — не человек, а так, недоразумение. Родственники, взявшие на себя эту обузу, быстро превращаются в невротиков. Общение с тем, чей ресурс свободы выработан дотла — мучение, пытка. Я же утверждаю, что отныне часть рабов после вольной будет подлежать полному — или почти полному — восстановлению. Их ресурс во время пребывания в рабстве сохранится в объеме, достаточном для возвращения к нормальной жизни.

— Выкуп, — пробормотал Гвидо.

— Да, выкуп. Если раньше торговля вольноотпущенниками имела смысл только на ранних стадиях рабства, то теперь… Улавливаешь перспективы? И наконец, туз третий, крестовый: солнце Астлантиды, бешеное сердце. Есть шанс, что стараниями Великой Помпилии это солнце прекратит опасные игры в сверхновую и вернется на главную звездную последовательность. Начнет потихоньку гаснуть. Может быть, даже чуточку быстрее, чем подсказывают нам законы природы.

Председатель Совета повернулся к собеседнику. Тонкая полоска усов, прическа, уложенная волосок к волоску, барственная плавность жестов — нет, Гвидо Салюччи сейчас не был смешным, как смешон фат, пижон, записной щеголь. Ожидая ответа, Тит Флаций отдавал себе отчет в том, что играет с огнем.

Но игра стоила свеч.

— Я проведу это решение через Совет, — Гвидо сейчас походил на гематра, просчитывающего зубодробительную комбинацию. — Проведу, будь я проклят! Не знаю, какой туз ты оставил в резерве; не знаю, что позволило тебе явиться сюда со своими предложениями… Что ты нашел, Тит? Какую золотую жилу?!

— Я?

Тит Флаций сыграл краткое тремоло на панели стола. Над Астлантидой, окаменевшей в эйфории, всплыла добавочная голограмма: молодой офицер в мундире капитан-командора ВКС Лиги. Включился звук: «Вы — свободные люди! Ваша свобода ничем не ограничена!».

— Это не я, — рассмеялся имперский наместник. — Это он.

— Я его помню, — двигаясь так, словно шел по хрупкому льду, председатель Совета Лиги приблизился к реконструкции. — Я помню этого парня. И знаешь что, Тит?

— Что?

— Он похож на тебя. Я имею в виду, на тебя в молодости.

КОНТРАПУНКТ. АСТЛАНТИДА ПО ПРОЗВИЩУ ОСТРОВ ЦАПЕЛЬ. (Пять месяцев спустя). Когда мне кажется, что мир устроен, мягко говоря, не наилучшим образом, когда хочется жаловаться, просить, наконец, требовать, потрясая кулаками, короче, когда клоунская натура готова уступить мизантропии и нытью, мне вспоминается из Венечки Золотого: Я был плохим, теперь я стал хорошим, Ура-ура. Насыпь мне, дядя, горстку хлебных крошек На снег двора. Ни пуха, дядя, на твои галоши, И ни пера. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Две минуты до цели.

Если б не наушники, Тизитль не услышал бы пилота: кабину вертолета наполнял тяжелый рокот винтов. Обе машины пошли на снижение. Налетел ветер, волнами зеленого моря заколыхались кроны деревьев, роняя пену листьев.

Деревня открылась в один миг. Казалось, джунгли обрезало исполинским ножом. По линии обреза змеился ручей, блестя чешуей солнечных бликов. Дальний берег оккупировала стайка плетеных хижин на сваях. Загоны для скота, огороды, утоптанный пятачок площади со свежим, еще дымящимся кострищем…

Вертолеты зависли над самой землей. За шумом винтов Тизитль скорее угадал, чем услышал, как с лязгом открылись раздвижные двери, и вниз живой мохнатой рекой хлынули нагуали. Он видел, как в зарослях сочной травы мелькает пятнистая спина Эзтли. Своего нагуаля полковник не спутал бы ни с каким другим леопардом. Звери растянулись облавным полукольцом, ворвались в деревню — и Тизитль потерял Эзтли из виду.

Машины стали набирать высоту.

По большому счету, сбор топлива — отлов рожденных вне каст — не числился в списке прямых обязанностей Тизитля. Даже в качестве руководителя операции, будь Тизитль Зельцин не полковником, а всего лишь капитаном — да хоть младшим лейтенантом! — нет, и все тут. У солярников и службеза разные пути-дорожки. Но родина сказала: «Надо!» — и полковник Зельцин ответил: «Есть!».

Остров Цапель трудно оправлялся от потрясения и обрушившейся следом Великой Депрессии; трудно и, гори оно в аду, медленно. Астлане приходили в себя, понимая: мир никогда не станет прежним. Рабочих рук, как ни странно, хватало. Апатичные и подавленные, люди уныло, но без возражений возвращались на службу, к станкам, за прилавки магазинов, в офисы и на поля. Разгребали завалы, отстраивали разрушенное. К счастью, разрушений оказалось не слишком много.

Проблема крылась в другом: исполнителей некому было направить. Проявить инициативу, повести за собой, организовать — просто приказать, наконец. В ситуации, когда депрессия ледяными когтями драла в клочья мозги и души, лидеры были наперечет, на вес золота. Гордитесь, полковник Зельцин, гордитесь и рвите задницу на государственный флаг. Тот, кто сказал вам: «Безопасность сейчас не главное!» — он тоже на свою беду сохранил силу воли и способность отдавать приказы. Чужаки отступили, разъяснил он. Провокации из-за рубежа? За рубежом то же дерьмо, что и у нас. Мародеров, саботажников и мелкую шушеру возьмет к ногтю полиция. Недовольные? горлопаны? паникеры? — плевать! Их мало, погоды они не делают. Куда важнее экономика, в первую очередь — энергетика. Нужно топливо, а его поставки сократились втрое. Ловчих навалом, некому возглавить операции. Вот вы, полковник, и займитесь. Чем быстрее наладите работу, тем скорее вернетесь к любимому делу.

Выполняйте!

На подъем энергетики бросили не только Тизитля. Бодрячков, как называл полковник Зельцин людей, способных выдать славный пендель кому угодно, хоть родной матери, выдергивали буквально отовсюду. Сбор топлива, обратное переоснащение станций, переоборудованных чужаками… Часть станций оставили, как есть: работают на честном слове и свинячьем хрюке, но энергию дают, и ладушки. Когда-нибудь руки дойдут…

Лысеющий неврастеник, он же Остров Цапель, пользуясь остроумным сравнением, которое Тизитль подслушал во время дискуссии на самых верхах, в отчаянии рвал волосы на причинном месте и пытался вживить их в темя. В ряде случаев, отметил высокопоставленный шутник, боровшийся с депрессией при помощи черного юмора, это получалось. Вот вы, полковник? Вы же справляетесь в лучшем виде? Тизитль кивнул. В лучшем, нет слов. Он искренне считал, что начальству, заявившему «Безопасность сейчас не главное!», следовало бы отрезать язык и засунуть туда, не знаю куда. Впрочем, крамольные мысли полковник благоразумно держал при себе.

Он был рад проветриться.

Вертолет уже поравнялся с верхушками деревьев, когда Тизитлю почудилась в происходящем некая несообразность. На первый взгляд, все шло по плану. Рожденные вне каст улепетывали во все лопатки по редколесью, начинавшемуся за деревней. Нагуали преследовали топливо, старательно выдерживая дистанцию. За последние недели охотничий азарт кошек поутих: возможность как следует поразмяться у них теперь имелась ежедневно. Всматриваясь в опустевшую деревню до рези под веками, Тизитль искал причину, кольнувшую его в самое сердце. Хижины, площадь, кострище…

Вот!

— Вниз! — скомандовал Тизитль пилоту. — Сажай машину.

Он не стал дожидаться, пока вертолет сядет — выпрыгнул, когда до земли осталось метра полтора. Пригибаясь, что при его росте значило превратиться в карлика, обернулся, махнул рукой ловцу, вооруженному автоматом:

— За мной!

Мерцание радужного купола, похожего на мыльный пузырь, полковник различил шагов за сто. Именно здесь бесновался десяток нагуалей, тщетно стараясь прорваться за границу-невидимку, а компания дикарей и не думала удирать, сгрудившись в заколдованном круге. Тизитль не слишком удивился, разглядев рядом с рожденными вне каст группу чужаков в форме.

За спиной лязгнул затвор автомата.

— Не стрелять, — бросил полковник на ходу.

Наученный горьким опытом, он хотел обойтись без жертв.

Нагуали припадали к земле, рычали и скалились. На них — о чудо из чудес! — плевать хотели ровным счетом все: и чужаки, и внекастовые. Купол не пропускал ни самих зверей, ни панические эманации кошек.

— Жди здесь, — велел Тизитль ловцу.

Пришелец, стоявший ближе остальных, обернулся навстречу. Прищурился, наморщил лоб, словно что-то вспоминая — и вдруг расплылся в улыбке:

— Ба, старый приятель! Как тесен мир!

Надо же, отметил полковник Зельцин. Змей приполз, какая радость. Перед ним, отгородившись радугой, стоял один из четверки, захваченной командой ЦЭКИ под руководством пропавшей без вести Изэли Китлали — любитель прятаться в норы, сворачивать шеи научным сотрудникам и катапультировать свежие трупаки в расположение войск.

— Добро пожаловать, полковник!

На Тизитле была полевая форма. Похоже, Змей не тратил времени зря, изучив астланские знаки различия.

— Вот сюда, прошу…

Фрагмент пузыря выцвел, потускнел. Преодолеть истончившуюся преграду стоило полковнику едва заметного усилия. Купол позади сомкнулся и вновь налился опасным мерцанием. Рослый Змей шагнул ближе, навис над коротышкой Тизитлем. Вспомнился закованный в броню монстр с огнедышащей пушкой. В тот раз удалось спастись бегством; сейчас бежать было некуда, да Тизитль и не собирался.

— Что за цирк? — пузырь и впрямь напоминал шатер шапито. — Возвращение клоунов-убийц из открытого космоса? Часть вторая, а?

— Цирк, — Змей подмигнул, дружески ухмыляясь. — Добрые фокусники вместо клоунов-убийц. Вы видите хоть один труп, полковник?

Отрицать его правоту стал бы лишь записной упрямец.

— Как называется ваше новое представление?

Змей пожал плечами:

— Мир и дружба. Тесное сотрудничество.

Весь его вид ясно говорил: «Вопросы — к начальству!».

— Ага, сугубо мирная миссия. Тайно, в джунглях. В военной форме. С силовым полем. При стволах. Аж трясемся от радушия…

Интересно девки пляшут, подумал Тизитль. Почему меня до сих пор не пристрелили? Что им мешает? Ловец с дрянным автоматом? Вертолет? Наверное, не хотят поднимать лишний шум. И что дальше? Парни, зачем вообще вы здесь? Ну да, не «зачем», а «за чем», вернее, «за кем». Вам нужен энергоресурс. С тотальным захватом планеты облажались, теперь заходим сбоку. Альтернативная энергетика, ха!

— Тайно?

Либо Змей закончил высшие курсы актерского мастерства, либо его удивление и впрямь было искренним.

— У нас разрешение от вашего правительства. Чин-чинарем, по протоколу.

— Верю. И грамота от бога Камаштли, владыки судьбы и победы. С огненной подписью и громовой печатью.

— Наезжаешь, полковник, — вздох Змея дышал пониманием. — Я бы на твоем месте тоже наехал. Вот, убедись.

Из плоской сумки возникла папка с бумагами.

— Всегда при себе. Во избежание, значит, недоразумений. Ты ж не первый, кто докапывается…

Постановление. Лицензия. Кругляши «солнечных» печатей: высший уровень. Водяные знаки. Официально заверенная светокопия правительственного указа, о котором Тизитль слыхом не слыхивал. Печать, личный штамп и подпись государственного нотариуса. Регистрационный номер…

Светокопия стала последней каплей. При технике пришельцев ничего не стоило скопировать оригинал так, что ни одна экспертиза не распознала бы подделку. Это значило, что черно-белая светокопия — местная, без дураков. Следовательно, и другие бумаги — подлинники. Оставался микроскопический шанс, что психологи чужаков тоже не даром едят свой хлеб — или что они там едят?! — что хитрые соображения полковника Зельцина были ими учтены для создания эффекта правдоподобности. Но Тизитль сердцем чуял: тушим свет, сливаем воду.

— Понимаю. Обидно, да, — Змей принял документы. — Политики, братан. Сволочное племя. Наступай, отступай, жди, пока перетрут… Хорошо хоть, народу в меру положили. Да что я тебе рассказываю? Ты ж военная косточка, хоть и безопасник. Пошли, помянем светлые деньки. Помнишь, как ты меня из бота выкуривал?

Ненависть к врагу? Радость победителя? Насмешка? Ничего из этого Тизитль, как ни старался, не мог уловить в словах Змея. Два солдата воевали по разные стороны. Война в прошлом, самое время оприходовать фронтовую соточку. Хорошо, мирную соточку, а за ней — вторую.

Такие дела.

Тизитль Зельцин не достоин считаться врагом. Избавлен от злорадства. Поставлен на довольствие: жалость и сочувствие. Бери, что дают.

— Полковник? — в руку ткнулся металлический стаканчик. Пахло спиртом и травами. — Будь здоров! Лихо ты Ведьму подрезал, мало кому удавалось… До дна!

Свою порцию Змей выпил одним махом. Крякнул, утер губы рукавом. Тизитль цедил инопланетный алкоголь, не чувствуя вкуса. На внеурочную пьянку никто не обратил внимания. Чужаки были заняты делом: замерли напротив дикарей, уставились в упор. Гипнотизировали, что ли? Вспомнились показания Марчкха. Значит, сейчас полковник Зельцин увидит, как это делается? Как пришельцы добывают энергию из обитателей Острова Цапель, оставаясь при этом в живых?

— Не переживай, — Змей ошибся, истолковав медлительность Тизитля как итог тяжких раздумий. — Все по-честному, без обмана. В пределах десяти процентов населения. Вы — себе, мы — себе. Мы твоим тузикам еще и рождаемость повысим. Чтобы плодились, как кролики! У нас медицина — ого-го! Гляди, какое тузло счастливое…

Он указал на группу внекастовых, сидевших поодаль, у края купола. Двое переговаривались, один курил трубку. Остальные наблюдали за сеансом гипноза. Они были совсем разные: мужчины, женщины, подростки. Худые и толстые, с татуировками и без. Они были одинаковые. Лица. Глаза. Расслабленность поз. Покой безмятежности.

Тихая умиротворенность счастья.

Не было ни возбуждения, ни эйфории, которыми сопровождается честный плен. Не было предвкушения скорого ухода в солнце. Казалось, дикарям удалось воочию заглянуть в пламя ждущей их вечности — и окончательно убедиться: солнце от них никуда не денется. Рожденные вне каст? Нет, теперь они — астлане. Солярное будущее им гарантировано. Надежность предъявленных гарантий дарила тузикам счастье, отныне — и до конца земной жизни.

…тузики, сказал Змей. Тузло.

Слово было незнакомым. На нем сделалось ясно, что Змей говорит с Тизитлем при посредстве авто-толмача: звук расслоился, реальный голос Змея, чуть дребезжа, пробился из-под искусственного. Переводчик работал идеально — вживлен в гортань носителя, он подавал речь естественным путем, с сохранением тембра и интонаций, параллельно заглушая, сводя на нет первичное звучание голоса. Как бы то ни было, в «тузле» Тизитль уловил легкий оттенок пренебрежения. Эти, которые тузло, уже прошли через процедуру гипноза. Мытьем или катаньем, чужаки добились от них…

Чего?

Плевать хотел Тизитль Зельцин на все чудеса, добрые и злые. Он видел главное: будущее. Постепенно, исподволь, чужаки станут наращивать свое присутствие на Острове Цапель. Десять процентов. Пятнадцать. Ускоренный прирост поголовья внекастовых. Высокотехнологичные игрушки с барского плеча. Сперва — для избранных, позже — для широкого круга. Чудеса медицины. Альтернативная энергетика: не переводите зря ценных тузиков. Увеличение квот. Ползучая пропаганда. Два-три поколения, и уже не тузики — кастовые астлане станут записываться в очередь к доброжелательным гипнотизерам, чтобы раз и навсегда, до конца жизни, окунуться с головой в сладкое умиротворение, улыбаясь, пойти ко дну. Об этом будут мечтать с детства, с нетерпением дожидаясь совершеннолетия. Для большинства это станет единственной целью в жизни…

Не хочу. Не хочу этого видеть.

Вернув стаканчик, Тизитль пошел прочь. Змей окликнул его, но полковник молчал. Он ждал выстрела в спину. Ждал, надеялся, молил о снисхождении — и понимал, что надежда тщетна.

Радужный купол сомкнулся за ним.

— Возвращайся к вертолету, — ловец, истомившийся от ожидания, радостно кивнул. — Взлетайте. Меня не ждите.

— А…

— Это приказ.

Пройдя между двух опустевших хижин, Тизитль свернул правее, в заросли манилкары. Отыскав просвет меж ветвей, сделал еще пару шагов и остановился. Со всех сторон его окружала стена зелени — сочной, глянцевой. Зелень отгораживала полковника Зельцина от всего мира. Зелень гасила панику лучше радужного купола.

— Не хочу этого видеть. Даже из солнца.

Быстро, чтобы не передумать, он полоснул себя ножом по горлу. Покойник Олин мог бы подтвердить: он всегда действовал быстро, особенно держа в руке нож. Вспомнив Олина, Тизитль улыбнулся; ниже подбородка расцвела, толчками выплескивая жизнь наружу, вторая улыбка. Ноги подкосились, Тизитль упал на колени, свистнул глоткой, втягивая жалкую, ничего уже не решающую порцию воздуха, и повалился ничком. Под телом растеклась багровая лужа, ловя случайные отблески дня — пурпур с золотом. Мухи не успели попировать в свое удовольствие: Остров Цапель быстро впитал кровь, приняв последнюю шутку полковника Зельцина, как должное.

* * *

— Садитесь, курсант. Нет, не сюда.

— А куда?

— В пятое кресло. Застегните манжеты.

— В манжетах нет никакой…

— Отставить, курсант. Застегните манжеты: ручные и ножные.

— Хорошо, хорошо…

— Воротник я зафиксирую сам.

Deja vu, вздохнул доктор Туллий, глядя на вихрастого блондина. Тот пытался умоститься в кресле; казалось, у блондина избыток рук и ног. Сколько таких сопляков прошло через руки доктора? Училище на Тренге, теперь — коллант-центр на Октуберане. И каждый раз одно и то же: «В манжетах нет никакой надобности!».

Как дети малые…

Блондин все еще возился, мосластые конечности торчали углами. Ну какой из парня курсант? Студент-третьекурсник взял «академку» ради искрящегося шанса стать коллантарием. Опять же, услуги центра бесплатные: инъекции, обучение, стол, крыша над головой. Если ты не из семьи банкиров — по молодости, считай, в пансионат угодил.

В акуст-линзах пела скрипка. Звук таял, растворялся в воздухе, отдалялся, превращаясь в едва различимое эхо; возникал вновь, наслаиваясь и множась. Скрипке вторило рассыпчатое серебро клавесина. Вторая из Осенних сонат Монтинелли, солирует Исаак Траверс, аккомпанирует Луиза Орре. Блондин морщился: музыка его раздражала, манжеты давили. Волосы курсанта торчали неопрятными слипшимися сосульками, как если бы он взмок после тренировки, а потом забыл принять душ и расчесаться.

Очередной писк моды.

В студенческие годы доктора Туллия был в фаворе «спэйс-гранж». Сейчас — «бласт-синт». В юности доктор тоже кривил рот, заслышав скрипку. Ничего, выздоровел. Классический фон при вакцинации одобрен комиссией, как «благотворно влияющий». А Сергию Туллию, главному разработчику новой экспресс-вакцины и комплексной методики ее применения, выдан карт-бланш на подбор репертуара. Терпи курсант, коллантарием будешь.

— Зачем меня пристегивать?! Я уже привык…

— Вы привыкли к «солдатчине». Сегодня у вас первая «офицерская». Поздравляю с началом конца. В смысле, с заключительной стадией курса. Потерпите, будет больно.

— Да я… Уййй! Ни х-хрена себе…

— Я вас предупреждал. Расслабьтесь.

Нытик. Хвастун. Либурнарии на Тренге — те лишь нагло ухмылялись. Держали, значит, марку. «Как самочувствие? — Отлично!» Завалишь ты тесты, блондин. Завалишь, как карточный домик…

— Как себя чувствуете, курсант?

— Плохо…

— Не раскисать! Вы хотите выйти в волну?!

— М-м-м…

— Отставить мычание! Отвечайте: вы что-нибудь видите?

— М-м-м… Муть…

— Вас мутит?

— Вокруг муть… Белая.

— Это нормально. Что еще?

— Я.

— Что — я?

— Здесь. Я здесь…

— Один?

— Пять. Меня пять…

Губы парня шевелились, но слов было не разобрать.

— Что ты делаешь?

— А?! Мы стоим… Холодно…

Блондин содрогнулся всем телом, насколько позволили манжеты.

— Как стоите?

— Рядом…

— Рядом — или строем?

— Вроде, строем…

— Как именно?

— Двое… Еще двое… Один впереди.

— Держите строй, курсант.

— Я…

— Что бы ни случилось, держите строй. Вам ясно?

— Я… Больно! Доктор! Помогите! Больно!!!

— Строй! Держи строй!..

* * *

— Добрейшее утречко, доктор! Третье кресло, я помню! И манжетики пристегнуть. Как ваше ничего? Замечательно! Рад слышать. У меня? Вы лучше спросите, когда Спурий Децим Пробус жаловался на жизнь? Не слыхали? А я о чем вам толкую, эскулап вы мой золотой? «Не дождетесь!» — вот девиз старика Пробуса! Что у нас сегодня для души? Третий лютневый Ван дер Лосса? Надо же, как бойко! Тири-там-тирьям… О! Кстати! Знаете, что мне сегодня заявила моя соседка? Это вам не лютня, доктор, это медные тарелки! Фанфары! Вы только послушайте…

С первого раза, улыбнулся доктор Туллий. Тебя я запомнил с первого раза — в лицо и по имени-фамилии. Старик Пробус, ходячий монолог! Чтобы забыть такого, как ты, надо страдать амнезией в тяжелой форме. И знаешь, что я скажу? В твоем обществе я отдыхаю душой, особенно после визита нервного блондина.

Предыдущему курсанту доктор вынес вердикт: «Непригоден». Приговор окончательный, обжалованию не подлежит. На парня было жалко смотреть. Блондин уже видел себя в космосе, бегал трусцой от звезды к звезде, и нате вам — с небес на землю! Согласно инструкции, Туллий подсластил горечь пилюли: государственная стипендия на время обучения в университете, преференции при устройстве на работу, налоговые льготы, индексация зарплаты, скидки в санаториях и домах отдыха… И, конечно же, строжайшее сохранение врачебной тайны. В личном деле блондина нигде не будет указано, что его психосоматика оказалась несовместимой с корсетными взаимоотношениями. Прознай сокурсники, что блондин с грехом пополам одолел курс «солдатчины», а на «офицерке» сломался — парня насмерть затравят насмешками. «Десятинщик», годный лишь для подчинения, не способный командовать другими! В коллантарии он собрался! В космос пешедралом!

Теперь курсант-неудачник получит возможность презрительно цедить через губу: «Ха! Три месяца халявы на казенных харчах, и вот: получите и распишитесь! Стипуха, льготы, жизнь в шоколаде! Скажете, оно того не стоило? Облом же с любым может случиться. Знаете, какой там отсев?!».

Доктор Туллий знал. Отсев на финальных тестах — коллант-совместимость и выход в большое тело — был колоссален, невзирая на успехи в прохождении корсетного курса. Это не являлось тайной. Империя была честна со своими гражданами. Скрывался только предварительный отсев тех, кто не дошел до финала из-за несовместимости психосоматики с корсетом. При поступлении в военные училища эту проблему выявляло детальное обследование, которое проходили будущие курсанты сразу после подачи документов, еще до вступительных экзаменов.

В отличие от училищ, коллант-центры широко распахнули двери для всех желающих. Такова была новая имперская политика.

Увы, подумал доктор, сам парень будет знать правду. Как ни распускай хвост перед дружками, а главное, подружками… Он-то стремился в коллантарии! У блондина было от рождения слабое клеймо. Надо проверить остальных. Если обнаружится закономерность…

— …представляете, доктор? Она мне: позор, приличный мужчина, с репутацией, не юнец задрипанный — и туда же! В десятинщики! Не стыдно вам, Пробус?! А я ей: душа моя, я что, в армию собрался? Я и в коллантарии не рвусь. Зачем мне этот космический геморрой? Возьму в корсет беднягу-тузика, приобщу к благам цивилизации — и будет мне славненькая икорка на хлеб с маслом! Три «П»: прибыль, почет, поощряется государством. Вы имеете что-то против государственной политики, душа моя? Гражданин и патриот откликнулся на призыв родины…

Врет, отметил доктор. Врет, и сам не знает, что врет. Наверняка попробуется в коллант — из чистого любопытства. Таким, как он, любопытство — нож острый.

Пробус очень страдал: он так хотел жестикулировать, что просто караул, но руки были пристегнуты к креслу. Досадное ограничение гражданин и патриот компенсировал мимикой обезьяны. Туллий с трудом вклинился в его болтовню:

— Как самочувствие?

— Отлично! Лучше всех!

— Боли не ощущаете?

— Ни малейшей!

— Что видите?

Пробус сосредоточился:

— Как обычно. Степь в снегу, я в пяти экземплярах. Стоим на месте, держим строй: два-два-один. Доктор, хотите свежий анекдот?

— Испытываете какие-нибудь трудности?

— Ни малейших, доктор! Стоим в почетном карауле, в ус не дуем!

— Очень хорошо. Если что, сразу сообщайте.

— Есть! Так вот, анекдот. Приходит гематр к вудуни…

Уникум, оценил доктор Туллий. На его памяти Пробус был первым и единственным, кто весело и непринужденно трепался на посторонние темы под «офицеркой». Пробус переносил корсетный курс настолько легко, что ему разрешили ночевать не в коллант-центре, а дома, благо жил курсант рядом: двадцать минут лету на аэромобе. С агрессивностью, как отражением функций клейма, у курсанта, по профессии — наладчика навигационного оборудования, тоже все было в порядке: чуть повышенная, без спонтанных всплесков. Если Пробус и раздражался, то рукам воли не давал.

— …так вот, соседка, вдова Цинция. Она мне: тузика заведете? А вдруг он в подъезде гадить начнет? На женщин бросаться? Я ей: душа моя, я на вас и сам бы бросился, да боюсь. Очень уж вы серьезная женщина, лечь и не встать. Такой ресурс, что никакого тузика не нужно. Мне ваш супруг, земля ему пухом, докладывал…

Количество меркантильных Пробусов, явившихся в коллант-центры не для выхода в большое тело, а ради возможности приобрести живой энергостабилизатор, в последнее время резко увеличилось. Средних лет, среднего достатка, отцы семейств, молодящиеся матроны, менеджеры, коммивояжеры, бухгалтеры, школьные учителя — они разбавили поток молодежи, рвущейся в космос. «Тузиковый бизнес» набирал обороты. Знакомый доктору Туллию офицер — легат Квинт, начальник Особого отдела в училище на Тренге — выйдя в отставку, нашел себе хлебное местечко на Астлантиде. Официально Квинт значился вице-консулом дипломатического представительства Великой Помпилии. На деле же легат работал «орлом-Y», помогая младшим офицерам, прибывшим за очередной порцией эмигрантов, брать тузиков в корсет.

С Квинтом доктор состоял в переписке, обмениваясь текстовыми пакетами через гипер. Туллий не знал, почему хитроумный легат выбрал в корреспонденты именно его, но согласился без колебаний: переписка вызывала у доктора неподдельный интерес. Слог у вице-консула оказался легкий, ироничный, как в авантюрном романе. Сценки из быта туземцев, реакция астлан на видео-лекции «Ойкумена: миры на ладони», экспедиции в джунгли, когда «орлы-Y» возглавляли группу «орлов-Х», отправляясь на заготовку живых энергостабилизаторов — ответы доктора сильно проигрывали письмам Квинта в увлекательности.

Каждый «орел-Х» увозил с Острова Цапель от пяти до восьми счастливых тузиков. По прибытии на планеты Великой Помпилии тузики, уже имеющие навык корсетизации, поступали на энергорынок. Свежеиспеченные специалисты по перепрошивке координирующих сетей на нового владельца работали не покладая рук: спрос заметно превышал предложение.

— …эй, док! Докладываю…

— Строй удержали?

— Удержал, стряхнул и спрятал в ширинку.

— Отлично. Жду вас послезавтра.

* * *

— Курсант Катилина для прохождения вакцинации прибыл!

— Вольно, курсант.

— Разрешите сесть в кресло?

— Садитесь. Не сюда, в четвертое.

— Слушаюсь!

— Что говорят наши показатели? Недурно, курсант. Очень даже недурно.

— Рад стараться!

— Приступим…

Шок, подумал доктор. Да, натуральный шок. Иными словами трудно было назвать состояние доктора Туллия, когда Гней Луций Катилина впервые возник на пороге медкабинета в коллант-центре. Поначалу Туллий не узнал парня. Сказать, что курсант — теперь снова курсант! — Катилина сильно изменился, значит, ничего не сказать. Нагловатую ухмылку, не сходившую с лица курсанта в бытность на Тренге, как резинкой стерли. Канули в прошлое злые остроты, до которых прежний Катилина был большой охотник. Парень осунулся, выглядел изможденным и не вполне здоровым, но держался молодцом. Заглянув в его личную карточку, Туллий ахнул: год на интенсиве сервостиламина, и никаких подвижек. Последствия дуэли с курсантом Тумидусом вышли на хронический уровень: истончение поводков, постоянная угроза обезрабливания — и, как следствие, мучительной смерти.

Сидеть парню на игле до конца дней.

— Желаете приобрести тузика? Для стабилизации энергоресурса? — осторожно, стараясь не обидеть, поинтересовался доктор, облепив Катилину датчиками для первичного обследования.

— Никак нет!

— Хотите стать коллантарием?

— Так точно, господин обер-манипулярий!

— Давайте без чинов. Обращение «доктор» меня вполне устроит.

— Так точно, господин обер-манипулярий!

Он на войне, понял Туллий. Он на войне весь этот год. С момента дуэли и по сей день Катилина ведет войну не на жизнь, а на смерть. В прямом смысле слова: за свою жизнь против смерти, которой не пожелаешь и врагу. Коллант-центр — его последняя надежда, шанс на победу.

Единственная возможность для помпилианца лишиться рабов и остаться при этом в живых — войти в состав колланта.

Курс «солдатчины» Катилина прошел в училище. Ему уже начали колоть «офицерку», он получил навык работы с корсетом. Теоретически сервостиламин совместим с офицерскими инъекциями. На практике… На практике никто этого не проверял.

Что ж, доктор Туллий, вам опять выпал жребий первопроходца.

Сегодня у Катилины была последняя инъекция экспресс-курса. Если все пройдет гладко, через пять дней — тест на коллант-совместимость.

— Как ваше самочувствие? Что вы видите?

— Самочувствие нормальное.

Катилина скрипнул зубами. Взял паузу, выравнивая сбившееся дыхание, и доложил:

— Я держу строй.