Деграданс.
33. ДОМСКИЙ. 19,30. Пятница.
На экране овальный стол.
За столом мужчина в строгом темном костюме.
На улице жара – в студии бесшумно работают кондиционеры.
Напротив гостя ведущий – лет сорока пяти. На нем расклешенные джинсы, светло-коричневый джемпер. Густые, темные волосы, может, чуть более длинные, чем следовало бы. Небрежно причесанные. Глаза внимательные, цепкие. Такой своего не упустит.
«…наш гость…».
Голос ведущего глубок.
«…искусствовед Эраст Николаевич Домский…».
Мужчина в строгом темном костюме слегка наклонил голову.
Несомненно, он здоровался. Но жест его указывал и на то, что он – уважаемый гость, и понимает это, и просит все внимание сосредоточить на нем.
«…очерки и эссе Эраста Николаевича… Самые массовые, самые популярные издания… – Ведущий поправил изящные очки с невидимой для зрителей бегущей информационной строкой. – „Российский Плейбой“, „Нью-Хастлер“, „Нина: Журнал для женщин“, „Витя: Журнал для мужчин“, „Бобби: Журнал для собак“, „Катти: Журнал для кошек“, „Мелкие ненужности“, „Вариант Z“, „Банзай: Варианты любви“ – все эти издания считают честью для себя размещать материалы нашего гостя на своих страницах. Эраст Николаевич постоянный участник популярных телепрограмм и интеллектуальных шоу. Несколько дней назад Эраст Николаевич вернулся из Южной Америки, где принимал участие в реалити-шоу „Сам собой людоед“. Что это за шоу? Нам интересно! Мы ждем! Чем вы там занимались?».
«Духовным поиском».
«О! Как интересно!».
«Нас высадили на пустынном плато где-то в Южной Америке. Координаты от журналистов до сих пор утаивают, так задумано. При словах Южная Америка у всех в воображении сразу предстают Амазонка, джунгли, анаконды, правда ведь? Но мы видели голую каменистую пустыню. Даже никакой растительности, только тонюсенький ручеек – и все!».
«Сколько вас было?».
«Четырнадцать человек».
«Чем же вы там питались?».
«Самыми слабыми. Самыми слабыми своими собратьями».
Домский улыбнулся. Глаза у него были темные, зубы весело поблескивали.
«Понятно, мы – люди воспитанные. Мы не рвали глотки друг другу, не бросались с ножом на женщин или ослабевших. очередная жертва выбиралась вполне цивилизованно».
«Это как же?».
Удивленный жест.
«Путем тщательного ежедневного взвешивания».
«О, как интересно! Взвешивания? Вы не оговорились?».
«Нет, не оговорился. Вы правильно меня поняли. Именно взвешивания».
«Ничего не понимаю! Поясните!».
Широкая улыбка гостя.
«Представьте себе виселицу. Настоящую несколько, конечно, стилизованную виселицу. Каждый вечер мы вставали на деревянные табуреты и совали головы в петли. Из-под нас выбивали табуреты и самым натуральным образом вздергивали… – Домский театрально вскинул сжатую в кулак руку и сделал резкое движение, как бы затягивая на шее тугую петлю. – Правда, у каждого был специальный пульт. Нажми кнопку и петля мгновенно распускается, ты падаешь на землю. Неприятные случайности таким образом исключены. Но весь фокус заключался как раз в том, чтобы не упасть первым…».
«Почему?».
«Потому что именно упавшего подавали на пиршественный стол».
«С вами не соскучишься. Это правда. На пиршественный стол?!».
«Ну да. Как его еще назвать? – ослепительная улыбка. – Упавший первым выбывал из дальнейшей игры. На стол, конечно, подавали не его самого, а чудесно наперченную, набитую экзотичными пряностями и прекрасно обжаренную копию несчастного. Очень точную копию! Из свинины, говядины, мяса местной фауны. Честно вам скажу, объедение! Невозможно оторваться. Но в заключался второй фокус. Если употребить яств много, на другой день непременно первым сорвешься с виселицы – на таких весах, сами понимаете, важен каждый грамм. А если не есть, если перетерпеть голод, если постоянно сбрасывать вес – очень трудно будет проводить долгие день среди голых камней под палящим солнцем. Замедляется реакция, тебя охватывает неуверенность… Легко такое представить, правда?… Но добавлю, – добродушно улыбнулся Домский, – копия проигравшего подавалась действительно безукоризненная, включая все бородавки и шрамы на коже… Но согласитесь, интересно побывать на пиршестве каннибалов… – Добрая широкая улыбка. – Кстати, первоначально наше реалити-шоу называлось „Сам собой каннибал“. Уже в Америке поменяли его на „Сам собой людоед“. Как думаете…».
Домский лукаво прищурился:
«…о чем это говорит?».
«А действительно?».
«Прежде всего о том, что искусство всегда принадлежало и всегда будет принадлежать народу. Где бы это ни происходило! – Домский торжествовал. – Каннибал – это что-то чужое, далекое, правда? Да и звучит как-то неприятно. Канн-ни-бал… Сразу представляются страшные необитаемые острова… Жадный Робинзон… Бал с активным поеданием врагов… А вот людоед – это наше! Это родное! Это звучит почти по домашнему. Лю-до-ед! Правда? В детстве каждому рассказывали перед сном сказки о людоедах…».
«А как вы проводили дни?».
«Строили прогнозы… – Обаятельная улыбка. – Пытались угадать, кто будет съеден вечером… Обсуждали, как лучше приготовить несчастного, под каким соусом подать на стол… – Домский непроизвольно облизнул толстые губы. – Ссорились, торговались, кто какую часть получит… Всем хотелось чего-то не очень калорийного, чтобы не набрать лишний вес…».
«И кто вышел победителем из этой невероятной игры?».
«Последняя трапеза еще впереди, – засмеялся Домский. – Но, как видите, я, к сожалению, из игры выбыл. Я уже съеден. Мои косточки обглоданы. Это было захватывающе, я мог бы рассказать очень много, но есть некоторые профессиональные секреты. Если я их невзначай выболтаю, продюсеры съедят меня уже по-настоящему».
«Эраст Николаевич, вы участвовали в реалити-шоу как профессионал?».
«Разумеется…».
Обаятельная улыбка.
«Разделяя с коллегами все тяготы и прелести увлекательной игры, я одновременно занимался ее аналитической частью. Людей остро интересует современное искусство, его состояние. Я это понимаю. Лично мне претят бесконечные и пустые разговоры дилетантов о том, что искусство в нашей стране, как, впрочем, и во всем мире, умирает. Это неправда. Это больше. Это чудовищная ложь. Искусство всегда живет. Искусство никогда не умирает. Оно просто видоизменяется. Вот для выявления сути этих поистине загадочных, практически не прогнозируемых изменений и нужные такие, как я, глубокие специалисты».
«А стоит ли в нашем сумасшедшем мире отдавать время искусству?».
«Стоит… Еще как стоит… – Широкая снисходительная улыбка. – Искусство постоянно меняется. Оно приобретает новые формы, оно напитывается новыми смыслами. Как угадать, как разобраться в том, что сегодня является значительным и важным? Все заняты, ни у кого нет времени на всякие там тонкости. Вот задачей талантливого искусствоведа как раз и является угадывание черт Новой эстетики, доведение до любителей слабого дыхание нового…»
«Наверное, кропотливый процесс?».
«Еще бы! – Обаятельная улыбка. – Но зато, скажу я вам, какое блаженство выявлять скрытые тенденции! В этом сложность, в этом прелесть. Мы с вами, скажем так, люди уже не совсем молодые, а потому хорошо помним времена, когда в Москве власти запрещали проведение невинных гей-парадов. А разве сегодня можно представить столицу без традиционных гей-парадов? Чья, спрашивается, в этом заслуга? Конечно, прежде всего, искусствоведов, деятелей искусства, целой армии сотрудников средств массовой информации. Признаюсь, с „Партией педофилов“ было гораздо труднее, но сегодня в Госдуме есть и ее представители. Геи, педофилы. Надеюсь, вы меня правильно понимаете? Надеюсь, вам не надо объяснять, что, отторгнув бездумно все эти на первый взгляд подозрительные слои, мы потеряли бы многое в мировом искусстве. Без страданий однополой любви не были бы созданы замечательные, даже гениальные произведения. Старомодно традиционная драма шекспировских Ромео и Джульетты – всего лишь детская мастурбация по сравнению с накалом страстей в его же, шекспировском, „Гамлете“. Вы должны помнить. Именно в этой трагедии герой для отвода глаз интересуется Офелией. По настоящему его обжигает огненная страсть к брату Офелии. Лаэрт – его мечта! Погрязший в ханжестве датский двор не прощает Гамлету его страстной любви, и любовники в отчаянии убивают друг друга».
«Неожиданное толкование…».
Ведущий скосил глаза на информационную строку.
«Но давайте перейдем к главной теме. В эти минуты внимание миллионов телезрителей приковано к событиям, происходящим в небольшой художественной галерее „У Фабиана Григорьевича“, расположенной в самом центре Москвы. Сегодня, примерно в одиннадцать часов дня, неизвестный, идентифицированный позже представителями закона, как Виктор Алексеевич Шивцов, сотрудник одного из охранных ведомств, с оружием в руках захватил более тридцати заложников…».
На экране, за спиной ведущего:
…Шивцова с двумя пистолетами в руках…
…Калинин, протягивающий мобильник к отпрянувшей женщине…
…убитый, безвольно приваленный к ногам какой-то особенно омерзительной мумии…
«…заминировав помещение художественной галереи, Виктор Шивцов через связавшихся с ним представителей отряда „Антитеррор“ потребовал личной встречи с Иисусом Христом. Требование, по сути дела, невыполнимое, как бы его ни объяснять… – Обаятельная улыбка. – Конечно, такое требование можно расценить как шутку, как нечто, связанное с особенностями психики террориста, но когда истекло назначенное время и правительство Москвы не откликнулось на предъявленное требование, Виктор Шивцов начал убивать заложников…».
На экране:
…дергающийся в руках Шивцова обрез…
…окровавленный затылок упавшего на пол человека…
…искаженные криком рты обнявшихся в ужасе пожилых женщин…
«…особый драматизм событиям в галерее „У Фабиана Григорьевича“ придали два момента, – улыбаясь, покосился ведущий на гостя. – Первый: прямой репортаж с места событий ведет случайно оказавшийся в галерее известный журналист Александр Калинин. Второй: в адрес мужественного журналиста уже раздаются обвинения в пособничестве террористу. При этом, кстати, сам Виктор Шивцов не считает себя террористом. Он утверждает, что захватил галерею только с одной целью – закончить работу над разрабатываемой им системой нового концептуального искусства, названного им трэш-реализмом. Понятно, что в такой непростой ситуации у Виктора Шивцов, как и у журналиста Калинина, есть сторонники, а есть и противники. Что вы думаете обо всем этом, Эраст Николаевич?».
«Виктор Шивцов – гений!».
«Смелое заявление», – осторожно заметил ведущий.
«Своей смелостью я обязан гению Виктора Шивцова…».
Домский широко развел руки. Казалось, он собирается обнять ведущего.
«Трэш-реализм – бомба, наконец брошенная в сонное, вонючее болото наших застоявшихся страстей, нашего полностью коммерциализованного искусства. То, что совершил Шивцов, сопоставимо, пожалуй, только с тем, что в конце семидесятых годов прошлого века сделали для нас Sex Pistols».
«Вы готовы повторить, что Виктор Шивцов не является террористом в общепринятом смысле этого слова?».
«Ни в общепринятом, ни в каком другом…».
Домский поудобнее расположился в кресле, глаза блеснули.
«Первым подтверждением моей правоты является место проведения акции… Да, да… Правильный выбор прежде всего… Вспомните формулу: время и место?… Так вот, Виктор Шивцов пошел дальше. Гораздо дальше. Местом проведения невероятного перформанса он выбрал не банальное для таких акций государственное или общественное учреждение, не театр, не ресторан, не самолет. Гениальный Виктор Шивцов выбрал художественную галерею. Понимаете? Я глубоко убежден, что именно на выбор места Шивцов потратил не один день, а может, даже не один месяц. И сумел попасть! Он попал в точку!».
«Что вы имеете в виду?».
«Как что? – Обаятельная улыбка. – Виктор Шивцов выбирал не место, удобное для захвата и удержания заложников, а всего лишь необходимый фон для будущего художественного творения».
«Вы имеете в виду выставку господина фон Хагенса?».
На экране:
…рыхлые наклонившиеся мумии…
…вспоротые животы, голые мышцы вздыбившейся лошади…
…открытый бассейн, почти до краев наполненный кровью…
«Не очень-то веселое зрелище».
«Вы боитесь мертвых?» – удивился Домский.
«В таком виде – да. Впрочем, и в другом виде тоже».
«Но ведь смерть заводит! Как вы можете так говорить? – укоризненно всплеснул руками искусствовед. – Как можно бояться мертвых? Это несовременно! Это дико, я бы так это определил. Только смерть делает наше будущее определенным, только смерть придает остойчивость вечно мятущемуся живому, сметает пыльцу неопределенности с окружающего нас мира. Прогнившая мумия с зелеными складками слезающей с шеи кожей, с пустыми страшными глазницами – это вовсе не мумия. Не будьте пошляком. Это великая идея! Еще один, всего один шаг, но господин фон Хагенс его не сделал. К нашему удовольствию. Он пропустил вперед Виктора Шивцова, русского гения! И знаете, в чем беда господина фон Хагенса? Этот бесспорно талантливый немец точно угадал будущее направление развития современного искусства, но при этом остался консервативным, даже старомодным. А это никогда не приветствовалось молодежью. Господин фон Хагенс не смог вжиться в мир собственных моделей. Он не дошел до той ослепительно простой и яркой мысли, что для создания принципиально нового в искусстве уже сам акт творения необходимо вынести на люди, на всеобщее обозрение».
«На всеобщее обозрение? Что вы имеете в виду?».
«Конечно же, прежде всего, человеческие чувства. Восторг, ужас, зависть. Но и страх, но и отчаяние тоже».
«Зависть? И отчаяние? Я правильно вас понял?».
«Совершенно правильно, – широко улыбнулся Домский. – Глядя на то, что делается в галерее „У Фабиана Григорьевича“, телезрители испытывают страшную, гложущую их зависть. Они испытывают убивающее их отчаяние: почему до всего этого додумались не они? Вечные зависть и отчаяние обывателей, не способных на творчество… – Улыбка. – По-настоящему оценить гений Виктора Шивцова неподготовленному человеку трудно, но если говорить правду, только правду, все активно живущие люди хотели бы сейчас оказаться на месте Виктора Шивцова. – Домский торжествующе поднял длинный палец. – И не лгите самому себе! Все! Вы тоже! Ну? О чем думают обыватели, рассматривая абстрактные работы Кандинского или Клее! Ну да! Правильно! Они думают, что сами они сделали бы все это ничуть не хуже, просто им такое в голову такое не пришло. Мы поедем на дрезине смотреть принцессу в апельсине. Малевич считал свой черный квадрат голой без рамки иконой, и разве был не прав? Скучно, попуасы! Закон один: неудачников – презирают, победителям – завидуют».
«Вы считаете Виктора Шивцова настоящим художником?».
«Он не просто художник. Он – великий художник! Просто краски и кисти он заменил оружием».
«Великий художник? Охранник какого-то ведомства?».
«Эйнштейн тоже был всего лишь служащим незаметного патентного бюро».
«Но Эйнштейн не поднимал руку на человека».
«А разве Виктор Шивцов убивает?».
«Простите. Я не понимаю».
«Это плохо, что вы не понимаете. Виктор Шивцов не убивает. Он всего лишь работает доступными ему средствами с доступным ему материалом!».
«С вами не многие согласятся».
«А кому сейчас нужно чье-либо согласие? – Обаятельная улыбка. – Виктору Шивцову? Вряд ли. Мне? Да нисколько. Пришло время понять, что в руках гения даже смерть может стать методом. Художественным методом. Высоко художественным! Искусство, подлинное искусство, в который раз в истории человечества может взлететь на невероятную высоту. В самые высокие, в самые разреженные слои атмосферы. Туда, где сама пустота является произведением гения!».
«Я правильно вас понял? Смерть – как художественный метод?».
«Правильно, правильно. Успокойтесь. – Обаятельная улыбка. – Смерть всегда волновала человека. Смерть возбуждает, притягивает. Леонардо часто рисовал мертвое тело, Рембрандт всю жизнь интересовался анатомическим театром. Почему их деяния не вызывают у вас протеста? Господин фон Хагенс всего лишь показывает искусно препарированные человеческие тела – и в каждой стране его выставки сопровождаются скандалами. Не правда ли, странно? Почему никто не скандалит и не протестует при виде распятия, или пронзенного стрелами святого Себастьяна? Распятие – это, по сути, то же самое, художественно выполненное в камне, в дереве, в металле мертвое тело, к тому же, обезображенное пытками. А? Мало вам этого? Однако же вы не требуете запрета на изготовление и распространение распятий!».
Ведущий ошеломленно молчал.
«И раз уж речь зашла о чистоте искусства…».
Домский весело и лукаво уставился на ведущего:
«Вы разве не знаете о том, что Шивцов не требует ни денег, ни наркотиков, ни вертолета с деньгами, он ничего не требует, кроме встречи с Христом? Он просит об одном: Христос, приди к Фабиану! Снизойди, почувствуй нашу слабость. Единственным требованием, которое выдвинул Шивцов, остается это его желание – лично, с глазу на глаз, переговорить с Христом».
Домский странно взглянул на ведущего:
«Вот скажите, что обычно делает человек, желающий обратиться к Сыну Божьему?
«Как что? Готовится к молитве, очищается, приводится себя в особенное настроение, затем идет в храм».
«Вот видите! В храм! – закричал Домский. – Верующий человек отправляется в храм! Вы сами сказали! Мы поедем на дрезине смотреть принцессу в апельсине. Верующий человек не запирается в туалете, он не зовет Сына Божьего в харчевню раздавить шкалик водки, он не торопится в бордель, нет, он идет в храм! Так и Виктор Шивцов выбрал для себя храм. Единственно доступный ему – храм искусства! Доходит до вас?».
«А вы знаете, что Виктор Шивцов принимал участие в боевых действиях на Северном Кавказе?».
«Меня это не интересует».
«А вы знаете, что Виктор Шивцов был тяжело контужен?».
«И это для меня не имеет никакого значения».
«А вы знаете, что после тяжелой контузии Виктор Шивцов был напрочь списан из армии? А, подлечившись, он не один раз обращался в военно-медицинскую комиссию, жалуясь на мучительные головные боли? И до сих пор не получил инвалидности той категории, которая соответствовала бы его ранению?».
«Не знаю и знать не хочу. Все это не имеет к искусству никакого отношения. К тому же, как вы могли убедиться, Виктор Шивцов и сейчас требует не жалких льгот, а встречи с Христом!».
«А вдруг он заманивает его?».
Домский улыбнулся. Потом подмигнул ведущему:
«Хочет взять в заложники самого Христа? Согласитесь, не банальное желание».
И вдруг стер улыбку с лица, строго уставился с экрана на предполагаемых телезрителей:
«Наш ведущий, кажется, намекает на то, что Виктор Шивцов человек не совсем нормальный?».
«Нет, нет, – запротестовал ведущий. – Я такого не говорил!».
«Но намекали… – Домский резко подался вперед. – Я вам так скажу. Виктор Шивцов вовсе не сумасшедший. А если сумасшедший, то не больше, чем вы или я. И знаете, почему? – Он еще сильнее подался вперед и подмигнул: – Да потому, что психически нормальный человек не смог бы выжить в том безумном мире, который нас окружает. Мы все сумасшедшие. Только не всякому достает ума понять это. Считанные единицы приходят к правильным выводам. Так что, отбросьте предвзятость. Пошевелите мозгами! Что делает в художественной галерее Виктор Шивцов? Да выворачивает наизнанку привычную нам действительность! Как нашкодивших кошек, тычет нас носами в грязную, вонючую изнанку, которую мы не замечаем или не хотим замечать. Скучно, попуасы! Вы думайте, думайте! Что означает само это требование Виктора Шивцова организовать ему встречу с Христом? Должны же вы отдавать отчет в том, что Виктор Шивцов не настолько глуп, чтобы верить в подобное физически, и он не настолько прост, чтобы подать свои слова как иронию. Так что, при чем тут захват заложников? Забудьте! Речь не о том. Виктор Шивцов помогает нам понять то, что Христос тоже самообман. Хватит связывать себе руки! С именем Христа можно умирать… Но можно и убивать! Теперь в этом нет тайны. Видите эти инсталляции, выполненные Виктором Шивцовым?».
На экране:
…наклонившаяся мумия с бледными выпущенными кишками…
…у ног мумии покосившееся безвольное тело убитого…
…безумные глаза Ксюши…
«Вы назвали это инсталляцией?»
«Неужели мы впустую говорим с вами?».
«Ну ладно… – ведущий покачал головой. – Если даже так… Допустим на секунду, что это так… Но в таком случае… Что может символизировать подобная инсталляция? Может быть… смерть?».
«Ну, в какой-то степени. Но даже не в большой. Пока даже не очень тепло. Вы думайте, думайте, – строго потребовал Домский. – Искусство Виктора Шивцова очень открыто, все выполнено замечательным художником с высокой степенью доверительности! Вот же прямо перед вами три существа, уже почти и не принадлежащих нашему миру. Я не знаю, что именно имел в виду господин фон Хагенс, создавая свои странные композиции, но я чувствую, я вижу ту священную каплю, которую русский трэш-реалист Виктор Шивцов добавил в уже созданное немцем, сразу превратив бессмысленные бездуховные мумии в некую Святую Троицу. Смотрите! Смотрите! Эти кишки, как пуповина… Смотрите, как безучастны немецкие мумии к еще теплому телу, только что выброшенному из мира живых…».
«Но как вас понимать? Перед нами результаты насилия!».
Домский наклонил голову. Он даже прикрыл глаза ладонью.
«А почему, скажите мне, все эти люди пришли на выставку фон Хагенса?».
«Какая разница? Пришли и пришли. Так у них получилось. Могли пойти и на Шилова, и в ресторан».
«О нет! Случайных людей на таких выставках не бывает. Каждый пришел в галерею „У Фабиана Григорьевича по какой-то своей совершенно определенной причине. Не удивлюсь, если их привел туда запах смерти. Понимаете, о чем я?“
«Честно говоря, не очень».
Домский недовольно поджал губы.
«Хорошо, упрощу свою мысль. Отвечу на свой же вопрос, поскольку вы не хотите работать мозгами. Каждый из тех, кто приходит на выставку фон Хагенса… – он сделал выразительную паузу, – является потенциальным самоубийцей».
«Вы полагаете?» – изумленно протянул ведущий.
«Уверен! Других толкований просто не может быть. Разве мы не живем постоянно с этой сладкой мыслью уйти, наконец, из этого мира, оставить юдоль скорби? Просто далеко не всем хватает смелости воплотить свою мысль в жизнь».
«Но почему вы так думаете?».
«Да потому, что только нам, людям, дано осознавать свою ужасную смертность. На нас постоянно воздействуют самые жестокие обстоятельства. Рано или поздно каждый из нас оказывается в ситуации, когда приходится спрашивать себя: а какой смысл тянуть? не пора ли? какой смысл и дальше надеяться? – когда один-единственный выстрел или глоток яда может решить проблемы. И, заметьте, – торжествующе блеснул глазами Домский, – это может быть прямо не связано с откровенно неразрешимыми проблемами или с некоей неизлечимой болезнью. За желанием шагнуть за грань может скрываться всего лишь самое обыкновенное человеческое любопытство. Да, да! Неужели вам, например, никогда не хотелось узнать, что там, на той стороне?».
«Может, и хотелось, но я никогда не думал о самоубийстве».
«Это же одно и то же! – воскликнул с укором Домский. – Вам нравится то, что делает Шивцов?».
«Право, не знаю…».
«Ответьте, как можете».
«Ну, в свете ваших объяснений… Может, мне и интересны некоторые идеи, вкладываемые Виктором Шивцовым в его деятельность… Если конечно, это можно назвать деятельностью… – ведущий чуть ли не с испугом обернулся на зеленоватое изображение мумий и мертвого, прислоненного к ней человека. – Но я не могу счесть приемлемыми его методы…».
«Да почему?».
«Да потому что он… он работает… с живыми людьми!».
«А разве другие этого не делают? Разве политики не используют живых людей исключительно в своих корыстных целях? Разве генералы не посылают миллионы солдат на верную смерть, выстраивая чудовищные инсталляции под Аустерлицем, под Ватерлоо, под Сталинградом? Но что-то я не слышал, чтобы Наполеона, Веллингтона или маршала Жукова называли просто убийцами. Сталин, Рузвельт, Мао…».
«Они действовали, исходя из государственных интересов».
«Тот же довод приводили на Нюренбергском процессе адвокаты нацистских преступников».
«Хорошо, не буду с вами спорить».
«Это правильно. Не спорьте».
«Но еще один вопрос».
«Пожалуйста».
«Вы что, правда считаете, что цель, поставленная Виктором Шивцовым, оправдывает его действия?».
«Не пойму, о чем вы?».
«Как о чем? Виктор Шивцов убил двух заложников».
«Опомнитесь! Тьфу на вас! Что вы такое говорите, он не убивал никого!».
«Как это не убивал? Я сам видел. Миллионы телезрителей видели эти убийства».
«Не будьте обывателем. Вы работаете с многомиллионной аудиторией. Больше гражданского мужества! Вам посчастливилось увидеть не убийства, а редчайший акт творчества! Повторяю, не низкий акт банального убийства удалось вам увидеть, а акт творчества. Гениальный трэш-реалист Виктор Шивцов открыл новую изобразительную форму. Он нашел новый сложный и неподатливый и в то же время весьма гибкий материал. Он нашел способ максимально драматизировать перформансы. Он заставил нас не только сопереживать происходящему, но и работать мозгами! Где же тут состав преступления?».
«Боюсь, правоохранительные органы смотрят на происходящее иначе».
«И правильно. На то они и правоохранительные органы, – усмехнулся Домский, – чтобы выискивать преступление даже там, где его нет. Работа такая… – Домский широко улыбнулся. – Я это говорю в том смысле, что мне лично не приходилось встречать ни одного работника правоохранительных органов, который бы понимал что-нибудь в современном искусстве».