Деграданс.
3. Северная Атлантика. Через 1 час 12 минут после взлета из аэропорта Рейкьявика.
– Что?
Калинин проснулся.
– Все еще летим?
Язык сухой, непослушный.
– Летим, Алекс. Пора проснуться.
Кто это ответил ему? Черт! Перед глазами все плывет.
Болезненно морщась, Калинин пальцами осторожно потер виски.
– Улыбнитесь, Алекс!
Он с трудом сфокусировал взгляд.
В двух шагах от него, в проходе между креслами, чуть подавшись вперед, стояла прелестная стюардесса… Точеная красавица с задорным носиком, совсем не англо-саксонским… Марта… Ну да, Марта… Так ее звали… В тонкой руке миниатюрная видеокамера с вращающимся видоискателем. Отличная машинка. У него в галерее пять лет назад такой не было.
Калинин усмехнулся.
Вяло усмехнулся. Сил не было.
Совсем сдурела девка. Не хватало еще, чтобы в Сети засветились снимки похмельного трэш-реалиста.
– Улыбнитесь, Алекс!
Какая, к черту, улыбка!
Он медленно повел глазами.
Бравые секьюрити спят. Руки неудобно заведены за спинки кресел. Кажется, связаны. Хорошая работа. Рты заклеены скотчем. Из накладных карманов фирменных пиджаков торчат обрывки проводов, наверное, подключены к хитроумным гаджетам. На глазах стильные темные очки, не очень-то поймешь – видят парни что-нибудь или находятся в полном в отрубе?
Ага, вот и Кандализа Райс.
Камера черной стюардессы работает на общие планы.
Девчонки кое-что умеют. Ценю. Впрочем, глупую фотомодель они могли и не раздевать. Когда руки связаны и рот залеплен скотчем (зачем, кстати? звуковой фон, как правило, усиливает впечатление), на самой чудесной, на самой нежной, на самой бархатной коже проступают некрасивые пятна, самые прелестные глазки приобретают овечье выражение.
Да, могли бы не раздевать.
И вообще, неплохо бы сейчас помочиться.
– Что, Алекс? Что? У вас проблемы?
– Мне надо встать, а то я потеку.
– А вы сосредоточьтесь.
Сладчайшая улыбка.
Камеры работают бесшумно.
– Алекс! – это опять Марта. Голос восторженный, как у школьницы. – Мне так повезло!
– А ты не очень увлекаешься, девочка?
– Называй меня тоже девочкой, – ревниво улыбнулась Кандализа Райс.
– Ты нехорошая девочка. Я тебя не люблю.
– Так нехорошо говорить.
– Почему?
– Потому что у меня есть шокер.
Черная стюардесса ревниво улыбнулась:
– Таким шокером можно тигра гонять по клетке. Стрелять в самолете ни к чему, правда? А шокер удобен. От его разряда даже знаменитый трэш-реалист начинает испражняться самопроизвольно.
– Неужели ты проверяла?
– Нам дали гарантию.
– Кто же вас нанял?
Марта погрозила красивым пальчиком:
– Зачем такие вопросы? Мы помним ваши уроки, Алекс.
Калинин вздохнул. Шторка иллюминатора поднята, внизу облака.
Бесконечная белая пустыня. Уткнуться бы лицом в настоящий снег.
Сугробы, как на Алтае или в Сибири. Калинин, не глядя, плеснул в фужер коньяка, выпил залпом. Работа стюардесс ему не мешала. Если он не связан, не выведен из строя, значит, их программа работает и на него. Значит, он включен в какую-то новую программу. Он стоит так много, что шокером его можно только пугать. В ход шокер не пустят. Даже Кандализа Райс в ход шокер не пустит. К тому же, у трэш-реалиста принцип один: принимать мир таким, каков он есть. Чтобы при первой возможности опрокинуть уже сложившееся преставление. Чтобы каждый остро, как можно острее, почувствовал прелесть тех минут, которые до того никак им ценились… Ладно… Они девчонки… У них нет опыта… Они, конечно, считают, что я сбит с толку… Дуры…
Он почувствовал злость.
– Марта!
– Да, Алекс.
– Ваша работа что-нибудь значит?
– Конечно, Алекс. Мы ведем отработку эталонов.
Он выпил еще глоток. В голове уже не шумело.
Он даже придал взгляду некоторую заинтересованность.
– Что с чем вы сравниваете?
– О, это так интересно!
Марта действительно была в восторге.
– Виктор Шивцов работал с косным материалом. Вы сами так говорили. А вы, Алекс, работали с самим Виктором Шивцовым – это другой порядок! Поздравьте нас, мы работаем с Александром Калининым!
– Поздравляю.
– Мы гордимся своей работой.
– А пилоты? Они гордятся вами?
– Им запрещено выходить в салон.
– Но они выполняют наши просьбы?
– Конечно.
– Добровольно?
– Какая разница, Алекс?
– Если вдуматься, разницу можно найти даже двумя совершенно одинаковыми дурами.
– Это надо запомнить.
Марта счастливо улыбнулась.
– Мы пишем каждое ваше слово, Алекс. Каждый жест. Каждое движение. Если вы обмочитесь, Алекс, это увидят миллионы телезрителей. Миллиарды ваших поклонников это увидят! И увидят разницу… – она покраснела. – И может поймут, что первым трэш-реалистом все-таки был Виктор Шивцов.
– Он работал по моим указаниям.
– А вы помните, Алекс, что он повторял время от времени?
– Конечно, помню, – Калинин медленно допил коньяк. Стало еще легче. В конечном счете он плевал на девчонок и на самолет. На такой высоте у всех равное положение, форы ни у кого нет, этого они не учли, такие милые сучки. На такой высоте ни у кого не может быть преимущества. – Кто-то должен ответить… Кто-то обязательно ответит за все… Ты ведь об этом, Марта? Виктор Шивцов часто повторял эти слова. Но никаких идей у него не было.
– Алекс!
– Что, девочка?
– Разве ты не понял?
– Ну что еще там? Не тяни.
– Это и была идея первого трэш-реалиста!
– Марта, ты начинаешь меня злить. Первым трэш-реалистом был и остаюсь я.
– Разве можно быть в чем-то уверенным, Алекс? Вы сами говорили об этом. Нашу жизнь убивает безответственность журналистов… – Она подмигнула и покраснела. – Нашу жизнь ломает жадность политиков, тайком вкладывающих деньги в акции трэш-реалистов… – Щеки Марты горели. – Именно это хотел подчеркнуть Виктор Шивцов своими никем не понятыми словами. Мы, – она оглянулась на Кандализу Райс, – ученицы Виктора Шивцова, Алекс. Конечно, мы многому научились и у вас, но великих делает непосредственность, а вы слишком умны для этого.
Марта еще сильней покраснела:
– Простите, но вы дерьмо.
– Зато самой высокой пробы.
– Как это? – удивилась Марта.
– Безответственность журналистов… Жадность политиков…
Калинин закурил и презрительно поморщился:
– А глупость обывательниц?
Выпустил дым:
– Почему вы не вспомнили о глупости обывательниц, Марта? Вы ведь пока всего лишь неопытные ученицы…
Он криво ухмыльнулся и плеснул коньяка в бокал:
– А мир изначально был создан из дерьма, это вы должны знать. У вас красивые груди, ничего не скажешь. У вас бедра высшего класса. И губы, и руки. Вы обе идеально сложены, но точно так же набиты дерьмом, как я, как наши пилоты, как эта овца, с которой вы стащили одежду. Все в мире – дерьмо, вот почему так приятно создавать из него золото…
Он выпустил нежный клуб дыма:
– В отличие от вас, я умею создавать из дерьма золото. Я не алхимик, но я этому научился. А Виктор Шивцов, которым ты, Марта, меня уже достала, ушел из этого мира, ничего не изменив в нем. Это я научился превращать стоны в золото. Я даже такое дерьмо, как вы, могу превратить в сверкающие самоцветы.
– Вы говорите о нас?
– А чем вы отличаетесь от других дилетантов?
– Да хотя бы тем, Алекс, – улыбнулась черная стюардесса, – что это мы можем гонять вас шокером по салону.
– Послушай, девочка, – Калинин выпил и посмотрел на черную стюардессу. – Ты мне кое-кого напоминаешь, но я хочу знать твое настоящее имя.
– Зачем?
– Мне так хочется.
– Слышишь, Марта, ему хочется.
– Ну так назови ему свое настоящее имя.
– Пожалуйста. – Она улыбнулась. – Гленда.
– Дерьмовое имя. Я так и знал.
Калинин с отвращением сплюнул:
– Я сразу понял, что вы любительницы.
– И зря вы так подумали, Алекс. Мы кое-что умеем. Может немного, но умеем. Мы решили восстановить истину и мы ее восстановим. Наверное в будущем наши имена будут писать в учебниках где-нибудь в сносках и самым мелким шрифтом, но из этих сносок можно будет узнать, что именно Марта и Гленда вернули миру славу первого трэш-реалиста. Вы можете гордиться нами, Алекс.
– Но ты подумай, Марта, – негромко засмеялся Калинин. От коньяка его тянуло в сон, но мочевой пузырь все сильней давал о себе знать. – Кого сейчас может интересовать застреленный пять лет назад мелкий террорист? Про него давно забыли. Помнят идею, помнят концепт, внесенный в мир мною. Именно мною. Идея акции, Марта, должна захватывать миллионы! Вот с чего начинается трэш-реализм. С миллионов! Запомните это.
Калинин вскинул руки над головой.
– Нашли чем пугать трэш-реалиста… Шокером… Да чем гаже я здесь обделаюсь, тем большее вызову восхищение. Подумайте, дуры, – расслабленно откинулся он на спинку кресла. – Много ли людей летает частными самолетами? А бьются эти самолеты постоянно. Кого это может зацепить? Не рыдаете же вы над информацией о жертвах дорожных происшествий. Ну продадите вы пленку с записью того, как расправились с первым трэш-реалистом, подчеркиваю, с первым. С самым первым! Ну, покажете вы меня в ужасе и в дерьме. И что? Кусочек записи покажут в новостях, а потом вас найдут и порвут на клочья мои истинные последователи. А обо мне… – Он ухмыльнулся. – Обо мне снимут несметное количество самых невероятных фильмов. Потому что я легенда. Я – апокриф. Все работает на мой имидж. Ваша акция канонизирует меня. Никто не станет менять историю ради вашего маленького успеха. Вы начали с ошибки. Вы неверно выбрали место акции. Свихнувшийся террорист в центре мегаполиса – это одно, а спятившая красавица в частном самолете, это я о тебе, Марта, – совсем другое. В галерее «У Фабиана Григорьевича» мог оказаться любой человек. Доходит до тебя? Шел человек мимо галереи и забежал. Может, в туалет, может, поглазеть на трупы. Из любого района, из любой области, черт побери, мог оказаться этот человек. И, опять же, любой там мог схватить пулю от снайпера или от террориста. А вы…
Калинин глянул в иллюминатор.
– Ну сама подумай, Марта, кому интересна история о пропавшем с экранов локаторов маленьком частном самолете? Если я исчезну… вместе с вами… помнить будут меня… Первый трэш-реалист исчезает в небе! В этом что-то есть… Но думать надо, думать! – заорал он. – Из-за того, что мы летим так далеко от мировых столиц, отсутствует внешнее напряжение…
Он засмеялся:
– Кто проводит меня в туалет?
Марта молча кивнула. Отступила на шаг.
– От тебя несет потом, пора переодеться, Марта.
Пошатываясь Калинин прошел в хвост самолета.
Секьюрити его нисколько не занимали, но смотреть на фотомодель было противно. Голое мясо. Раздетое, скрученное. Холеное, но безмозглое. А бравые секьюрити в крепкой отключке. Их опоили. Чем? Какая разница? Опасность нас ждет везде. Марта и Кандализа… или как там ее? Гленда… Ну да, Гленда… Они опоили ребят. С них станется, что у них и пилоты под кайфом… Как всегда, надеяться надо только на самого себя и на этих дур. Да, на них. Именно на них. Чужая глупость – самый удобный инструмент. Любительницы.
Он встал над унитазом.
– Не закрывайте дверь, Алекс.
Работающая камера… Девчонкам везет…
В галерее я снимал мобильником. Специально подготовленным, но все же мобильником. А по поводу безопасности… Да где нынче безопасно? Существуют ли безопасные уголки?
– То, что ты сейчас делаешь…
Калинин обернулся и демонстративно, в камеру, затянул молнию на брюках.
– То, что ты сейчас делаешь, Марта… это работа не художника, тем более, не трэш-реалиста… Это ремесло папарацци. Низменное скучное ремесло. На то, как я мочусь с восторгом будут смотреть сетевые недоноски с атрофированными мозгами, но отнюдь не ценители искусства.
– А что бы вы сделали?
– Что бы я сделал? – он хмыкнул.
Ага, хмыкнул он, кажется, они уже на крючке.
Я не сомневался, что так получится, хмыкнул он про себя. Я вам покажу, что бы я сделал на вашем месте. В конце концов, эта запись может мне пригодится. В резерве всегда следует держать что-то неожиданное.
– Что бы я сделал?
Он тяжело опустился в кресло.
В голове мутилось. Надо бросать пить.
Телохранители в отключке, голая овца сопит в беспамятстве.
– Кто, кроме нас, находится в самолете?
– Только два пилота. Они ничего не знают, но они работают на нас.
– И вас двое. Да? Слишком много исполнителей. Для художника любое дробление смертельно.
– Пилотов мы уберем.
– Все равно вас две штуки здесь.
– На что вы намекаете, Алекс?
Стюардессы ревниво переглянулись.
– Отлично понимаете на что я намекаю, – ухмыльнулся Калинин. – Сперва вы убираете пилотов, так? Разумеется, на земле. Или вы умеете сажать самолет? Ага, наверное, умеете. Хорошо. Но потом вы сыграете друг против друга. И кто выиграет?
Стюардессы переглянулись:
– Не надейтесь, что это будете вы, Алекс.
– Чем вы опоили моих телохранителей?
– А как нам выгоднее отвечать?
– Правдиво.
– А почему правдиво?
– Правду легче подавать.
– А она останется при этом правдой?
– Вряд ли. Но в этом вся прелесть. Вы что, действительно дуры?
– Не ругайтесь, Алекс. Зачем вы при нас ругаетесь?
– Чтобы вы лучше запомнили происходящее.
– Значит, Алекс, вы хотите нам помочь?
– Если вы убедите меня.
– А разве вам не страшно?
– А что должно меня страшить?
Стюардессы переглянулись.
Потом Марта коротко произнесла:
– Смерть.
Он засмеялся.
Он вспомнил, где уже слышал такое.
Ну да, однажды в Москве… Писательский клуб, выступление якута-поэта… Поэта спросили: «Кто ваш босс?» Тогда и последовал ответ: «Смерть!».
– Марта, тебе, часом, не доводилось читать стихов Августа М.?
– А кто это? – удивилась стюардесса.
– Последний якутский гений.
– Что значит якутский?
– Страна такая.
– А-а-а…
– Но пишет этот поэт на французском?
– Почему? Вы сами говорите, что он живет далеко от Франции.
– Потому что любит Париж. Потому что не любит Якутию. Что в этом непонятного? А еще потому, что символом мирового искусства он считает лепру.
Калинин поднял бокал, поболтал остатки коньяка.
– Лепра… Проказа… Слышали про такую болезнь?
Стюардессы переглянулись.
– Мы вас не понимаем, Алекс.
– Ну вот. А взялись мною руководить. Лепра – это смерть. Она всех уравнивает. Перед нею все равны. Белый и черный, католик и мусульманин, мужчина и женщина. Лепра не выбирает, она поражает всех. Она вездесуща, она смертельна, она стремительна, как… как трэш-реализм… – нашелся Калинин. – И она всем понятна… Тоже как трэш-реализм. Доходит?
– Это якут так рассуждал?
– Это я так рассуждаю.
Он протянул руку:
– Дайте мне помаду!
Стюардессы изумленно переглянулись.
Гленда осторожно протянула Калинину тюбик.
Калинин сорвал колпачок с тюбика. Алая? Подойдет!
Перегнувшись через столик несколькими быстрыми движениями нарисовал на лбу ближайшего секьюрити перекрестие прицела. И тот же рисунок нанес на лоб второго телохранителя.
– Снимай, Марта!
Стюардесса подняла камеру.
– С этой секунды, Марта, снимай все, что творится в тесном пространстве нашего самолета. Хватит болтать. Займемся искусством. Эта запись пойдет в эфир под мерное чтение стихов Августа М.
– На французском?
– На якутском, Марта!
– Но он же пишет на французском!
– Но начинал с якутского. Надо ценить архаику. Гленда, попроси второго пилота войти в Интернет. Пусть найдет аудиофайлы с авторским исполнением стихов последнего якутского гения.
Кто-то должен ответить…
Кто-то обязательно ответит за все…
Калинин схватился за голову… Какая невыносимая боль…
Облака под крылом меняли цвет. Нежная белизна изнутри наливалась багровым светом, пульсировала, как венозная кровь.
– Куда мы летим?
Никто не ответил.
Вспышки невидимых молний отражались на черном небе. Кровавые пульсирующие облака под необыкновенно черным куполом небес. Первичный, еще только нарождающийся мир.
– Куда мы летим?
– А разве не ты вычислял маршрут?
Калинин обернулся и увидел Августа М.
Черные длинные волосы. Не похоже, чтобы их часто мыли.
Последний якутский гений нервно кусал ногти. «Оледенение душ… Я думал, ты что-то значишь… Эпоха ужаса… Неужели девчонки смогли провести тебя?… Мертвые языки ледников спускаются к столицам… Души, распахнутые как северное сияние…».
Калинину вдруг стало ясно: за бортом самолета, входящего в зону турбулентности, плывут не облака, вспыхивают не зарницы. Нет, нет, там северное сияние. Последний якутский гений прав: за бортом полощутся на мировом ледяном сквозняке полотнища северного сияния – зеленые, красные, фиолетовые…
«Вымораживать страсти…».
– Ты снова про лепру?
Август М. кивнул.
Длинное белое лицо запорошено инеем.
– Кто твой босс?
– Смерть.
Калинин засмеялся:
– Как ты попал в самолет?
– Я всегда там, где появляется лепра.
– Но тебя же нет… Ты игра моего подсознания…
Теперь рассмеялся якут. Снежная маска на его лице осталась неподвижной, но он рассмеялся.
Кто-то должен ответить…
Кто-то обязательно ответит за все…
– Снимай, Марта! Снимай его! Смотри, как он закусил губы!
– Не кричи, – голос негритянки ударил Калинина по ушам, как тяжелые ладони спецназовца.
– А, это ты!
– Ты знаешь меня?
– Ты Гленда.
Негритянка рассмеялась.
Грохот каменной лавины обрушился на Калинина.
– Я – лепра!
– Нет, ты Гленда!
Калинин наклонился к недопитой бутылке.
– Вы быстро учитесь… Горжусь…
Плеснул в стакан.
Выпил, зачерпнул ложкой икру.
Она показалась ему черной, как кровавые потеки на лбах бравых секьюрити. В них все-таки стреляли.
– О, черт!
– Как вы, Алекс?
– Кажется, нормально…
Он оглянулся:
– Где якут?
– Какой якут, Алекс?
– Певец лепры… Август М.
Гленда посмотрела на Марту:
– Мы не переборщили с дозировкой?
– На вид он может выдержать и побольше.
– Но он не в себе. Он бредит. Ты же видишь, Марта.
– Заткнись… – сказал Калинин. Хотел крикнуть, но крика не получилось, голос сорвался, голос ему не повиновался. – Когда-то Ван Гог отрезал себе ухо… А Виктор Шивцов наоборот приказал приклеить трупу лишнее ухо… Что больше бьет по нервам? Чувствуете концепцию? Вы – дуры. Вы даже не чувствуете, что вами управляет дух лепры… О, черт, как разламывается голова… Опустите щиток на иллюминаторе… Совсем закройте иллюминатор… Искусство как лепра… Как вам такой подход? Шевелите мозгами! Выявить гносеологические корни духовной проказы двадцать первого века? Вы сможете?
– Алекс!
– Вам ведь понравились стихи?
– Какие стихи, Алекс?
– Якутские…
Тяжелая пощечина привела его в чувство.
– Сосредоточьтесь, Алекс, – Гленда бросила на столик перед Калининым листок бумаги.
– Что это?
– Бумага. Достань ручку.
– Ручку? Зачем? Я не хочу ничего писать.
– Тем не менее, Алекс, вы сейчас напишете заявление.
Какое смешное слово. Заявление? Он рассмеялся, прикрывая ладонью рот, потому что боялся – его смех вышибет двери и стекла иллюминаторов. На самом деле его с трудом расслышала даже Марта, стоявшая в трех шагах.
– Пишите.
Непослушные пальцы сжали ручку.
– Я не могу… Лучше наговорить в камеру…
– Нет. Мы хотим получить ваш автограф, Алекс.
– Диктуйте…
Он чувствовал, как самолет стремительно срывается вниз.
Сердце трепетало. Что встретит крылатую машину там, в кровавом облаке? Как высоко взметнется фонтан крови.
– Диктуйте… Да, слышу… «Я… Александр Ф. Калинин…».
– Правильно, Алекс. Повторяйте за мной. «Я, Александр Ф. Калинин… Я подтверждаю…» Не торопитесь, у вас получится. «Я подтверждаю, что все, связанное с Виктором Шивцовым…».
Калинин поднял голову.
Бодигарды его цинично развалились в креслах.
Кровавые дырки во лбах. Как черные звезды. Как работаешь, так и умираешь. Калинин без всякого интереса взглянул на откинувшуюся в беспамятстве фотомодель.
– Зачем вы ее раздели?
– Как приходишь в мир, так и уходишь…
Непонятно, Марта это сказала или Гленда?
Или якутский гений, вновь материализовавшийся вперед Калининым?
За иллюминатором (шторку так и не опустили) вспыхивали и дробились звездчатые огни. Казалось, самолет горит. Казалось, за ним рассеиваются трассирующие следы каких-то горящих обломков.
– Lucy in the sky with diamonds…
– Фак ю, – нежно произнесла Марта. – Пишите, Алекс!
Он кивнул. Ему было все равно, что писать. Ему хотелось смеяться. Самолет, как детские салазки, стремительно несся вниз – на багровую вспыхивающую долину, к кровавым влажным холмам.
– Фак ю…
– Не надо это писать, Алекс!
– «…все, связанное с Виктором Шивцовым обговорено мною в беседах с двумя обаятельными сучками…».
– Прекратите, Алекс! Я не диктовала вам этого!
– Что, Марта? – спросил он медленно. – Ты предлагаешь другой вариант?
За спиной раздался негромкий смешок. Калинин с трудом обернулся. Конечно, Август М. Черные волосы, снежная маска… «Оледенение душ… Заснеженные языки ледников… Глаз последнего охотника… Мегаполис карликов, тонущий в ледяной мировой поземке…».
– Пишите, Алекс.
Он пытался, но пальцы не повиновались.
Слова терялись, таяли на языке. Лепра поражает тело, искусство поражает душу. Ничего особенного. Мировое искусство – это всего лишь ранняя реакция человечества на ужас проказы. Чем дурен такой концепт? Гленда… И ты, Марта… Сколько тоски и страха, да?… Попытка создать хоть какой-то миф, хотя бы закуклиться в собственных представлениях…
Калинин засмеялся:
– Кто твой босс?
Он знал ответ.
Но спросил.
Хотел, чтобы слова якута услышали Гленда и Марта, его боевые подруги по цеху искусств.
Кто-то должен ответить…
Кто-то обязательно ответит за все…
– Что вы там шепчите?
Калинин тяжело поднял голову.
Секьюрити сдержанно улыбались.
Они уснули. Это их злило. Один лениво потягивал виски из стакана, другой влажной салфеткой стирал со лба алую губную помаду. Для таких парней они выпили в общем немного. Глупая фотомодель лукаво погрозила Калинину красивым пальчиком. Ничего на ней не заголено, никакого кляпа, скотча, веревок, только обтягивающее, идущее ей платье. В янтарном мундштуке дымит турецкая сигарета. И черная Гленда, улыбаясь, вышла из рубки пилотов.
– Алекс…
– Да?
– Запейте это водой…
Гленда положила на столик круглую сиреневую таблетку.
– Это поможет мне?
– А вы попробуйте.
Он проглотил таблетку и обильно запил коньяком.
Он ожидал секундной хотя бы паузы. Организму ведь надо перестроиться. Слишком сложен и мощен был алкогольный удар, снять последствия сразу трудно. Но неожиданная ослепительная свобода затопила его. С непомерной, с какой-то убийственной радостью он снова увидел за бортом белые облака. Пуржистые виртуальные снега. По таким сугробам не побегаешь. Но попробовать можно. Почему нет? Такая славная компания. Справиться можно с чем угодно, если ты точно угадал реакцию зрителей. Если миллионные аудитории тебя понимают, свободно можно бегать по облакам.
– Марта!
– Я слушаю, Алекс.
– Вы готовы?
– Конечно.
Он посмотрел в иллюминатор:
– Это она и есть?
– Да, Алекс? Вы узнали?
– Еще бы… Такая красавица…
Ровная синева. Необозримая гладь, никаких волн.
Самолет пронизал облака и шел теперь низко над сияющей поверхностью океана.
Милях в десяти к югу лежал остров – в пальмах, с широкими сиреневыми пляжами, справа по борту разворачивалась белая яхта. «Вейвпирсинг». Название просматривалось четко. Знаменитое корыто. Сто семьдесят один метр от носа до кормы. Три прогулочные палубы. Четыре машины по 8200 лошадиных сил каждый. Говорят, самая дорогая яхта мира, в которой разве что клозеты не золотые. Для избранной публики. Для самой избранной публики. Интересно, сколько эти любители искусства заплатили за удовольствие встретиться с трэш-реалистом? Они там окружены телохранителями, электронными сторожами, тройным контролем. Они нетерпеливо ждут его, чтобы начать свою охоту. У них разработан собственный концепт.
Никаких случайностей.
Калинин рассмеялся. Он справится.
Искусство нельзя убить. Марта и Гленда милые девушки.
Я покажу этим разжиревшим господам на борту, что можно сделать с такими вот милыми девушками, как жестоко можно распять роскошную фотомодель на роскошном ложе, придуманном самыми изысканными дизайнерами, и как неустойчивы перед лепрой искусства мускулистые тела самых умелых, самых обученных секьюрити.
Пусть любуются.
На них уже упала тень.
Яхта еще серебрится под лучами солнца, но на самом деле она в тени.
Пусть ужаснутся. Зажравшуюся, пресытившуюся толпу можно поразить только так. Тем более, что они сами хотят этого, потому что охрана и самая точная электроника закрывают их почти непробиваемым щитом.
Калинин подмигнул Марте.
Он чувствовал колоссальные силы.
– Алекс, Пора перейти в посадочный модуль!
Ну да. Он уже все вспомнил. По заранее намеченному плану посадочный модуль с мастером трэш-реализма и сопровождающими его лицами должен был опуститься на поверхность океана в ста метрах от сверкающей яхты. Это вам не появление похмельного Шивцова с потертой сумкой в руках. Это вам не сумеречная дыра «У Фабиана Григорьевича». Ослепительное солнце и океан. Чудовищные просторы, лучшая электронная охрана и цвет мирового бизнеса. Они интересуются новым искусством. Они сами впустили его в мир.
Калинин проглотил еще одну таблетку и встал.
Искусство это работа. Истинное искусство – это всегда работа.
Где она там, чудесная яхта, уже пораженная инеем лепры? Он закрыл уши руками. Он не хотел расслабляться, вспоминая какого-то там Шивцова.
Кто-то должен ответить…
Кто-то обязательно ответит за все…