Глава 9.

Утром подул свежий прохладный ветерок, надувая паруса, и йол резво покатился по слегка волнистой степи. «В сорайе живительный воздух, — думал Эльво Глиссам, — в нем есть что-то вечно весеннее». Нерасторопные дрофы в панике взлетали почти из-под колес, желтовато-серый покров соума местами оживлялся россыпями розовых с черными пятнышками барвинков.

За два часа до полудня путники заметили целую флотилию бригантин, спешивших на всех парусах в северном направлении — очевидно, неподалеку была третья колея, упомянутая Моффамедом. И действительно, через несколько минут они остановились у поворота на колею, к недоумению Глиссама, направлявшейся явно не на север, а на северо-запад. «Мы проделали лишних сто пятьдесят километров, не меньше, — пожаловался он Джемазу. — Вместо того, чтобы повернуть на северо-восток, нам следовало с самого начала двигаться прямо на север, и мы сэкономили бы целый день пути».

Джерд Джемаз мрачно согласился: «По-видимому, Моффамед предпочитает, чтобы мы чего-то не видели».

Йол обогнал несколько жилых парусных фургонов. Дети с растрепанными волосами качались на леере и указывали пальцами на троих иноземцев. Мужчины и женщины вставали с палубы и выходили из кабин, чтобы полюбоваться на редкое зрелище, не проявляя при этом ни дружелюбия, ни враждебности. Как всегда, Эльво Глиссам попробовал вызвать ответную реакцию, приветственно поднимая руку. Как всегда, со стороны ветроходов никакой ответа не последовало.

Колея пересекла район обширных пологих возвышенностей и слегка заболоченных низин, после чего спустилась на плоскую равнину, простиравшуюся на север до самого горизонта. Время от времени попадались естественные карстовые колодцы, до краев наполненные прозрачной водой. Этой водой орошались поля и огороды вокруг колодцев, неизменно охраняемые отворотами — здесь выращивали преимущественно дыни, различные бобы и зерновые, а также сладкую вику.

Дальше и дальше на северо-запад катился под парусами йол — иногда в компании ветроходских бригантин, но по большей части в одиночестве. Долгие летние дни перемежались звездными ночами. Эльво Глиссам часто подумывал, что такое существование — вечно в пути без границ и препятствий, без особых хлопот, кроме необходимости подчиняться воле ветров и учитывать смену времен года — заслуживало некоторой зависти. Может быть, ветроходы — самый здравомыслящий и практичный народ на Корифоне? Чем не жизнь: кочуешь себе в бескрайних просторах под небесными громадами облаков, и только великолепные закаты напоминают о том, что день уходит за днем…

На четвертый день езды в северо-западном направлении, после полудня, на горизонте появилась расплывчатая темная полоса, при ближайшем рассмотрении в бинокль оказавшаяся лесом массивных черноватых деревьев неизвестной Глиссаму разновидности. «Это и есть, наверное, Аллубанский лес, — сказал Джерд Джемаз. — Теперь нужно найти белый столп».

Вскоре показался и столп — десятиметровый монумент, сооруженный из комковатого белесого материала, похожего на штукатурный гипс. У основания обелиска сидел старик в короткой белой рясе и что-то толок пестом в большой чугунной ступе. Иол затормозил и остановился. Старик поднялся на ноги и, набычившись, как ревнитель святыни, заподозривший святотатство, попятился к столпу, будто пытаясь загородить его: «Давайте, езжайте себе, езжайте! Что вам, пришлым, до Великой Кости? Нечего вам тут делать».

Джерд Джемаз вежливо поклонился, на что старик не ответил: «Мы разыскиваем некоего Полиамеда. Вы не могли бы нам подсказать, где его найти?».

Старик помолчал, опустил щетку в ступу и нанес на столп несколько широких мазков известковых белил, после чего указал щеткой на лес и соизволил прокаркать: «Тропа доведет. Спросите в Гексагоне».

Джемаз высвободил тормоз, и йол покатился мимо Великой Кости к Аллубанскому лесу. На самом краю леса Джемаз снова остановил фургон; три путника устало сошли на землю. Эльво Глиссам еще не видел в Уайе столь внушительных деревьев: мощные корявые стволы, цветом и, по-видимому, даже плотностью напоминавшие чугун, поддерживали широко раскинутые тяжеловесные ветви, окутанные густой массой бледно-серой и серо-зеленой листвы. Несколько минут путешественники молча стояли, вглядываясь в чащу леса, куда уходила извилистая тропа, рябившая косыми лучами солнца и черными тенями. Прислушиваясь, они не различали ни звука: господствовала сырая тишина.

Кургеч мрачновато произнес: «Нас ждут».

Эльво Глиссам внезапно понял, что по какому-то негласному договору руководство экспедицией с этого момента взял на себя Кургеч, уже бормотавший Джемазу: «Пусть Эльво посторожит фургон, а мы пойдем».

Огорченный Глиссам попытался было протестовать, но слова застряли у него в горле. Неловко изобразив шутливый тон, он развел руками: «Ладно, если что — зовите на помощь».

Кургеч шуток не понимал: «Нас никто не тронет. В заветном лесу живая кровь не льется».

Джемаз тихо заметил: «Сдается мне, поганец Моффамед сыграл с нами злую шутку».

Старый ульдра возразил: «Это было ясно с самого начала. Тем не менее, лучше довести игру до конца и не робеть».

Джемаз и Кургеч углубились в лес. Солнце немедленно скрылось за листвой. Узкая тропа петляла между мшистыми кочками и пучками бледных звездоцветов, то и дело пересекая небольшие прогалины и снова ныряя в полутемный лес, пестрящий в глубине косыми розовыми лучами солнца. Кургеч двигался с необычной осторожностью, переступая с пятки на носок и постоянно поглядывая по сторонам. Джемаз чувствовал только тишину и покой — он не ощущал приближения опасности, а повадки Кургеча не свидетельствовали ни о чем, кроме беспокойства, вызванного неизвестностью.

Перед ними открылась обширная поляна, поросшая лиловым седумом. Посреди поляны бросалось в глаза шестиугольное сооружение из белого камня, высотой примерно в два человеческих роста, открытое со всех сторон легкому лесному ветерку. Перед сооружением их неприветливо ожидал тщедушный жрец в короткой белой рясе.

«Мир вам, пришлые! — произнес он. — Вы прибыли издалека. Чего вы ищете в Аллубанском лесу?».

«И то правда, мы проделали неблизкий путь, — согласился Джерд Джемаз. — А ищем мы, как тебе известно, человека по имени Полиамед. Ты знаешь, где его найти?».

«Знаю, как же не знать. Следуйте за мной, и вы его увидите». Жрец углубился в лес; Джемаз и Кургеч направились за ним. Вечерело, сумеречный лес становился все темнее. Взглянув наверх, Джемаз замер: в черной развилке дерева сидел белый скелет. Жрец пояснил: «Перед вами мастер-ветроход Борас Маэль. Дух его оживляет листву, а листва окрыляет свежестью ветры сорайи. Большой палец его ноги стал частью Великой Кости». Проводник показал жестом, что пора двигаться дальше.

Время от времени поднимая глаза, Джемаз замечал скелеты в кронах многих деревьев. Жрец опять остановился и заунывно провозгласил: «Здесь все уставшие и удрученные находят упокоение в объятьях Ахариссейо. Их тленная плоть погребена, их кости украшают деревья. Дух умершего вмещается лесом, очищается и возносится в благословенный воздух Пальги, радостно витая среди озаренных солнцем облаков».

«Но где же Полиамед?».

Жрец указал пальцем наверх: «Вот он сидит, Полиамед».

Некоторое время Джемаз и Кургеч молча разглядывали скелет. Потом Джемаз поинтересовался: «Как он умер?».

«Полиамед погрузился в самоанализ — столь глубокий и серьезный, что он стал пренебрегать едой и питьем, и через некоторое время стало непонятно, жив он или мертв. Теперь ошибки, вызванные его вульгарным жизнелюбием, забыты — мятежный дух его преобразился в дыхание листвы».

Джемаз неприязненно спросил: «Моффамед предупредил тебя о нашем прибытии?».

«Говори правду!» — проникновенным низким голосом добавил Кургеч.

Жрец ответил: «Моффамед разъяснил обстоятельства — такова его обязанность».

«Моффамед обвел нас вокруг пальца, — возмутился Джемаз. — Он безответственный лжец, и дорого поплатится за свои ухищрения!».

«Не судите опрометчиво, дети мои! Проявите воздержанность и снисхождение. Возвращайтесь в земли пришлых со смирением в сердце — бессмысленно гневаться на неизбежность».

«Не раньше, чем мы рассчитаемся с Моффамедом».

«У вас нет никаких оснований для недовольства, — заявил жрец. — Вы требовали встречи с Полиамедом — вот он, перед вами! Ваше желание удовлетворено».

«Что же получается? Неделю мы ехали по степи, положившись на бесполезные прошлогодние отвороты, только для того, чтобы полюбоваться на груду костей? Моффамед вдоволь посмеялся над нами — мы еще посмотрим, кто будет смеяться последним!».

Старик в короткой белой рясе назидательно поднял палец: «Не давайте волю раздражению, это неразумно. Моффамед оказал вам поистине неоценимую услугу. Задумайтесь над смыслом происшедшего. Он предоставил вам возможность убедиться собственными глазами в плачевности последствий непристойного любопытства. А что может быть полезнее осознания своей ошибки? Полиамед, например, настолько поступился приличиями, что позволил пришлому подкупить себя. И к чему это привело? Остро ощутив всю глубину своей вины, он отстранился от жизни».

«Думаю, что ты преувеличиваешь благотворное влияние предательства, — отозвался Джерд Джемаз. — Уверяю тебя, мы основательно проучим Моффамеда. Так, что ему больше в голову не придет обманывать доверчивых чужеземцев».

«Пальга необозрима», — пробормотал жрец.

«Тем не менее, Моффамеду она покажется тесной, — возразил Джемаз. — Где бы он ни прятался, степь будет гореть у него под ногами — от синей магии не уйти. Довольно об этом. Мы провели достаточно времени в обществе Полиамеда, пора и честь знать».

Не говоря ни слова, жрец повернулся и повел их лесной тропой обратно к Гексагону. Взойдя на паперть из белого камня, он повернулся лицом к приезжим, безмятежно улыбаясь. Кургеч встал прямо перед ним, глядя жрецу в глаза. Мало-помалу, медленно, Кургеч поднял правую руку. Глаза жреца проследили за этим движением. Кургеч поднял левую руку. Улыбка священнослужителя стала напряженной. Казалось, он смотрел на обе руки одновременно, правым глазом на правую, левым — на левую. Из левой ладони старого ульдры внезапно вырвалась ослепительная белая молния. В тот же момент Кургеч произнес глубоким спокойным голосом: «Говори: что у тебя на уме?».

С языка жреца, явно против его воли, сорвались слова: «Глупцы! Никогда вы не вернетесь живыми из Пальги!».

«Кто нас убьет?».

Но к жрецу уже вернулось самообладание. «Вы видели Полиамеда, — сухо сказал он. — Ступайте своей дорогой».

Джемаз и Кургеч вернулись по почти неразличимой в сумерках тропе на окраину Аллубанского леса.

Эльво Глиссам, одинокий и беспокойный, стоял, прислонившись к корме йола. Заметив возвращение Джемаза и старого ульдры, он с явным облегчением направился им навстречу: «Вас не было так долго, что я уже воображал всевозможные ужасы».

«Мы нашли Полиамеда, — ответил Джемаз. — Большой палец его ноги стал частью Великой Кости. Другими словами, от него остался только скелет».

Эльво с возмущением воззрился на темную чащу леса: «Зачем же Моффамед нас сюда отправил?».

«Надо полагать, с его точки зрения Аллубанский лес — самое подходящее место для того, чтобы выставить наши кости на всеобщее обозрение».

Эльво Глиссам с замешательством посмотрел на Джемаза, будто сомневаясь в его способности шутить, после чего снова вгляделся в мрачные глубины леса: «Что он выигрывает?».

«Время. Насколько я понимаю, ветроходы намерены препятствовать любому расследованию торговли эрджинами. В частности, они не приветствуют наблюдателей из числа „Борцов за эмансипацию эрджинов“».

Эльво невесело усмехнулся: в устах Джемаза это был своего рода комплимент. Джерд Джемаз приподнял ладонь, чтобы проверить силу прохладного ветерка, едва долетавшего с севера: «На этом далеко не уедешь».

«Здесь оставаться нельзя, — предупредил Кургеч. — Место недоброе».

Джемаз и Эльво Глиссам подняли паруса. Йол вздрогнул и неохотно покатился вдоль края леса. Но даже слабый ветерок сразу улетучился — паруса бессильно поникли, и йол остановился в какой-нибудь полусотне метров от начала тропы.

«Похоже, придется ночевать здесь», — сказал Джемаз.

Кургеч взглянул на молчаливую темную чащу и ничего не сказал.

Джемаз опустил паруса и заблокировал колеса. Кургеч рылся в припасах, сложенных в носовой кабине. Эльво Глиссам осторожно, не углубляясь в лес, собрал охапку валежника под ближайшими деревьями и стал разводить костер неподалеку от йола, на что Джемаз отозвался каким-то нечленораздельным звуком — по-видимому неодобрительным — но возражать не стал.

Путешественники поужинали хлебом, вяленым мясом и горстью сушеных фруктов, запивая последними остатками пива, купленного на станции. Эльво Глиссам не чувствовал ни голода, ни жажды — скорее, им овладели усталость и апатия. Ему хотелось только одного — растянуться на земле поближе к теплому огню и задремать… «Странный костер», — думал Глиссам. Языки пламени не полыхали с живостью, свойственной раскаленному газу, а скорее вяло шевелились, как потревоженные дыханием ветра лепестки гигантского багрового цветка, состоящие из густого сиропа или желе. Эльво перевел взгляд на лицо Джемаза, чтобы узнать, замечает ли тот столь необычное явление… Джемаз говорил с Кургечем — до ушей Глиссама доносились обрывки тихой беседы.

«Ворожба сгущается, близится…».

«Ты можешь ее развеять?».

«Да. Принесите больше дров. Еще нужно сделать шесты — шесть шестов».

Джемаз обратился к Глиссаму: «Проснитесь! Нас гипнотизируют. Помогите мне собрать дрова».

Глиссам вскочил на ноги и поспешил за Джемазом в лес. Теперь к нему вернулась бдительность, а с ней и быстро нараставшая, переходившая в ярость горечь раздражения. Наглость Джемаза переходила всякие границы! В конце концов, кто он такой? Кто дал ему право распоряжаться? Вот валяется толстая сучковатая ветка. Отлично! Чем не дубинка? Мы еще посмотрим, кто кого!

«Эльво! — Джемаз тряс его за плечо и кричал прямо в ухо. — Проснитесь!».

«Я не сплю», — едва ворочая языком, бормотал Глиссам.

«Вставайте, вставайте! Нужно принести дров, развести большой огонь».

Отчаянно моргая и зевая, Эльво Глиссам протер глаза. Надо же, он действительно спал! Причем ему снилось, что он идет в лес, замышляя прикончить Джемаза дубиной. Какой кошмар! Глиссам принялся таскать валежник к костру. Тем временем Кургеч вырезал из подлеска шесть кривых шестов и воткнул их в землю вокруг костра так, чтобы образовался шестиугольник шириной метра четыре. Между шестами, по сторонам шестиугольника, Кургеч развел небольшие костры. Соединив шесты веревкой на уровне плеч, ульдра развесил на ней все найденные среди багажа небольшие предметы, не производившиеся в Пальге: одежду, бинокли, лучевые пистолеты.

«Оставайтесь в кругу огня, — предупредил Кургеч. — Теперь для них этот клочок земли — чужой. Чтобы нас достать, им придется затрачивать слишком много энергии».

«Ничего не понимаю, — пожаловался Глиссам. — Что происходит?».

«Жрецы пытаются заворожить нас, усиливая мысли, — объяснил Кургеч. — Они пользуются священными реликвиями — древними приборами. На этом волшебстве и держится их власть».

«Не позволяйте себе дремать, даже с открытыми глазами, — посоветовал Джемаз. — И подкладывайте хворост».

«Постараюсь», — коротко ответил Глиссам.

Шло время — десять, пятнадцать, двадцать минут… «Небывальщина!» — думал Эльво. Костры никак не хотели разгораться, больше дымили и тлели. Красно-оранжевые языки пламени прорывались через дым и тут же прятались. Эльво Глиссам чувствовал, что из темноты, из-за линии огня, сидя на корточках, на него смотрят какие-то силуэты — чернильно-черными глазами.

«Не поддавайтесь панике, — сказал Джемаз. — Не обращайте внимания».

Глиссам хрипло рассмеялся: «Я в холодном поту, у меня замирает дыхание и стучат зубы. Панике я не поддаюсь, но костры гаснут».

«Что ж, синяя магия полезна, но пора прибегнуть и к испытанной на практике магии пришлых, — решил Джерд Джемаз. — Кургеч, спроси-ка их: как им понравится лесной пожар?».

Настала зловещая тишина. Джемаз вынул из центрального костра пылающую головню и сделал шаг в сторону Аллубанского леса.

Напряжение лопнуло, как натянутая струна. Костры вдруг разгорелись. Эльво Глиссам больше не угадывал вокруг сидящих на корточках фигур. Чернильная тьма рассеялась — над степью снова мерцали звезды. Джемаз положил головню обратно в костер и, подбоченившись, повернулся к лесу в презрительно-безразличной позе, так часто раздражавшей Глиссама. Ветер, однако, не вернулся — выдалась исключительно тихая ночь. Не было никакой возможности отъехать подальше в успокоительные просторы сорайи.

«Жрецы в ярости и страхе, — заметил Кургеч. — Они могут попробовать что-нибудь попроще».

Джемаз встрепенулся и обратился к спутникам с неожиданной настойчивостью: «В лес! Там, по меньшей мере, мы не будем на виду».

Забравшись в развилки сучковатых деревьев, все трое притаились в непроглядной тьме под плотной завесой листвы. В двадцати метрах, там, где начиналась степь, в отблесках догоравших костров виднелся парусный йол. И снова — в который раз! — Эльво Глиссам подумал о том, что если ему повезет, и он вернется в далекий безопасный Оланж, ярких воспоминаний ему хватит на всю оставшуюся жизнь. Он сомневался, что когда-нибудь снова соблазнится перспективой странствий по бескрайней Пальге… Напряженно прислушиваясь, Глиссам не мог уловить ни звука. Он не видел ни Джемаза, ни Кургеча, устроившихся где-то неподалеку, по левую руку. Эльво печально усмехнулся. Вся эта ночная история казалась абсурдной, как дешевая мелодрама — до тех пор, пока он не вспоминал обступавший со всех сторон, гасивший костры, давивший на сердце чернильный страх.

Тянулось время. Неподвижно ждать в развилке ветвей становилось все неудобнее. Уже, наверное, было за полночь. Как долго Джемаз собирается сидеть на дереве? Не до утра же! Конечно же, минут через пять или десять либо Кургеч, либо Джемаз решат, наконец, что опасность миновала, и что настало время по-человечески отдохнуть.

Прошло десять, пятнадцать минут, полчаса. Эльво Глиссам глубоко вздохнул и решил осторожно позвать спутников, чтобы узнать, сколько еще они намерены играть в прятки с ветроходскими жрецами. Он уже открыл рот, но сдержался. Джерд Джемаз мог не одобрить такое поведение. Джемаз не предупреждал о необходимости соблюдать тишину, но в сложившихся обстоятельствах молчание могло рассматриваться как само собой разумеющееся условие. В связи с чем лучше всего было придержать язык. Вне всякого сомнения, Кургечу и Джемазу тоже было неудобно сидеть на ветках. А если они считали нужным терпеть такое неудобство, то почему бы его не мог или не хотел терпеть Эльво Глиссам? Для того, чтобы размять онемевшие ноги, Глиссам осторожно подтянулся, встал на развилку дерева обеими ступнями и начал было распрямляться, но стукнулся теменем о толстый сук и, неуклюже отпрянув, оцарапал щеку еще обо что-то. Прислонившись спиной к стволу в полусогнутом положении, Эльво разглядел среди листвы, на фоне проблесков звезд, безошибочно узнаваемый силуэт скрепленного проволокой скелета. Щеку ему поцарапал острый конец проволоки, обвязывавшей кости правой ступни мертвеца. Ступня, лишенная большого пальца, продолжала бесшумно качаться, почти прикасаясь к лицу. Эльво Глиссам поспешно вернулся в первоначальное сидячее положение.

Послышался шорох. Вернулась тишина. Потом — глухой стук, сопение, какая-то возня в сухих опавших листьях. Эльво Глиссам спрыгнул на землю. Джемаз и Кургеч уже стояли под деревом, глядя на распростертое человеческое тело. Глиссам хотел было задать вопрос, но Джемаз приложил палец к губам… Ни звука. Прошла минута. Тело, лежавшее под ногами, начало подавать признаки жизни. Джемаз и Кургеч подняли лежавшего и потащили к парусному йолу. Эльво последовал за ними, предварительно подобрав оставшийся на земле длинный металлический предмет. Предмет этот оказался длинноствольным ветроходским ружьем. Джемаз и Кургеч положили — по сути дела уронили — свою ношу рядом с еще не погасшим костром. Эльво не сдержал возглас удивления: «Моффамед!».

Моффамед уставился в огонь глазами неподвижными, как полированные камни. Кургеч связал ему щиколотки и кисти — жрец не сопротивлялся, даже не пытался уклониться. Кургеч и Джемаз закинули его на палубу йола, как мешок с картошкой.

Джемаз поднял парус, на этот раз надувшийся холодным ночным бризом. Эльво Глиссам не заметил, когда именно кончился штиль. Иол покатился в открытую степь, на юго-восток. Священный Аллубанский лес скрылся во мраке за кормой.