Глава 11.

В Рассветной усадьбе дни тянулись один за другим, без особых перемен. Шайна и Кельсе изучали отрывочные, часто загадочные записи Ютера Мэддока и ввели новую, упрощенную систему управления поместьем.

Каждое утро они совещались за завтраком — порой в полном согласии, иногда раздраженно и вспыльчиво. Шайне пришлось признаться самой себе, что, несмотря на ее инстинктивную привязанность к брату, она временами его недолюбливала. По причинам, ей не совсем понятным, Кельсе стал человеком придирчивым и черствым, лишенным чувства юмора. Несомненно, ему пришлось многое выстрадать, но замена руки и ноги протезами не слишком его беспокоила. На его месте Шайна никогда не позволила бы себе ежеминутно погружаться в тягостные размышления. Еще одна мысль приходила ей в голову: возможно, Кельсе в кого-то влюбился, но был отвергнут в связи с физическим недостатком.

Эта мысль почему-то вызывала у нее острое любопытство: кем могла быть таинственная пассия ее брата?

Общественная жизнь в поместьях была достаточно оживленной — устраивались домашние вечеринки и приемы, балы и празднества, даже «кару пришлых» (бледные подражания разгулу похоти, обжорства и прочих инстинктов, разряжавшему психическое напряжение ульдр). Кельсе признавал, что его редко привлекали подобные сборища. Поэтому, когда пришло письмо из Эллоры, приглашавшее обоих Мэддоков принять участие в круглосуточном пикнике на просторах этого прославившегося чудесами садоводства и флористики поместья, Шайна приняла приглашение — от своего имени и от имени брата.

На пикнике всем было легко и хорошо. Двести гостей бродили по парку площадью свыше двадцати гектаров, где уже больше двухсот лет семья Лиллиет с каждым поколением пополняла и улучшала достижения своих предков. Шайна от души флиртовала и веселилась, тем временем с интересом поглядывая на брата. Как она и ожидала, Кельсе, будучи всего лишь на два года старше Шайны, не предпринимал никаких попыток вступать в разговоры с молодежью, предпочитая держаться в компании немногих присутствующих помещиков старшего поколения.

Шайна возобновила немало старых знакомств. Ее подозрения начинали оправдываться — ей намекнули, и не раз, что девушки считали Кельсе слишком застенчивым и резким.

Отыскав Кельсе среди гостей, Шайна обронила: «Мне довелось услышать много лестных отзывов, и не о ком-нибудь, а о тебе. Только, наверное, передавать их тебе не следует. Задерешь нос пуще прежнего».

«Вряд ли», — пожал плечами Кельсе. Шайна восприняла ворчание брата как предложение продолжать беседу.

«Со мной говорила Зия Форрес. Она считает тебя в высшей степени привлекательным молодым человеком, но боится с тобой заговорить. Твоя склонность отпускать колкости общеизвестна».

«Я не так раздражителен, как могло бы показаться, и не тщеславен. Если ей так приспичило, Зия Форрес может поболтать со мной в любой момент».

«Похоже, тебя не слишком радуют ее комплименты».

Кельсе кисло усмехнулся: «Они довольно неожиданны».

«По меньшей мере, ты мог бы притвориться приятно удивленным — вместо того, чтобы кривиться, как будто тебе камень уронили на ногу».

«На какую ногу?».

«Ну хорошо, на голову».

«Честно говоря, меня занимают совсем другие вещи. Сообщают, что в Оланже происходит нечто новое. Раскрепостителям удалось наконец убедить Думу в необходимости издать однозначное распоряжение — направленное против нас, само собой».

Шайна помрачнела. Если бы только эти бесконечные занудные проблемы куда-нибудь исчезли — если бы о них можно было забыть хотя бы на время, хотя бы сегодня! Упавшим голосом она спросила: «Какое еще распоряжение?».

«Помещикам предписывается встретиться с советом племенных вождей. Мы должны отказаться от всяких притязаний на законное владение землей. Мы обязаны подтвердить, что право собственности принадлежит племенам, традиционно населяющим поместья. Нам оставляют усадьбу и четыре гектара окружающей земли. Кроме того, исключительно по усмотрению племенного совета и с его разрешения, мы можем подавать заявки на аренду других земель, но срок действия арендного договора не может быть дольше десяти лет, а площадь арендуемых земель не может превышать четырехсот гектаров».

«Могло быть и хуже, — легкомысленно отозвалась Шайна. — У нас могли бы отнять и право на владение усадьбой».

«Ни у кого еще ничего не отняли. Распоряжение — лишь слова, напечатанные на бумаге. Земля принадлежит нам, и мы никому ее не отдадим».

«Конфронтация непрактична».

«Непрактична пораженческая уступчивость. Мы объявили себя независимой политической и территориальной единицей, не подчиняющейся сцинтаррийской Думе. В Алуане Дума больше не располагает никакой властью — если у нее вообще когда-нибудь была какая-нибудь власть».

«Кельсе, действительность такова: население Сцинтарре составляет несколько миллионов человек. На территории упомянутой тобой „политической единицы“ проживают от силы несколько тысяч человек. Следовательно, Дума располагает вполне реальной властью. Нам придется подчиниться».

«Власть и численность населения — не одно и то же, — возразил Кельсе. — Особенно когда речь идет о городском населении. Но в данный момент беспокоиться еще не о чем — по крайней мере нам с тобой. Ни одного раскрепостителя не убьют, если они не явятся убивать нас на нашей земле. Надеюсь, никто из них не решится на подобную глупость».

Шайна отвернулась — брат невероятно раздражал ее! Ей хотелось сделать что-нибудь дикое, возмутительное. Но она сдержалась и пошла побеседовать со старыми знакомыми, хотя пикник уже потерял очарование.

Вернувшись в Рассветную усадьбу, Шайна и Кельсе к своему удивлению обнаружили, что на лужайке перед входом расположились шестеро старейшин-ао. «Это еще что такое?» — пробормотал Кельсе.

«Наверное, до них тоже дошли новости из Оланжа, — нашлась Шайна. — И вот они явились требовать, чтобы ты подписал арендный договор».

«Вряд ли». Тем не менее, Кельсе проявил некоторую нерешительность, прежде чем направился к старейшинам: «Ты зашла бы лучше в дом — на всякий случай». В результате Шайне пришлось стоять у окна в парадной гостиной и наблюдать за переговорами брата и кочевников, обступивших его полукругом на лужайке.

Кельсе возвращался намного быстрее, чем уходил. Шайна выбежала навстречу: «Что случилось?».

«Придется лететь на север. Нужна вместительная скоростная машина — отцовский „Стандарт“, наверное, подойдет. Загвитц получил сообщение от Кургеча. Мысленное сообщение, разумеется. Но смысл ясен: Кургеч попал в беду».

У Шайны сжалось сердце: «Ао знают, что случилось? Где? Почему?».

«Никогда нельзя сказать определенно, что именно знают ульдры. Они хотят, чтобы я немедленно отвез их в Вольводес».

«А Джерд и Эльво? Что с ними?».

«Про них ао ничего не сказали».

«Я поеду с тобой».

«Нет. Это опасно. Буду под держивать связь — по радио».

В полночь аэромобиль вернулся. Кельсе привез Кургеча, Джерда Джемаза и Эльво Глиссама — последний лежал без сознания на импровизированных носилках из ветвей джинкго. Кельсе уже ввел Глиссаму дезинфицирующий препарат общего назначения и болеутоляющее средство из походной аптечки. Джерд Джемаз и Кургеч перенесли раненого в лазарет, где Космо Брасбейн, заранее вызванный санитар, обслуживавший поместье, снял с Глиссама одежду и занялся дальнейшим лечением.

Кургеч собирался уходить. Джемаз окликнул его: «Куда ты?».

«Это Рассветная усадьба, и мне не пристало нарушать ваши традиции», — серьезно объяснил ульдра.

Джемаз возразил: «Мы с тобой прошли через огонь и воду. Если бы не ты, нашими трупами уже кормились бы ящерицы Вольводеса. Все, что дозволено мне, дозволено тебе».

Глядя на Джемаза, Шайна почувствовала почти головокружительную волну теплоты: ей хотелось смеяться, ей хотелось плакать! Конечно, как она не догадалась раньше! Она любила Джерда Джемаза! Предрассудки и недопонимание не позволяли ей осознать очевидный факт. Джерд Джемаз — настоящий человек из Алуана. Она, Шайна Мэддок — девушка на выданье из Рассветного поместья. Эльво Глиссам? О нет, никоим образом.

«Джерд совершенно прав, — сказал Кельсе обычным ворчливым тоном, в котором только Шайна, пожалуй, могла различить некоторую борьбу внутренних противоречий. — В таких обстоятельствах формальности неприменимы».

Кургеч покачал головой и, хотя на его морщинистом лице появилось некое подобие улыбки, отступил на шаг: «Экспедиция закончена. Обстоятельства снова таковы, какими они были всегда. Мы живем по-разному, потому что мы разные люди. Так и должно быть».

Шайна подбежала к старому кочевнику: «Кургеч, нельзя же всегда быть таким важным и серьезным! Останься с нами. Я хочу, чтобы ты остался. Ты, конечно, голоден — а у меня уже все приготовлено».

Кургеч направился к двери: «Благодарю вас, леди Шайна, но вы — пришлая, а я — ульдра. Для всех будет лучше, если я проведу эту ночь со своими соплеменниками». Кочевник удалился.

Наутро Эльво Глиссам, с забинтованным плечом и левой рукой в косыночной повязке, явился к завтраку, когда все уже собрались и оживленно болтали. Каждый чувствовал эмоциональное опустошение, смешанное с каким-то искусственным, почти эйфорическим возбуждением, в связи с чем имел место обмен всевозможными замечаниями и мнениями, от которых в другой ситуации собеседники, пожалуй, воздержались бы.

Разговор быстро перескакивал с одной темы на другую. Ослабевший, но все еще изумленный Эльво Глиссам поведал свою версию событий, происходивших на протяжении последних двух недель. От него Шайна и Кельсе смогли узнать гораздо больше подробностей, чем удавалось вытянуть из несловоохотливого Джемаза.

Шайна растерянно взялась за голову: «Что же так позабавило отца? Пока что я не слышала ничего смешного».

«У отца было странное чувство юмора, — заметил Кельсе. — Если оно у него вообще было».

«Чувство юмора у него должно было быть! — заявил Эльво Глиссам. — Все, что я слышал о Ютере Мэддоке, свидетельствует о выдающихся умственных способностях, а интеллект и чувство юмора — две вещи нераздельные».

«Что же тогда? — не отставала Шайна. — В чем состоит знаменитая шутка?».

«Не мне судить. Я еще не разобрался во всем, что видел».

Покосившись на Джемаза, Шайна успела заметить скользнувшую по его лицу и тут же исчезнувшую тень улыбки. По меньшей мере, так ей показалось. Она вперила в него указательный палец: «Джерд! Ты что-то знаешь!».

«Только догадываюсь».

«Так расскажи нам! Пожалуйста!».

«Нужно подумать. Еще не ясно, шутка это или трагедия».

«Расскажи! А мы уж как-нибудь решим, что к чему».

Джемаз начал было говорить, но прервался на полуслове и колебался слишком долго. Вместо него заговорил Глиссам, почти опьяненный невероятным спасением: «Шутка или нет, но святилище — потрясающее открытие! Названия „Рассветная усадьба“, „Вольводес“ и „Аль-Фадор“ станут знамениты, как Гомаз и Садхарра! О них будут говорить все археологи и ксеноэтнологи Ойкумены. В Аль-Фадор из Оланжа будут летать рейсовые аэробусы с туристами и экскурсоводами!».

«Мы могли бы построить отель и сделать большие деньги», — предложила Шайна.

«Что бы мы стали делать с большими деньгами? — как всегда, брюзжал Кельсе. — У нас и так все есть».

«До тех пор, пока у нас не отнимут усадьбу».

«А кто у нас отнимет усадьбу? Дума, что ли?».

«Дума».

«Еще чего!».

«А я хотела бы сделать большие деньги. Нам нужен приличный аэромобиль. „Стюрдевант“ разбился. Давайте купим новый „Стюрдевант“».

Кельсе прокашлялся: «Чем ты собираешься за него платить? Знаешь, сколько стоит хорошая машина?».

«Подумаешь! Что такое деньги? Организуем экскурсии в Аль- Фадор для инопланетян. И не забудь — отель в живописном алуанском поместье на полпути из Оланжа!».

Эльво Глиссам задумчиво спросил: «Ущелье, где мы нашли святилище, официально находится в Пальге? Или это уже Вольный Алуан?».

«Я задавал себе этот вопрос, — встрепенулся Джерд Джемаз. — Каньон пересекает юго-западную окраину Вольводеса. В принципе это уже племенные земли ао, то есть Рассветное поместье».

«Тогда нет проблем! — воскликнул Глиссам. — Вам принадлежит великолепный исторический памятник, и у вас есть полное право построить отель не только здесь, но и в Аль-Фадоре!».

«Не торопитесь, — осадил его Кельсе. — Дума и раскрепостители придерживаются того мнения, что нам принадлежит, в лучшем случае, только одежда на наших плечах. Кто прав?».

«Согласен, этот вопрос нуждается в изучении, — остыл Эльво Глиссам. — Тем не менее, несмотря на то, что я — раскрепоститель, я желаю только всего самого наилучшего моим друзьям в Рассветной усадьбе».

«Странно, что ао ничего не знают про святилище! — вмешался Джерд Джемаз. — Я проверял по карте — каньон несомненно находится на их территории».

«Недалеко от границы Вольных земель, однако, — заметил Кельсе. — Может быть, гарганчам что-нибудь известно».

«Ага! — Шайну осенило. — Все понятно! Джорджол узнал про святилище. Он сам хочет построить там отель, а для этого ему нужно выгнать нас из Рассветного поместья».

«С него станется», — без тени иронии отозвался Кельсе.

«Ты несправедлив к бедному Кексику, — обиделась Шайна. — На самом деле он очень простой, прямой, откровенный человек. Я его хорошо понимаю».

«Ты одна его понимаешь. Других таких нет», — съязвил Кельсе.

«Позвольте мне также с вами не согласиться, — обратился к Шайне Глиссам. — Джорджол — очень сложная, противоречивая личность. Таково неизбежное следствие его воспитания. Рассмотрите его с точки зрения профессионального психолога. Кто он? Одновременно и пришлый, и ульдра. В одном уме сосуществуют две несовместимые системы ценностей. Как только ему в голову приходит та или иная мысль, ей навстречу возникает опровержение. Удивительно, что ему вообще удалось как-то устроиться в жизни».

«Никакой загадки в этом нет, — проворчал Кельсе. — Пришлый он или ульдра, внешне или внутренне, прежде всего и в конечном счете Джорджол — эгоист, каких мало. Он с легкостью меняет роли в зависимости от того, какая личина выгоднее в данный момент. Теперь он, видите ли, крутой разбойник-гарганч, сорвиголова, хвастливый Серый Принц! А понимаете ли вы, что именно он, скорее всего, пилотировал спиранью, сбившую моего отца? И наш „Апекс“ в придачу!».

Шайна окончательно возмутилась: «Какая чушь! Как ты можешь говорить такие вещи! Ты же его знаешь. Он гордый, доблестный Кексик. Как у тебя язык поворачивается изображать его бессердечным убийцей? Это совершенно невозможно!».

Кельсе не сдавался: «В представлении гарганча бессердечная расправа только прибавляет убийце гордости и доблести».

«Ты всегда был несправедлив к Джорджолу, — поставила диагноз Шайна. — Его „гордость и доблесть“ — называй это как хочешь! — спасли тебе жизнь, между прочим. По меньшей мере, его храбрость заслуживает уважения».

«Пусть так, — согласился Кельсе. — Но я вовсе не уверен в том, что он неспособен на предательство».

Шайна рассмеялась: «А кому он присягнул в верности? И почему бы он стал это делать? В любом случае, у меня нет никаких причин в чем-либо его подозревать».

«Разумеется, нет. Ты же в него влюбилась, помнишь?».

Шайна терпеливо вздохнула: «Точнее было бы назвать это мимолетным детским увлечением».

«Значит, отец был так-таки прав, когда отправил тебя освежить голову на Танквиль!».

Шайне стоило больших усилий не продолжать ссору с братом на людях. Она ответила тихо и, как она надеялась, достаточно разумно: «Отец руководствовался лучшими побуждениями. Он предоставил Кексику большие возможности, но в определенных пределах. Естественно, возмущение ограничениями заставило Кексика забыть о благодарности. А как иначе? Представь себя на его месте. Наполовину член семьи, наполовину найденыш-оборванец, босяк, доедающий оставленное хозяевами на кухне. В детстве перед ним, как конфета в блестящей обертке, висела приманка благополучия. Ему дали ее потрогать, попробовать. Но в конечном счете благополучие досталось другим».

Эльво Глиссам отважился пошутить: «Надеюсь, что конфетой под оберткой были не вы!».

Шайна подняла брови и отвернулась с подчеркнутой холодностью. Замечание Глиссама показалось ей пошлым — учитывая тот неизвестный большинству присутствующих факт, что непосредственно после спасения Кельсе из когтей эрджина Шайна позволила-таки Джорджолу «потрогать и попробовать конфету» в гораздо большей степени, чем она готова была признаться. Обнаружение ее похождений и послужило причиной вспышки гнева Ютера Мэддока, отправившего Джорджола пасти свиней, а Шайну — набираться ума в тридцати пяти световых годах от Корифона.

«Это было давно, — ровным голосом сказала Шайна и поднялась на ноги. — Я устала от болтовни».