Часть вторая.

Глава 1.

Костры жгли в глубоких ямах, дабы отсвет в ночи не был замечен в весях. Огонь разводили малый, только бы разогреть похлебку. Воздух к утру остыл, и когда на востоке посветлела полоска рассвета, а потом там робко заалело, даже Рус ощутил, что губы застыли то ли от долгого ожидания, то ли от холода.

– Седлать коней, – велел он сдавленным голосом.

Губы его дрожали, зубы выбивали дробь. Воины как тени неслышно скользнули в разные стороны. Зажимая ноздри коням, быстро вывели на опушку леса. Чернота еще лежала на земле, но на светлеющем небе четко вырисовывались далекие крыши, верхушки деревьев, навесы над колодцами. А присмотревшись, глаза различали паутинки дорог и тропок, межу между грядками и полями.

Из густой травы каркнул ворон. Ему ответил другой, хрипло и злобно. Рус знал, что его люди в ночи прокрадутся по траве, не колыхнув и былинку. Ползут как серые волки, а тем, дабы укрыться, довольно низкой травы. Каждый сумеет схорониться в кустарнике, где и заяц не найдет места, за камешком сольется с землей так, будто утонет, среди камышей не найдешь и с собаками…

Подошел Корнило. Старый волхв был бледен, но на лбу от волнения выступили бисеринки пота.

– Что скажешь, верховный волхв? – спросил Рус. Он впервые назвал так старого волхва, увидел, как воспаленные глаза старика вспыхнули огнем, будто в тлеющий костер подбросили новую охапку сухого хвороста.

Лицо Корнила заострилось, но не как у покойника, старый волхв за последние дни помолодел, ожил. Даже голос из старчески хриплого стал звонче, а повозку все чаще менял на верховую лошадь.

– Все это, – он обвел рукой, – наше по праву.

Его длань очертила земли до виднокрая, захватывая села, ухоженные поля и далекие луга, на которых Рус вчера вечером видел несметные стада. Рус ощутил, как распрямляется грудь, зажатая словно новая бочка железными обручами. Сердце застучало радостнее.

– Боги за нас, – прошептал он с облегчением. – Что глаголят?

– Что народ, – проговорил Корнило негромко, – живущий в неге и довольстве, заслуживает ярмо раба. И когда из пустынь придет народ сильный и свирепый…

Рус прервал осторожно:

– Мы даже не видели пустынь.

– …Из пустынь, лесов или с дальних морей! – прервал Корнило строже. – Сильные, но бедные народы, могучие духом, сильные честью и жаждущие свежей крови врага. Им свыше дано право брать те богатства, на которых сидят слабые и ленивые. Сидят, но не могут защитить. Сейчас пришли мы. Наши боги за нас, а местные не смеют вступиться за свой народец. У богов тоже законы, кои преступить не вольны.

Рус обернулся. На молчаливый призыв подошли двое гигантов, Бугай и Моряна, следом подошел озабоченный Сова. Встретившись взглядом с Русом, кивнул успокаивающе. Рус сказал дрогнувшим голосом:

– Напомните всем, что нам нужны только земли. Все остальное да предать мечу, будь это мужчина, женщина, дитя или домашний скот.

– А скот зачем? – удивилась Моряна.

Рус огрызнулся:

– Буде встанет поперек пути! Скот – наживное. Но не земли. Без крика! Как можно быстрее. Ни один не должен схватиться за меч!

– Сделаем, княже.

– Ты, Сова, иди по правому краю. А ты, Бугай, не дай уйти в лес.

– Будь покоен, княже.

– С вами будешь, – огрызнулся Рус. – До могилы доведете.

– Сам ты где?

– Ударю в середку. Где-то ихний войт. Его надо взять живым.

Бугай оскалил зубы:

– Да подвесить над костром, чтобы заговорил охотнее… Ох, люблю я жареное мясо!

– Боги с нами, – закончил Рус. – Так кто же против нас?

Рука привычно потянулась за спину. Пальцы вместо теплой рукояти палицы наткнулись на холодный металл. Он медленно потащил меч через голову, палица – оружие богатырей из простого люда, а князю полагается благородное оружие. Острое лезвие словно бы дотянулось до крохотных серых домиков, на кончике блеснула искорка, пробежала по длинной полосе железа к рукояти, исчезла на миг, пальцы Руса вздрогнули от укола крохотной молнии. По телу прокатилась горячая волна. Сердце начало стучать чаще и сильнее, нагнетая кровь в руки для тяжелых ударов.

– Боги подали знак, – сказал он перехваченным от волнения голосом, – так не посрамим же!

Вдоль кустов пронесся птичий щебет. Из травы и просто из земли, как призрачные серые волки, метнулись тени. Топот копыт оставался в земле, всадники, словно ласточки в непогоду, летели низко, стелясь над верхушками трав. Когда выметнулись на дорогу, загрохотала земля, за каждым всадником потащился пыльный след.

– Нам нужны эти земли! – крикнул Рус яростно. – Руби! Круши! Убивай!

– Убивай! – рыкнул Бугай страшнее разбуженного льва. – Убивай всех!

– Убивай начисто!

– Жги! – донесся голос Ерша, который больше всего на свете любил жечь такие костры, чтобы пламя поднималось выше самого высокого дерева.

Мечи и топоры заблистали, когда они ворвались на околицу. Многие всадники с дикими криками на полном скаку метали в соломенные крыши горящие факелы, дротики с пылающими наконечниками, стрелы с зажженной паклей.

Пожары начались, когда первые дружинники проскочили весь до конца. Люди выбегали в страхе, их рубили, топтали конями, протыкали копьями. Тут же врывались в дома, там слышались отчаянные крики, плач, звенело железо. Выбегали уже окровавленные, с горящими глазами, бросались в соседние дома, сараи, конюшни.

Промчался Ерш, хохоча, как Чернобог:

– О сладкий миг победы!!!

Рус успел увидеть, как он, убив двоих во дворе, ухватил выбежавшую девчушку, заголил ей подол и нагнул над плетнем. Всадники неслись как ревущие от восторга бесы. Крыши полыхали, из окон на свободу рвалось ревущее красное пламя.

Мы сильнее всех, успел подумать Рус с восторгом. Его меч с легкостью развалил надвое чужака: не выбегай навстречу так ошалело. Мы сильнее, свирепее! Мы как хищные волки в стаде глупых блеющих овец. И теперь это все наше… Не было войны, которая велась бы не для грабежа. Не было на свете войска, которое не избивало бы безоружных. Победитель всегда обыскивает карманы побежденного, снимает одежду и сапоги!

Он огляделся, не выпуская меча из длани. Его воины уже словно бы отупели от обилия пролитой крови, забрызганные красным. Поскальзываются на размокшей от крови земле, красно-коричневая жижа хлюпает под ногами, запах крови и внутренностей забивает даже запах гари. Многие держат мечи в руках: иззубренные и выщербленные, даже погнутые, уже не входят в ножны.

По селу еще метались самые ненасытные: добивали раненых, шарили в карманах и за пазухами, снимали сапоги с убитых. Рус привстал на стременах, огляделся:

– Сова, Бугай!.. Сколько убитых?

Бугай отмахнулся, проскакал дальше, а Сова крикнул издали:

– Да кто ж их считал?

– Я говорю о наших!

Сова заорал счастливо:

– Ни одного!

Рус ощутил, как радостно екнуло в груди.

– Быть не может. Как же так?

– Не знаю. Даже раненых вроде бы нет. Разве что Комар провалился в погреб, пару ребер сломал. А так все веселы, как волки в стаде овец!

От горячей крови, что хлестала из широких ран, над весью поднялся легкий туман. Трупы лежали на улице, на порогах горящих домов, повисли на перелазах. Иные застыли с торчащими к небу руками, а в резне перед домом войта, или как он тут у них зовется, было убито народу столько, что высился пологий холм, что еще кое-где вздрагивал, пробовал шевелиться, из глубин доносился хрип. Рус со свирепой радостью увидел, как снизу истекают красные ручьи, а сам холм оседает, сплющивается, как куча грязного снега под лучами солнца.

Рус остался на другом конце села, с великим облегчением оглянулся на пылающие дома. Там уже не метались чужие. Изредка на полном скаку проскакивал всадник, но все дружинники уже собрались вокруг Руса на окраине. Сова приложил ладонь козырьком к глазам, озирал дали:

– На севере, чуть к востоку, еще весь… А поля-то какие! И стадо, гляди-ка, уже гонят на луг… Что велишь, княже?

Рус перевел дух, стараясь делать это незаметно, чтобы не видели, как он волнуется и трусит своего первого боя в роли вождя, князя, предводителя воинской дружины. Выпрямился, вытянул руку с мечом. Голос прогремел звонко и страшно для него самого:

– И ту весь предать огню! Не останавливаться! Чем больше успеем застигнуть врасплох, тем выше будет победа!

Внезапно раздался сильный голос Баюна. Он орал веселое, но героическое, и Рус ощутил, как сердце застучало сильнее, а кровь, и без того горячая, почти вскипела, как в котле над жарким огнем. Эту песнь он не слыхал раньше, Баюн умеет складывать быстро, а сейчас Рус видел, как выпрямились в седлах воины, как на лицах появились хищные волчьи оскалы, а гордость в глазах разгорелась как пламя.

– Не останавливаться! – крикнул Рус уже в спины. – Буде за той еще одна весь, и ее предать огню и мечу!

Повозки, не дожидаясь слова от князя, двинулись в захваченную весь. Волы хрипло и тоскливо ревели, когда копыта ступали на еще горячие угли, потряхивали головами, сбрасывая горячие лохмотья пепла.

Еще слышались душераздирающие крики. Уцелевших вытаскивали из подполов, били, требовали указать золото, спрятанные ценности. Молодых женщин тут же гвалтовали.

Рус повернул коня, убедившись, что сопротивление сломлено всюду. В головной повозке Ис встретила его встревоженным взглядом, полным любви и ласки. Ее нежные руки потянулись, и Рус наклонился с коня, чтобы ее трепетные пальцы коснулись его щеки.

– Береги себя, – шепнула она.

– Я уцелею, – ответил он, смеясь. – Хотя бы для того, чтобы снова ощутить вкус твоих спелых губ.

Она слегка покраснела, но глаза ее смеялись.

– Все равно берегись. Иногда даже женщины могут ударить ножом.

– Для этого к ним надо подойти слишком близко, – ­ответил он весело. Посмотрел в ее ясное лицо, полное любви и преданности, сказал внезапно: – Ты не поверишь… но я просто не представляю, чтобы я подошел к другой женщине.

Ее высоко вскинутые брови взлетели еще выше.

– Врешь.

– Ис, мне достаточно тебя одной. Я люблю тебя.

– Скажи это еще, – потребовала она.

– Ис, я люблю тебя!

– Еще!

– Ах ты ж ненасытная…

В их сторону подуло жирным черным дымом, совсем близко раздавались дикие крики. Двое мужчин вытащили из ямы, накрытой корзиной, девчушку, сорвали с нее одежду. Один тут же ухватил ее за волосы, другой с гоготом срывал остатки одежды, но Рус видел только вспыхнувшие счастьем глаза Ис. Он знал, что они прекрасны, но не думал даже, что ее лицо может так преобразиться.

– Я люблю тебя, – ответила она счастливо. – О, как я тебя люблю, чудовище!

Он наклонился, ехал рядом с повозкой, поцеловал ее. Она тихонько шепнула:

– Я так ждала, чтобы ты это сказал! Но не думала, что скажешь. Вы, скифы, почему-то боитесь таких слов.

– Ис, я люблю тебя.

– Я люблю тебя, мой витязь… А теперь езжай, ибо ты – вождь. Мне жаль отпускать тебя, но ведь я жена вождя? Как это у вас звучит: князя! Тебя ждут.

На захваченные поля сразу же пригнали стада своих тощих коров, выпрягли и пустили пастись волов, похожих на скелеты. На лугах с обильной травой бродили брошенные стада, и скифы поспешно ловили оставленных коней, загоняли в загоны коров, овец, коз, сразу били домашних гусей и кур, дивясь изобилию и богатству здешнего простого люда.

Если последние дни степь радовала непривычным изобилием, то здесь русы ошалели от богатства. Там забивали туров, косуль, диких коней, а здесь даже облавы не надобно: бери голыми руками.

А Корнило сразу сообщил радостно, что здешние яблоки, груши, сливы – все крупнее, чем в их родном краю. Хотя здесь север, но, видать, руки здешних выросли на нужном месте, а головы не только для длинных волос. Да и хлебные зерна заметно крупнее и полновеснее. Судя по уцелевшим стеблям, каждый колос почти вдвое длиннее, чем в землях тцара Пана, а зерна крупнее и тяжелее!

Четвертая захваченная весь была расположена двумя кругами, а в середке оставалось пустое утоптанное место. И дома, выходившие окнами на этот майдан, выглядели самыми добротными. Когда Рус прискакал от Ис, радостный и окрыленный, туда уже согнали толпу захваченных мужчин.

Треть была в крови, шатались. Другие поддерживали, помогали перевязывать тряпками. Русы держались в трех шагах, выставив копья. У двоих острия были обагрены красным.

Корнило стоял перед пленниками, что-то говорил, жестикулировал. Услышав конский топот, живо обернулся:

– А, княже… Ни хрена не разумеют. Уже на всех языках говорил. Тупые как валенки. Дикий народ!

Рус соскочил на землю. Буська подхватил повод, увел коня. Рус внимательно рассматривал захваченных. Все мужчины на голову ниже, намного легче, тонкокостные, со слабыми руками. У скифов даже подростки крупнее.

С растущим презрением бросил:

– Они нам не противники. Ежели там и дальше будут такие же веси, мы пройдем через них, как тур проходит сквозь паутину.

– А если их как муравьев? – хмыкнул волхв. – Все-таки трое у нас ранены.

– Сильно?

Корнило растянул рот в широкой улыбке:

– Царапины. А один вовсе ногу сломал, когда в подпол устремился чересчур спешно.

– Опять? Что у них за подполы!

Пленники прислушивались, внезапно один произнес несколько слов, которые показались Русу странно знакомыми. Он встрепенулся, поманил ближе:

– А ну-ка, что речешь?

Пленник заговорил медленнее, и Рус начал улавливать смысл, который то проскальзывал, как зверь в чаще, то снова ускользал за деревьями:

– … мы… люди… земля… издавна никто… зачем напали…

Дальше смысл исчез вовсе, потому что человек начал торопиться, слова полились быстрее и взволнованнее, а на повязке выступили свежие пятна крови.

Рус отмахнулся:

– Зачем напали?.. Да потому что встретили. А вы б не напали? Дикий народ. Тебя как зовут?

Человек понял, ткнул себя в грудь пальцем:

– Нахим.

– Нахим? – переспросил Рус. Когда пленник кивнул, удивился: – Ну и придумали имечко. Видать, батя на тебя здорово осерчал! Так ты Нахим, а я – Рус, князь русов.

Человек, назвавшийся Нахимом, смотрел исподлобья, потом медленно и внятно сказал несколько слов словно бы на языке скифов, но каком-то странном, будто их говорил сам Скиф, а то и деды Скифа, всмотрелся в лица победителей, спросил тихо, еще не веря себе:

– А так разумеете?..

– Да! – воскликнул Рус бодро. – Это почти наш язык.

Нахим несколько мгновений стоял дрожа как лист на ветру. На лице был ужас, словно бы вместо скифов внезапно увидел что-то намного ужаснее. Повязка на голове уже намокла от крови. Губы дрожали, голос прерывался:

– Тогда вы… Гог и Магог, о которых сказано в наших священных книгах…

Рус видел, как при словах «Гог и Магог» заволновались пленники, сгрудились в кучу, хотя их не тыкали копьями. Все смотрели выпученными глазами, вздрагивали, на лицах было больше чем просто страх смерти. Озадаченный Рус возразил на всякий случай:

– Да скифы мы!

– Скифы?.. – переспросил Нахим бледным голосом, в глазах вспыхнула надежда, но тут же погасла. – С жадными и дикими очами… Но в ваших лицах больше ярости, чем жадности. Значит, вы Гог и Магог!

Рус беспечно пожал плечами. Смех его был веселый, грохочущий как гром:

– Пусть Гог и Магог. Какая разница?

Нахим, смертельно-бледный, смотрел на него с невыразимым ужасом. Его соратники застыли как деревянные изваяния. Лица уже стали цвета молодой липы, с которой сняли кору. В глазах было отчаяние, а губы посинели, как у мертвецов. Нахим прошептал, как замерзающий в лютую стужу:

– Для нас, иудеев, это разница между жизнью и смертью.

Глава 2.

Не останавливаясь, с наскока захватили еще несколько весей, сел и деревень. Рус на Ракшасе несся впереди дружины, за ним почти не отставали Бугай, Сова, Шатун, два десятка самых умелых воинов из числа невольников каменоломен.

Ветер свистел в ушах, врывался в раскрытый в крике рот. Ракшас мчался весело, мощно, едва не подпрыгивал на скаку от избытка силы и молодости. Справа и слева грохотали копыта быстрых могучих зверей с косматыми гривами. Всадники пригнулись к конским шеям, как ножи врезались в стену тугого воздуха, неслись как выпущенные богатырской рукой каленые стрелы.

По бокам потянулись распаханные поля. Хлеб уже убрали, стога сена сметали умело, корм на зиму заготовлен. Среди желтеющих полей видны несметные тучные стада коров. Это ж сколько молока, захлебнуться можно! И все это теперь наше…

– Пастухов не бить, – предупредил он. – Нам со всеми коровами сразу не управиться.

С обеих сторон скалили зубы. Лица были счастливые, ибо уже видно, что в этой богатой земле не только рыбы полно в реках, не только дичи в лесах, но и лугов не видно под стаями гусей и уток.

Сбоку настигал грохот конских копыт. Бугай даже вытянулся вперед, словно, будь у него крылья, полетел бы впереди коня. Глаза неотрывно смотрели вперед, Руса поразило жадное выражение на лице сурового дяди. Ветер трепал чуб и срывал с губ слова, но Русу почудилось, что Бугай шепчет неистово:

– Трава для коней… земля для людей… будущее для детей…

Он начал обходить коня Руса. Уязвленный – вороные считаются самими быстрыми, – Рус сердито пнул Ракшаса пятками в бока. Жеребец покосился огненным глазом, нехотя наддал. Могучая фигура дяди поплыла рывками назад, исчезла где-то позади.

– Молодец, Ракшас, – бросил Рус. Он наклонился, потрепал жеребца по гриве. – Мы с тобой самые-самые…

Сам ли он натянул повод, Ракшас ли внезапно уперся в землю всеми четырьмя, но Рус даже коснулся грудью гривы. Дыхание остановилось в груди, он успел замкнуть его в горле, чтобы не выдать себя вскриком, недостойным сурового воина.

Река выбросила широкую петлю, и в ней раскинулся огромный град. Высокая стена огораживает со всех сторон, даже со стороны реки, а отсюда, со стороны наступающих, кроме стены, еще и ров – широкий, наполовину занесенный мусором, без воды, но все же не даст ворваться с наскоку, если на дно вбиты заостренные колья, как делается всюду!

Отсюда, с холма, хорошо видны за высоким тыном добротные дома, даже двухповерховые, сараи, амбары, конюшни, загоны для скота. Тын в три человеческих роста, не больно крепок, но на коне в град не ворвешься, а на стену полезть сгоряча… можно и захватить град, но только при большой удаче.

Он проследил взглядом дорогу, утоптанную, пробитую колесами тяжело груженных телег. С двух сторон в нее вливаются еще две, явно от уже захваченных весей. Дорога ведет прямо к тыну, где под навесом виднеются ворота. Высокие и массивные, настоящие городские врата. Дорога перед вратами обрывается рвом, через него перекинут широкий подъемный мост. Но по тому, как врос в землю, не похоже, чтобы когда-то поднимали.

Застучали копыта, подъехали дядя Бугай и ­Моряна-­бо­гатырка. От них веяло теплом и несокрушимой силой. Рус стиснул зубы и напомнил себе, что он – князь, суровый и впередсмотрящий. Не пристало опускать плечи и лащиться к богатырям, дабы приласкали. Ныне он – защитник своего народа.

Бугай рассматривал град с горделивым презрением. Вся его могучая фигура дышала здоровьем и мощью, что дается только жизнью на свободе, ночевками у костра, когда пьешь лишь ключевую воду, а ешь сырое либо слегка обжаренное мясо только что убитого зверя. Или человека.

Лицо Моряны было суровым и надменным. В одной руке лежал повод, конь еще вздрагивал от бешеной скачки, ронял пену. В другой руке богатырка уверенно держала свою исполинскую секиру.

– Земляные черви, – сказал Бугай с невыразимым презрением.

– Жалкий народ, – согласилась Моряна.

Рус ликующе рассматривал толпы народа, отсюда похожего на муравьев, что спешно расчищают ров вокруг города. Да и не ров вовсе, сотни лет о нем явно не помнили, его засыпали ветры, заносили ливни, почти сровняло с землей, но теперь горожане спешно роют, неуклюже бросают землю в обе стороны. Вон только-только жидкий ручеек потек по рыхлому дну, норовит тут же юркнуть в землю.

Застучали копыта, Рус узнал по стуку коней Совы и верного Буськи, непоседливого и пронырливого. Сова лишь бросил короткий оценивающий взгляд, лицо не выразило удивления, а голос был деловит:

– Мост не разборный, хорошо. И не подъемный. Дорога чересчур широка. Хорошо загонять скот в ворота, но худо для обороны.

– А худосочные стены? – заметила Моряна. – Пальцем ткни – проломятся.

– А гребень над воротами? – добавил Бугай. – Для воробьев разве. Лучников туда не посадишь.

Буська пискнул сзади:

– Так они и есть воробьи! Мелкие… Это под твоим задом любой пол проломится.

Бугай преувеличенно свирепо рыкнул, Буська на всякий случай подал коня назад. Рус молчал, вождю надлежит быть матерым и молчаливым, но изнутри рвалось щенячье ликование. Навес в самом деле только от дождя, ворота явно слабые, отсюда видно, городская стена обветшала, бревна расшатались, вон зияют щели. И град тоже падет в их жадные сильные руки, как пали веси. Скоро жадные пальцы победителей будут повергать чужаков оземь, рубить и колоть, а с их жен и дочерей срывать жадными пальцами одежды!

Отсюда, с холма, было видно, как горожане, те же бабы и детишки, месят глину с половой и навозом, таскают ведрами на крыши, где поливают щедро, закрывая соломенные снопы, торчащие концы бревен, дабы горящие стрелы варваров не подожгли дома.

Ему показалось, что суета и бестолковость, когда горожане сталкивались лоб в лоб, тают на глазах, хотя наблюдал за ними всего ничего. Постепенно все начали работать быстро и слаженно, хотя по виду городка не скажешь, что им приходилось сталкиваться с врагами.

– К бою, – велел он. – Посмотрим, что у них за оборона!

– Пойдем на приступ? – загорелся Буська.

– Портки порвешь о колья.

– Тогда что?

– Узришь.

– Но…

Мощное хлопанье крыльев прервало его слова. Все вскинули головы и зачарованно смотрели, как по красному небу снижается небывало огромная, просто несметная стая крупных черных птиц. И только когда пошли к самой земле, Рус понял, что это обыкновенные пестрые утки. Целая стая с оглушительным кряканьем упала в поле, шуршала и кормилась вволю, а чуть погодя шумно захлопали крылья: прилетели толстые, жирные гуси. Тяжело бухались в хлеба, и даже Рус видел, что от стены колосьев ничего не останется. Утка трусливо сосет зерно снизу, ходит робкой мышкой, а наглый гусь прет как кабан, топчет, ломает стебли, а зерна вбивает в землю. От стада свиней больше останется, чем от стаи гусей!

– Боги, – прошептал он, – что за богатейший край… И он достался таким никчемам?

Сова подозвал троих на быстрых конях, велел вязать хворост в вязанки, забрасывать ров. Так делалось везде, по этим же вязанкам можно подняться и до верха тына, а там перебраться вовнутрь града. На Руса он не оглядывался, распоряжался уверенно, уже зная, что молодой князь не самолюбивый дурак, умный наказ не отменит, а только поблагодарит за подсказку.

Бугай все посматривал на гусей. По лбу пролегли ­мор­щины.

– Не пойму, – сказал он озадаченно. – У них гуси за богов, что ли? Для кого оставили этот клочок поля с хлебами?

– Может быть, – предположила Моряна, – обманка? И гуси, и кабаны сюда прут, дабы полакомиться, а тут их уже ждут. Ленивый народ! Задницы не хочет потрудить, побегать за зверем по лесу. Сидит и ждет, когда кабан подойдет к нему сам!

– Подлый народ, – решил Бугай. – Не знает благородной охоты? Истребим всех. Даже в колыбелях.

Когда русы делали вид, что идут на приступ, на тыне сразу поднялись человеческие фигуры. Рус с удивлением увидел множество женщин. Они тоже черпали кипящую смолу из медных котлов, выплескивали на врага. За струями кипящей смолы, жидкой как вода, оставались хвосты удушливого черного дыма. Видно было, как тлеют угли, ибо между бревнами тына зияют щели, через них тоже можно было бить стрелами в нападающих. Ежели бы иудеи умели метать стрелы!

Он вздрогнул, покрылся пупырышками страха. Раздался странный звук, еще не узнанный, но уже страшный: потрескивание сотен тугих луков. И тут же, заглушив все, пронесся свист, которого он никогда не слышал и, возможно, не услышит: жуткий и вместе с тем сладостный, от которого замерло сердце и одновременно вскипела кровь – коротко и звонко запели сотни тугих тетив, выбрасывая стрелы. И тут же частые щелчки жил о кожаные рукавицы, что тоже слились в странный звук, заставляющий шерсть подняться на загривке и одновременно вскипятить кровь.

Он видел, как на стенах, где открыто стояли люди с камнями в руках, будто пронесся ветер, сметая сухие листья. Люди падали по эту сторону и по ту, кое-кто повис, свесив головы и руки, кто-то метался по стене, пронзенный стрелами, еще не понимая, что поражен насмерть, кричал, падал…

Рус, не веря такому ошеломительному успеху, взмахнул рукой, приказывая наложить стрелы снова. На стене начали появляться новые люди, растерянные и ошалелые, снова заскрипели тугие луки, запели стрелы. Рус услышал частые щелчки, но стреляли уже не разом, били выборочно, ибо защитников на стенах почти не осталось.

– Сейчас бы в самом деле на приступ! – крикнул Сова.

Рус с сожалением смерил на глаз высоту тына:

– Мало вязанок набросали… Вряд ли с ходу одолеем. А терять людей не хочу.

– Они не воины! – сказал Сова с презрительным облегчением. – Кто ж знал, что здесь не люди, а бестолковые ­куры?

– Не воины, – согласился Рус счастливо. Он тоже чувствовал презрительную жалость к дуракам, что так открыто стояли на стене. – Что за племя непуганых дураков?

– Иудеи, – бросил Сова с еще большим презрением. – Тупой народ!

– Тупой как валенок, – согласился Рус. – Но мы не знаем, что они там наготовили по дурости за стенами. Сами пусть ноги ломают, туда им и дорога, а нам каждый скиф дорог.

Сова усмехнулся самым краешком губ. Хотя волхв и велел новый народ именовать народом Руса, русами, но сам Рус мнется, называет по старинке.

– Жаль, – сказал он, – солнце не задержать…

– Можем ворваться ночью, – предложил Рус горячо. – Хворостом забросаем до темноты, наши умельцы собьют даже лестницы. Через стену перелезем, а там только до ворот пробиться!

Сова сказал сожалеюще:

– Нельзя.

– Почему?

– Ночной бой опасен.

Рус оскорбленно вскинулся:

– Почему это? Им не опасен, а нам опасен?

– Резня опасна всем, но в своем доме и стены помогают. Я уже молчу, что иудеев там как червей в могиле. Куда и бежать в потемках…

– Подожжем дома! – бросил Рус запальчиво.

– А когда вокруг огонь, дым, все бегают и вопят, то даже местные теряют дорогу. Родных звезд в дыму и огне не узреть! Женщины и дети будут швырять из окон камни и горшки, и – поверь! – от этой дряни наших героев погибнет больше, чем от мечей.

Багровый шар уже наполовину погрузился за темный край. Небо было кроваво-красным, словно кровь избиваемых иудеев забрызгала небосвод, но скоро эта кровь стечет, все померкнет, и наступит долгая ночь, а за ночь даже самые никчемные сумеют хоть как-то да укрепить слабые места.

– Будем ночью готовить хворост, – сказал он зло. – Чтобы утром сразу!.. Едва забрезжит рассвет!

Сова сдвинул плечами:

– Мужчины, конечно, не кони… но им бы тоже перевести дух. А женщины и дети много ли хвороста в потемках соберут? Ладно, я погляжу, что удастся сделать.

Рус зло проводил взглядом его мускулистую спину. Сова не спорит, но бывший, а теперь и нынешний воевода, хотя его никто им не назначал, себе на уме. И, похоже, оставив ему княжескую власть, воинскую мощь все больше забирает в свои руки. А что есть князь без поддержки мечей?

Воинский стан разбили хоть не близко, но на виду у града. Со стен явно со страхом наблюдают за кострами, а их Рус велел жечь и ложные, пусть враг страшится численности. Повозки с женщинами и детьми остались далеко позади, придут только утром, тогда костров будет много больше.

Он огляделся, лег прямо на землю. Хотел положить под голову толстое полено, но недостойно мужчины так разнеживаться, и, уже засыпая, подозвал Буську:

– Я малость сосну. Чуть что – буди. И вот еще что… Подстрели-ка мне зайца. Больно зайчатины захотелось.

Буська запротестовал:

– Да где я возьму зайца среди стана? А отлучаться далеко ты сам не велел!

Рус рыкнул:

– Тебе князь велит аль не князь? Выполняй, дурень.

Смутно чувствовал, как с ног стаскивают сапоги, потом был мрак, а очнулся освеженный, бодрый, полный сил. В глаза светил полумесяц, желтый, как лицо мертвеца, но звезды уже исчезли на светлеющем сером небе. С востока по небосводу разливался нежный алый румянец.

Он лежал в багровом кольце огня. На миг метнулся страх, но из-за пламенных стен звучали мощные уверенные голоса, и мускулы расслабились. Он украдкой перевел дыхание. Пусть никто из зрящих не заметит, что князь едва не пустил лужу от страха.

Да, огонь хоть и победно рвется до небес, быстро и яростно выстреливает ввысь молниями искр, но костры отстоят один от другого на пять-десять шагов. Да и то полыхают только по краю стана. А в самой середке вытоптанного поля вповалку лежат крупные мужские тела, кого где застала ночь. Иные прижались друг к другу, сохраняя тепло, другие разметались во сне: чуют тепло костров. Воздух чист и сух, без привычной утренней влаги, тумана, сырости.

Голодную слюну ощутил раньше, чем ноздрей коснулся запах жареного мяса. Повернул голову:

– Ого, чем там пахнет?

Среди стана горел только один костер. Буська сидел на корточках, поворачивал вертел над красными углями. Рус ощутил идущий от них сильный сухой жар. Запах жареного мяса стал сильнее, он уже ощутил, как захрустит румяная корочка, потечет сладкий сок, и в животе тоскливо взвыл желудок.

– Молодец! – похвалил Рус. – Говорил же, все можно сделать! Долго за ним бегал?

Буська отмахнулся:

– Вовсе нет. Вышел, смотрю – заяц яму роет. Ну, ихний заяц, иудейский! А потом еще и присел, раскорячился. Я прицелился, спустил тетиву… С одной стрелы насквозь, даже мяукнуть не успел.

– Забор?

– Заяц, – обиделся Буська. – Разве забор может мяукать?

– Да ты так рассказываешь, – засмеялся Рус покровительственно. – Тащи своего зайца.

Он рвал зубами еще горячее мясо, брызжущее кровью и соком, довольно скверное, но мужчины не перебирают, а с каждым проглоченным куском в тело вливалась свирепая сила. Наконец отшвырнул кость.

– Подать коня!

Голос был хриплый, яростный, дрожал от нетерпения. Буська бегом привел Ракшаса, уже оседланного и с палицей на седельном крюке. У костра телохранители спешно вскакивали в седла.

Ракшас пошел боком, глаза дикие, пытался грызть удила… Рус послал его в галоп, сзади прогремели копыта коней стражи. Вихрем вылетели за пределы стана. Он слышал, как перекликивались вартовые, из леса выводили коней, дружина вскакивала в седла.

Впереди из травы поднимались воины. Недоверчивый Сова везде растыкал засады. Сам бы он наверняка напал бы на стан ночью, того же ждал и от иудеев. Они не напали, и он лишь хмурился и, ожидая новой каверзы, не спал сам и не давал спать другим.

Буська первым выметнулся на опушку, но тут как кнутом стегнул злой голос князя:

– Стоять, щенок! С коня!

Буська кубарем скатился на землю. Рус, зло раздувая ноздри, проводил его взглядом, пока мальчишка не скрылся с конем в зарослях. Кивнул, вдвоем с Совой, уже пешие, высунулись из кустов.

Небо посветлело, град рельефно выступал на светлеющем небе. Воздух был чист и свеж, Рус ясно видел стену, где заделали все щели, а ров… оттуда вытащили все вязанки! Воды стало побольше, к тому же наверняка за ночь в дно натыкали острых кольев, набросали борон зубьями вверх. Над стеной всюду надстроили дощатые помосты, кое-где спешно заканчивают приколачивать, почти везде стоят котлы, явно с горячей смолой, там же в горшках полыхают огни. За деревянными щитами, укрытием от стрел, суетятся человеческие фигурки.

– Баб много, – определил Сова. – Значит, мужики готовятся встретить нас у ворот. Да и в тесных переулках. Их там как в муравейнике.

– Проклятие на их головы, – вырвалось у Руса. – Когда успели?

– Когда мы плясали да бахвалились, – напомнил Сова. – А они работали. Всю ночь. Теперь же взяли в руки топоры и копья. Ну что? Пойдем на приступ? Или еще побросаем в ров хвороста?

Его лицо было слишком неподвижным, даже веки опустил, чтобы Рус не увидел насмешливый блеск. Ветер слегка шевелил длинный клок волос, Сова их забрасывал за левое ухо. Рус сказал со злостью:

– Сам знаешь, сейчас на приступ – половину людей положить. А мне каждый дорог. Нас мало.

Сова кивнул:

– Тогда велю, чтобы забрасывали ров. Другие пусть рассыплются по окрестностям. Там за рекой еще пять весей, как сказали пленные. Надо их тоже… Окружим град, чтобы даже мышь не выскользнула.

– Да, согласен, – ответил Рус. Подумал с досадой, что Сова распоряжается сам, а делает вид, что это он, Рус, отдает ему такие разумные наказы. – Я останусь здесь. Посмотрю, что и как.

Сова попятился, ветви за ним неслышно сомкнулись. Даже на веси хочет напасть внезапно, понял Рус. Хотя весть о страшных варварах уже наверняка прокатилась везде, но в тех дальних весях их могут не ждать еще так скоро…

Небесный купол окрасился нежно-розовым. Крохотное облачко не успело убежать, вспыхнуло, подожженное огненной стрелой, запылало красным огнем. Небосвод заалел сильнее.

Буська подполз, но князь грозен, хоть и молод, и Буська держался подальше от карающей длани. За деревьями фыркали кони, стражи переговаривались негромко, словно их могли услышать на стенах града.

Рус всматривался до бабочек в глазах. Народу на стенах вдвое в сравнении с вчерашним. Но теперь стрелами мало кого сшибешь, деревянные заслоны хоть хлипкие, но железными клювами не пробить.

Буська прошептал:

– Ворота открылись… Может, ворваться?

Глаза его горели возбуждением. Рус вспомнил, как этот мальчишка завалил двух противников, а потом раскроил одному череп и, подражая взрослым, быстро сожрал мозг врага. Из него выйдет добрый воин, ежели по горячности не сгинет раньше.

– Они без оружия, – указал он. – Едут открыто.

– В нашу сторону!

– Верно. Значит, хотят говорить с нами.

Глаза Буськи вспыхнули счастьем и вместе с тем разочарованием.

– Хотят сдаться?

– Вряд ли.

– Предложат сдаться нам?

Рус ощутил, как губы дрогнули в улыбке. Сказал строже:

– У тебя на уме ничего нет, кроме драки? Тогда никогда воином не станешь…

Буська поспешно умолк, но краем глаза Рус замечал в лице мальчишки недоумение. А что же, читалось на нем, должно быть на уме у воина, кроме драки, сладкого боя, смертельной схватки, как поется в песнях?

Трое всадников, что выехали из ворот, медленно продвигались в сторону захваченных весей. Навстречу еще несло дымом, кони испуганно прядали ушами, дрожали, даже пытались повернуть назад. Обычные рабочие лошади, даже не похоже, что приучены ходить под седлом. Словно бы этот народ вовсе верхом не ездит!

– Стой здесь, – велел Рус. – И пусть никто не высовывается! Я поеду навстречу.

– Можно с тобой?

– Замри, – велел он. – Я не хочу, чтобы видели кого-то еще.

Конь ответил призывным ржанием, мотнул головой, уговаривая из темной холодной рощи выбраться на осеннее солнышко. Рус чмокнул коня в нежные губы, седло под ним скрипнуло, а конь шатнулся, взглянул уже с укором. Хозяин любил запрыгивать с разбега, забывая, что сам весит как добрый конь.

Выехавшие из крепости остановились, завидев вылетевшего из леса всадника. Рус помахал им обеими руками, показывая, что невооружен, и всадники медленно пустили коней навстречу. Один постепенно выдвигался вперед, двое почтительно отставали.

Рус из-за стука своего сердца не слышал грохота копыт. Все трое мелкокостные, трудно привыкнуть, в лицах ни следа воинственности, а передний с виду вовсе не то волхв, не то лекарь.

Глава 3.

Человек на передней лошади, тихой и смирной, весь был в седой бороде, роскошной и необъятной. Она серебряными волнами падала на грудь и достигала пояса. А так как и длинные волосы так же мощно ниспадали на плечи, то все это сливалось, и видно было только темное от солнца лицо в обрамлении белых волос да еще седые кустистые брови, настолько густые и лохматые, что торчали как крохотные копья.

Его старческое лицо носило отпечаток мудрости, но не святости. Он показался Русу много повидавшим и пережившим, во многом разочарованным, но упорно идущим к своей цели.

Рус заставил себя сидеть недвижимо, лицо держал надменным. Конечно, первым должен здороваться и поклониться младший, но с другой стороны – первым кланяется тот, кто слабее.

Старик поднял руку в приветствии. Рус вскинул руку тоже, но следил, чтобы не слишком поспешно и не выше, чем старик.

– Приветствую могучего воина, – сказал старик медленно. Он подбирал слова с трудом, но говорил ясно, отчетливо. – Меня зовут Аарон, я первосвященник… вы можете звать меня войтом этого народа. Кто вы? И почему напали на наши мирные веси?

Рус ответил холодно, с достойной победителя надменностью:

– Мы зовемся ски… русами. А напали по праву сильного.

Старик, которого звали еще смешнее, чем Нахима, вслушался, глаза настороженно следили за губами варвара. Русу почудилась в глазах войта – наверное, все-таки волхв, – кроме глубокого отвращения, еще и далеко не старческая злоба. За его спиной двое стариков чуть помоложе неотрывно смотрели на Руса. Он чувствовал их ненавидящие и боязливые взоры.

– Да, – согласился Аарон, – с этим правом приходится считаться… Чего вы хотите?.. И, чтобы разговор наш был теплее, прими от нас этот дар.

Второй старик с готовностью выдвинулся, подал Аарону обеими руками странный котел из необычного металла. Днище котла было заострено, а края с одной стороны длиннее. Аарон торжественно протянул его Русу.

Рус смотрел настороженно, западня могла таиться в любом виде.

– Что это?

– Шолом, – объяснил Аарон высокопарно. – Это означает мир, безопасность, защиту на моем языке. Эта шапка из железа особой работы… О нее ломаются любые мечи. Мы называем такое железо харалугом, булатом.

Рус принял железную вещь, повертел в руках. Значит, это не котел, а род доспеха… Он ощущал кончиками пальцев невероятную крепость этой вещи. Намного прочнее даже черной бронзы, даже странно, что местные так просто расстаются. Значит, очень сильно боятся.

– Шолом, – повторил он высокомерно. – Что ж, благодарствую. За такой шолом надо отвечать шоломом. Зуб за зуб, око за око, а за добро, значит, добром. Даже за столь малое. Ты спрашивал, что мы хотим? Мы изволили восхотеть эти земли. Мы берем их.

Старик поклонился:

– Да-да, я вижу, что говорю с великим воином. Право сильного неоспоримо. Что перед ним справедливость? Но даже отважные воители не хотят терять своих воинов там, где могут получить свое без крови.

Рус захохотал. Он чувствовал собственную мощь, и скованность быстро покидала его могучее тело. Он выпрямился, широкая грудь подалась вперед.

– Без крови? Это не путь мужчин.

Аарон смотрел внимательно:

– Но это путь вождей.

Рус хотел возражать, в мечтах уже стоптал их конем и сжег проклятый град, наслаждаясь ревом пожара, криками обезумевших от страха людей, лязгом топоров, но вспомнил неторопливого Чеха, прикусил язык, а затем бросил зло:

– Что предлагаешь? Говори, но только быстро.

– Мы дадим вам еду, – сказал Аарон. – Мы дадим зерно и сено для коней. Мы дадим новые повозки взамен ваших старых, чтобы вы могли продолжить свой путь дальше.

Рус указал на небо:

– Взгляни. С сегодняшнего утра задули северные ветры. Это боги подают знак, что пора останавливаться. Иначе морозы и снег застигнут нас в пути. Тогда погибнем все.

Аарон сказал нерешительно:

– Мы могли бы снабдить все ваше племя теплой одеждой. Только скажи, сколько вас, чтобы мы собрали на ­каж­дого…

Рус раздвинул губы в злой усмешке:

– Ты мог бы и просто спросить нас, сколько у нас воинов. Отвечаю: достаточно, чтобы с огнем и мечом пройти через все ваши земли.

Он поманил рукой. Из зарослей выметнулся Буська, конь под ним несся как стрела. Трое иудеев даже подали коней назад, но Буська остановился подле Руса так резко, что конь поднялся на дыбы и замолотил по воздуху копытами.

– Этот мальчик, – сказал Рус, – сразил в бою троих ваших взрослых мужчин. А каждый наш воин стоит десяти ваших, если не больше… Буська, быстро приведи сюда пленника, который говорит на нашем языке!

Буська умчался, и они ожидали уже молча. Трое повесили головы в тягостном молчании, а Рус восседал гордо, чувствовал свою власть над их жизнями. Когда привели Нахима, Рус повел дланью:

– Этот пленник одет лучше других. И умен. Наверное, он для вас ценнее других. Я дарю его вам. Это мой шолом от меня.

Он снял петлю с его шеи, и Нахим, еще не веря, нерешительно шагнул к своим. Аарон поклонился.

– Ты не только великий, но и благородный вождь.

– Скажи, – спросил Рус внезапно, – откуда ты знаешь наш язык? В этих весях отыскался только один.

Аарон развел руками:

– Твои воины все время что-то кричат… Мы привели на стены всех ученых людей, всех мудрецов. И отыскали тех, кто знал ваш язык.

Рус удивился:

– Значит, мы с вами когда-то уже встречались?

– Нет, – прошептал Аарон. – Нет-нет!

Рус заметил, что старик стал такого цвета, как его борода. В глазах заметался страх, даже ужас, и только усилием изнутри держался на месте, часто кланялся. А когда Рус отмахнулся, с облегчением попятился.

Когда Рус повернул коня и поехал к своим, он долго чувствовал на спине его потрясенный взор.

Нахима посадили на круп коня Аарона, так вдвоем и вернулись к воротам. На стенах толпился народ. Еще издали донеслись горестный плач и стенания. Люди вздымали руки к небесам, лица орошались слезами. Ворота открыли поспешно, там толпился народ с топорами, рогатинами, кольями.

Едва трое миновали ворота, створки с грохотом захлопнули. Слышно было, как, спеша и не попадая в железные скобы, задвигают огромные деревянные засовы. Коней подхватили под уздцы, бегом повели к дому ребе Соломона.

У крыльца уже толпились причитающие женщины, стояли в молчании старики. Мужчины смотрели хмуро и настороженно, в глазах попеременно вспыхивали то страх, то отчаянная надежда.

Аарона подхватили десятки рук, донесли до крыльца. Нахима тоже сняли, он даже от короткой скачки побледнел, его вытошнило со ступеней. Послышались вопли сочувствия, он был бледен, а повязка на голове уже пропиталась кровью так, что капало на землю.

Не отпуская, его на руках внесли в дом прямо в большую комнату. Аарон тяжело тащился следом, его почтительно поддерживали, а в комнате придвинули мягкое кресло, усадили.

Ребе Соломон оглядывал всех из-под нависших бровей, но не торопил, надо дать старшим сесть, зрелым мужам встать у стен, остальной галдящей толпе умолкнуть у входа. Его совсем не старческие глаза наконец обратились к Нахиму:

– Я знаю тебя, брат мой. Как ты к ним попал?

– Ох, ребе, я был в гостях. В Заречной.

– Гои сожгли дома?

– Да, ребе. Убили почти всех. Просто для забавы. Забрали скот, а женщин… если каких не убили сразу, загнали в загон для скота.

Соломон вздохнул, воздел глаза к небу, да видит Яхве, что творят с его народом, потом голос стал тверже, и Нахим сразу вспомнил, что мирный ребе всегда требовал, чтобы вовремя подновляли стены, чистили от ила ров. Это по его настоянию давным-давно сделали канал от реки, чтобы вода пошла в ров. И не его вина, что ров не чистили годами.

– Ты видел их, – сказал он совсем другим тоном. – Что они за люди?

– Их меньше, – сказал Нахим.

Лицо Аарона, первосвященника, просветлело. Он сказал нетерпеливо:

– Я это почуял, когда приехал в их стан. Насколько?

– Примерно впятеро.

Аарон довольно хлопнул себя по коленям. Соломон молчал, поглядывал на одного, на другого. Нахим же сдвинул брови:

– Не радуйтесь! Не все так просто. Их меньше потому, что они за переход наверняка потеряли всех больных, старых и просто слабых. Это племя-войско. Выжили только самые крепкие, выносливые, злые. Это первое. А второе, что еще хуже… они явно не из ветви Сима.

Кто-то ахнул у стены:

– Опять!

Нахим развел руками. Соломон кашлянул, сказал ­не­громко:

– Когда Яфет ушел со своим родом в таинственную Гиперборею, то сгинул для всех потомков Сима. Мы все страшились древнего пророчества, что явятся страшные люди Севера, сыны Скифа, лютые племена Гога и Магога, но шли века, и нам уже начало казаться, что пророчество не сбудется… И великие, мол, могут ошибаться! Тем более что наш прародитель Сим дал начало многим великим народам. Но однажды с севера пришли сыны Яфета, начали захватывать земли… В борьбе с ними пали все великие народы, порожденные Симом. Даже Израиль не смог выстоять, мы бежали…

В мертвой тиши кто-то от стены прошептал со страхом:

– Значит, они нашли нас и здесь?

Соломон сказал невесело:

– Мы сами забрались далеко на север. Прямо в пасть льва. Чего же нам еще ждать?

Нахим сказал тяжело:

– Они не знают, что мы и есть те иудеи, которых по пророчеству они должны уничтожить до последнего человека.

– Тогда зачем…

– Это просто бродячее племя-войско, – повторил он. – Оно могло быть и меньше, и во много раз больше. Им очень мало надо для жизни, ребе.

Соломон мерно кивал в такт его словам. Когда взгляды уперлись в него, прошептал невесело:

– В войне оседлых, цивилизованных народов и варваров всегда побеждают варвары. Всегда! И потому, что мы на виду, а их не видим, и потому, что для них война – привычное состояние, они рвутся в бой, а мы страшимся крови, бед, ран, убийств… Надо узнать, откуда они. Да, они могут быть только потомки Яфета. И еще узнать бы, из какого колена…

Он видел, как содрогнулись все, потому что мысль, что посетила всех, была столь ужасна, что и выговорить никто не решался. Аарон сказал:

– Сим был хитрее, Хам – наглее и напористее, а Яфет превосходил братьев ростом и мощью. Что ты еще рассмотрел, Нахим?

– Они все велики ростом, широки в плечах, свирепы. Но хуже всего, что они полны той яростной жизнью, что так присуща молодым голодным народам. Они способны по многу суток обходиться без еды, спать на камнях, без устали гоняться по горным кручам за баранами, на бегу догоняют оленей и ломают им шеи, а стрелы их бьют без промаха летящих уток… А знаешь ли хоть одного в нашей веси, кто бы попал в утку? Даже привязанную?.. Я попаду лишь в том случае, если ее нарисовать на всю стену сарая.

Аарон угрюмо покачал головой. По комнате пронесся горестный вздох. А Соломон горько посмеялся:

– Да, мы давно забыли и о войнах, и даже про охоту. Это судьба всех народов, даже самых гордых и выносливых, которые попадают в тепло. Когда наши предки вторглись в Палестину, они умели сражаться! Они сами захватывали долины и веси, жгли, грабили, убивали, забирали скот, а жителей резали недрогнувшей рукой… За сорок лет захватили всю землю Ханаанскую, а потом превратились в мирный народ школяров и искателей истины. Теперь никто из нас не заснет на камнях, от сквозняков болеем и умираем, а от плохо приготовленной пищи страдаем животами…

Его слушали со страхом, но он видел по их лицам, что он должен дать что-то больше, чем рассказ о былом величии своего избранного народа.

– Мы выжили, – сказал он тихо, – хотя весь мир был против нас. Хотя за это время сгинули некогда сильные и гордые народы, а на их места пришли еще более многочисленные и гордые, вселенная дрожала от их поступи, но исчезли без следа и они… а мы есть. И будем вовеки, если будем следовать Завету.

Кто-то вскрикнул отчаянно:

– Но что значит следовать сейчас, скажи!

Соломон сказал твердо:

– Приготовьте повозку. Я сам поеду говорить с ­варва­рами.

Глава 4.

Рус сгоряча бросил людей на приступ, но Сова был настороже. Хотя сам Рус повел дружину на захват града, воевода остался руководить, и, едва со стен полилась горящая смола, полетели камни, он поспешно протрубил в рог.

Воины, еще не озверевшие до той грани, когда уже не слышат крика воевод, нехотя, но быстро отступили. Рус зло стискивал зубы, но послушно подхватил на плечи раненого, а справа и слева мелькали темные от зноя тела, вскидывали на спины убитых и раненых, бегом уносили из-под стены.

Сова встретил испытующим взором:

– Убедился?

– Мы еще и не начали, – оскалил зубы Рус. – Еще чуть-чуть, и взобрались бы на стену!

– Не взобрались бы, – сказал Сова таким безучастным тоном, что Рус едва не ухватил его за горло. – А вскарабкалась бы только половина. Еще половина полегла бы, прыгая вниз на копья и в ямы-ловушки… Тебе нужен этот град для живых или хочешь здесь похоронить русов?

Раненого сняли подбежавшие воины второй линии. Женщины уже жгли костры, из котлов несся запах снадобий. Перетянув руку или ногу, волхвы острым ножом рассекали плоть, вытаскивали зазубренные наконечники стрел, копий, острог. Обматывали чистым холстом, но пропитанным крепким отваром целебных трав. Резаные раны заливали медвежьим жиром, взятым обязательно из нутра, ближе к сердцу. Разбитые ударами кости обкладывали чистой щепой, закручивали в лубок.

Сова сказал тем же ровным голосом:

– Двое убитых. А трое ранены так, что к закату будут смотреть на нас из вирия. На остальных заживет как на собаках.

– Откуда знаешь? – огрызнулся Рус. – Ты не лекарь, всех даже не видел.

– Я всех видел, – ответил Сова многозначительно. – Думай, князь.

Рус затравленно оглянулся. На стенах града поднимались черные дымы. Оттуда тянуло горящей смолой, горячей живицей. За навесом мелькали только шапки. Обозленные русы осыпали градом стрел, но редкая находила щель.

– Нам надо взять этот град, – сказал Рус люто. – Пошли конников, пусть сожгут все кусты и всю траву вокруг града. Да не пролезет незамеченной ни мышь, ни ящерка! Еще надо бы снарядить пару отрядов в те веси, что за рекой.

Сова одобрительно кивнул:

– Уже послал. Но насчет кустов и травы придумал здорово. Их набежало из весей как муравьев, а град невелик. ­Потопчут друг друга, в дерьме утонут. Если не дать подвозить жратву, то уже через недельку-другую начнут жрать друг друга.

Рус сжимал и разжимал кулаки. Он чувствовал стыд, противника недооценил, но и отказаться от приступа – признать поражение!

– Ладно, – сказал он угрюмо, – сами выйдут, когда начнут жрать друг друга как крысы. И тогда дадим честный бой в открытом поле.

Сова засмеялся:

– Какой уж честный? Если один наш воин на голову выше и вдвое тяжелее? Это будет избиение!

Оба захохотали. Горечь от неудачного приступа растворилась в сладком предвкушении кровавой резни. Сперва убьют всех мужчин, что выйдут с оружием, потом ворвутся в град и уничтожат все, что бегает, ползает или летает, а потом подожгут со всех концов: пусть боги радуются, а пращуры гордятся своим семенем.

Сова прервал смех. Лицо посерьезнело. Рус оглянулся, одновременно хватаясь за палицу.

Ворота приоткрылись, в щель выдвинулась лошадь, запряженная открытой повозкой о двух колесах. В ней сидел человек в черном и такой же черной шапке с широкими полями. Длинная серебряная борода укрывала грудь. Он оглянулся, крикнул, ворота закрылись с такой поспешностью, что тяжелые створки едва не раздробили задок повозки.

– Кто-то новый, – определил Сова. – Этого я не видел даже на стенах.

– Их князь?

– Или волхв.

Рус поморщился. Не княжеское дело разговаривать с волхвами да лекарями. Он оглянулся, поманил Корнилу:

– У тебя такая же борода. Встреть и узнай, когда сдадут город. Остальное нам неинтересно.

Корнило с готовностью передал в руки отроков горшок с растертыми травами. Он за последние дни распрямился, голос стал зычнее, а движения стали увереннее. Чех не больно жаловал волхвов, все-де обманщики, за советом не ходил, а от наставлений отмахивался, здесь же Корнило ощутил себя нужным, с ног падал, но лез в каждую дырку, наверстывал упущенное.

Старик правил лошадью с осторожностью. Когда подъехал ближе, Рус понял, что берег как себя, так и старую клячу с древней коляской. Такая не понесет, даже если навстречу выскочат рычащие волки!

Старик натянул вожжи. Лошадь с готовностью остановилась. Не вылезая, старик сказал дребезжащим голосом очень немолодого человека:

– Я ребе своего народа… Меня зовут Соломон.

Корнило ответил степенно, и Рус порадовался могучему гласу волхва скифов:

– Перед тобой Рус, князь этого племени, а это Сова – воевода. Но ты можешь говорить со мной. Я не ведаю, что есть ребе и с чем его едят, но я – верховный волхв.

Старик, который назвался Соломоном, кряхтя, слез с телеги. Вожжи забросил на сиденье, но лошадь осталась как вкопанная, даже головы не подняла. Глаза Соломона были темно-коричневые, лицо удлиненное, с длинным и тонким носом. Кого-то оно напомнило Русу, но молчал, наблюдал за обоими.

– Жрец, – сказал Соломон непонятно. – Верховный жрец… Я тоже жрец, волхв. Мое племя зовется мошквой, мы из народа иудеев.

Корнило отмахнулся:

– Уже слыхали.

Он широким жестом пригласил на очищенное от кустов и трав место. Там уже сидели Моряна, Бугай. Буська суетился подле покрытого пеплом костра, падал на все четыре и раздувал угли, страшно выпячивая щеки. Моряна и Бугай держали в руках по ломтю недожаренного мяса, смачно жевали, довольно чавкая и роняя капли крови.

Пламя взметнулось, Моряна отодвинулась, а Бугай, не двинув и бровью, сидел, жевал, пока взор не упал на подошедшего старца в диковинной одежке. Сова покачал головой, не ждал большого вежества от туповатого богатыря, но тот встал, пригласил иудея сесть на его место, там была свернутая вдвое шкура, протянул берцовую кость кабана, где на кости еще было много мяса.

Старый иудей даже в лице переменился:

– Нет, спасибо!.. Благодарствую.

– Бери, – прогудел Бугай дружелюбно, – мясо в самый раз! С кровью.

Соломон затряс головой, борода смешно трепетала:

– Нет-нет! Наш закон запрещает есть с кровью!.. О бог мой, так это еще и свинина?

Он поспешно перебежал на другую сторону костра. Бугай обиженно двинул плечами, сел. Моряна злорадно хихикнула.

– Говори, – предложил Корнило важно. Он пыжился, поглаживал бороду, а на седые кудри Соломона поглядывал ревниво. Бороды похожи, будто одна отражает другую в спокойной глади озера, но кудри почему-то покинули мудрую голову Корнила, остался лишь жалкий венчик на затылке и по бокам. – Говори со мной, а буде твоя речь мудра, то князь изволит слушать. А там, гляди, и сам слово измолвит. А то и вовсе молвит. Вовсю!

Буська по знаку Бугая принес на широкой жаровне жареную рыбу. Сильный запах потек как расплавленное масло. Раскаленное днище пузырилось, масло потрескивало, вздымалось пузырями.

– Отведай, – предложил он Соломону. – Это не свинина.

Соломон с сомнением посмотрел на рыбу:

– Простите, не смогу.

– Опять боги запрещают? – спросил Корнило подозрительно.

– Гм… На этот раз грозится моя печень. Годы… Великие воины! Я вижу, что вы те, о которых поют в песнях, о ком рассказывают страшные сказки. Могучие и сильные воины, свирепые и бесстрашные, молодое племя лютых волков…

Он осекся, знал же, что чем моложе народ, тем неистовее ищет свои древние корни, но прикусил язык поздновато. Скифы нахмурились, а волхв сказал с надлежащей надменностью:

– Что ты, живущий в этой дикости, можешь знать о великом нашем народе?.. Но даже здесь, дикие народы, вы могли слышать о великих Гоге и Магоге, которые не смирились с долей, выпавшей их отцу, а поклялись вернуться и страшно отомстить… Я вижу по тебе, что слыхали!

Соломон в самом деле вздрогнул, зябко обхватил себя за плечи. Он чувствовал, как от лица отхлынула кровь, а в ушах тоненько звенели комары. Он на миг закрыл глаза, борясь с головокружением, прошептал мертвеющими губами:

– Я слышал… Все мы слышали, ты прав. Но что заставило вас прийти сюда?

Рус смотрел с удовлетворением, рядом довольно сопел Бугай, а Моряна улыбалась во весь рот. Внезапный страх иудея льстил как лучшая победная песнь.

– Это началось во тьме веков, – сказал волхв торжественно. – Да будет тебе знамо, дикий человек, что ведем мы свой род от лучшего из людей – великого и славного Яфета!

Все заметили, как снова вздрогнул Соломон. Лоб его покрылся испариной. Он отодвинулся от костра. Довольный волхв продолжал еще торжественнее:

– У него было два брата, Сим и Хам. Оба подлые и коварные, а низости и трусости их не было предела… А наш Яфет был образцом всех добродетелей. Как водится, злые и гнусные братья возненавидели своего доблестного брата и пытались сжить со свету, но он всякий раз оставался цел, ибо велики были его отвага и мужество. И тогда злые братья оклеветали его перед их отцом. Отец, добрый, но не шибко умный, разгневался и велел Яфету убираться с глаз долой и чтоб ноги его не было на его землях. Яфет был послушен отцу, он слова не молвил в оправдание. А братья, дабы погубить его окончательно, велели передать, что отец изгоняет его на север, где не живут даже звери, куда не залетают птицы.

– Это куда же? – переспросил Соломон.

Волхв жестом прервал:

– С Яфетом поехали его жены. Много лет и даже веков двигался Яфет на север, ибо перед ним медленно отступала стена Льда: по версте в год! А кто говорит, что и вовсе по сажени. За это время выросли его дети, внуки. Самые младшие из его сыновей, Гог и Магог, что уже не знали южных стран с их благодатными землями, где всегда ясное небо и не бывает зимы, поклялись вернуться и страшно отомстить. Уже не их деду, который их изгнал, а братьям отца. Точнее, одному брату, ибо между оставшимися началась грызня, старший брат, его звали Сим, выжил и среднего. Так что Хам удалился в другую сторону, в южные земли, где песок плавится от зноя, а с неба падают огненные капли, и не то что снега, дождя не знают в тех краях! Сильные и свирепые сыновья Яфета, Гог и Магог, дали страшную клятву, что однажды соберут великое войско и ворвутся в земли Сима, уничтожат его род с корнем, сожгут города и веси, вырежут скот, срубят сады, засыплют колодцы, чтобы на месте жилищ были пустоши, на которых выли бы волки!

Голос его, все возраставший в громкости, перешел в исступленный визг. Его трясло, зубы стучали, в уголке рта показалась пена. Глаза налились кровью, в них было безумие. Соломон со страхом видел, как под старческой кожей вспухли толстые жилы, едва не рвутся, а уголок губы по-волчьи приподнялся, показывая стершийся клык.

Соломон спросил тихо:

– И что же… Что им помешало?

Волхв с великим трудом обуздал себя, помолчал, а ответил уже почти спокойно:

– Откуда знаешь, что не сумели?.. Впрочем, угадал. Надо бы тебя над огнем подержать, выведать, не знаешься ли с бесами. Словом, и Гогу с Магогом надо было думать о выживании, как и другим братьям, более мирным. Новые земли были суровы, зимы свирепы, и прошло еще два-три поколения, а то и больше, пока силы сыновей Гога стали несметны. Но, как часто бывает, слабые объединяются, а сильные начинают воевать друг с другом. У Гога было двенадцать сыновей: Лешак, Запечник, Тур, Красный Конь, Колода, Шестак, Яросвет, Олаф, Медный Лоб, Журка, Стрелок, Жароок. Все двенадцать разбрелись, ибо мир необъятен, друг с другом уже не встречались. Но все хранят великую ненависть к сынам Сима, который виновен в неправедном изгнании самого кроткого из людей – Яфета, и все хотят отыскать дорогу в те земли и полностью истребить их племя. Мы из колена Тура. У нас были свои трудности, но это дела внутриплеменные, чужаку лучше не знать их: здоровее будет. Здесь мы малость укрепимся, нагуляем мощь, затем отыщем дорогу в земли проклятых сыновей Сима…

Он угрожающе сжал кулаки. Соломон ощутил дуновение могильного холода. Кулаки старого волхва были размером с детские головы, с толстыми костями, обтянутые сухой дубленой кожей, а жилы там вздувались настолько толстые, что впору ими поднимать перекидные мосты.

– Я понимаю, – прошептал он. – Сынам Сима… его семени с вами лучше не встречаться.

Плечи его горестно обвисли. Скифы с радостным удовлетворением переглянулись. Иудей подавлен больше, чем ожидали. Корнило подтвердил зловеще:

– Они будут молить о смерти… но мы им не дадим ее легко.

Рус слушал во все возрастающем нетерпении. Умные речи всегда раздражали, а отец говаривал, что все беды государства от умности подданных. А эти вовсе как будто состязаются в речах, как два петуха щеголяют познаниями.

Он щелкнул пальцами, велел Буське подать мех с вином. Сова буркнул предостерегающе:

– Это последний, княже. А ты невесть кого угощаешь.

Рус отмахнулся, но в голосе прогремел гром, а зубы сверкнули как ослепительная молния.

– Мы скоро войдем в их град, возьмем их меха и будем пить их вина, щедро проливая себе на грудь!

В голосе была неистовая сила, ярость, мощь. Все примолкли, чувствуя, что через вождя с ними говорят бессмертные боги, а Соломон ощутил безнадежную обреченность и холодок смерти.

– Да свершится воля богов, – медленно сказал Корнило. – И пусть этот хмельной мед будет свидетелем нашей клятвы.

Все смотрели, как Рус сделал несколько больших глотков, передал Бугаю, тот опустошил едва ли не половину, Моряна сделала один гигантский глоток; Сова едва коснулся губами.

А Рус с нетерпением сказал:

– Ладно, это все деяния наших прародителей. Да, мы ­когда-то пойдем на племя Сима и всех… но сейчас хочу сказать тебе, волхв своего народа, что мы здесь стоим, здесь останемся. Я предлагаю вам сдать свои земли. С крепостями, весями, полями и скотом. Мы позволим вам жить! Но вы должны уйти, взяв с собой только то, что сможете унести на себе.

Речь его была горда и мужественна, а сам он выпрямился, являя широкие плечи и могучую грудь воина, где, несмотря на молодость, уже белели боевые шрамы.

– Хорошо сказано, – крякнул Корнило.

Он тоже расправил плечи, а Бугай и Моряна захохотали весело и мощно. От других костров посматривали с любопытством, вытягивали шеи, но без приглашения подойти не осмеливались.

– Красивая речь, – сказал Соломон печально. – Но почему вы должны нас истребить, сжечь, забрать земли?

– По праву силы, – объяснил Рус терпеливо, как ­младенцу. – Ибо если дать жить и слабому, то род людской переведется. Олени бьются за самку, и сильный продлевает род, а слабый уходит, чтобы не дать потомства, сильнейший из быков обихаживает всех коров, а слабые лишь смотрят ­издали, им суждено уйти с земли, не оставив после себя племени…

– Разве мы настолько слабы, – возразил Соломон, – если выжили в этих дремучих лесах?

Рус нарочито повел по сторонам удивленным взором – где же здесь леса, да еще дремучие? – сказал с презрением:

– Если у вас есть живучесть, то почему так не готовы к войне? Разве это по-мужски?

Соломон развел руками:

– Да, это наша вина. Хотя знали, что когда-то придут… другие народы, но все же верилось, что это будет очень не скоро. Очень уж глубоко мы забрались в дикие земли! И хотя сразу же построили крепкие укрепления, но сменялись поколения, шли века, а мы так и жили одни на всем белом свете. Наши дети просто не верили до вашего прихода, что на белом свете есть народы еще, кроме нас.

Волхв хмыкнул:

– Зато теперь еще как поверят!

– Да-да, – подтвердил Соломон. – Но из-за того, что из поколения в поколение, кроме зверей, никто не появлялся, то наши стены приходили в упадок. Их сперва подновляли кое-как, а потом вовсе перестали. Нынешняя ограда – это от нашествия туров. Здесь стада бывают огромные! Еще от стад диких кабанов, эти вообще могут растоптать целый град, ежели не поставить на пути крепкую ограду.

– Кабанов? – переспросил Рус с недоверием. – Туров?

Соломон обвел рукой, захватив все земли до самого обрия:

– Когда сюда прибыло мое племя, здесь был дикий, непроходимый лес. Но мы уже не могли идти дальше. Дети болели и умирали, кони пали, скот зарезали и съели в дороге. Мы потеряли две трети народа, когда шли через этот лес, и поняли, что погибнем все, если… если что-то не случится. И тогда наши старейшины решили остановиться, разбить стан прямо в лесу и драться за жизнь.

Он тяжело вздохнул. По лицу пробежала тень, словно он сам шел в те древние времена через здешний лес. Рус окинул взором бескрайние поля, расчерченные ровными квадратами. Поля такие ухоженные, словно над ними трудились из века в век, сглаживая малейший холмик, убирая камешек.

– Здесь в самом деле был дремучий лес?

– Да. Теперь самим поверить трудно. Мы подсекали кору, ждали, когда дерево засохнет, потом поджигали. Так появлялись проплешины среди непроходимой чащи… Мы рубили кустарник, и наконец нам на головы пали первые лучи солнца! Это был праздник. А потом мы расширяли отвоеванное от леса место. И так – много поколений. Целые века.

Рус кивнул:

– Я знаю, о каких лесах ты говоришь. Там птицы не поют, там смрад и вонь от болот, там все гниет, там совсем другие звери и птицы.

– Да, сюда пришли звери, которых в лесу не было. Сюда прилетели птицы, которые жили только в степях. А в озерах появилась рыба. А еще через десятки поколений… пришли вы.

Рус засмеялся:

– Неужели мы первые люди, которых вы узрели?

– Первые, – подтвердил Соломон. Лицо его омрачилось. – Наши пращуры предупреждали, что когда-нибудь мы снова встретимся с людьми. И эта встреча будет для нас гибельной.

Глава 5.

Внезапно над головами глухо пророкотало. Оба удивленно вскинули головы. Тучи едва-едва заняли северную часть неба и там застыли неподвижные, грозные, тяжелые, как горы. Края кудрявились, в них проглядывали чудовищные лица, очертания исполинских змеев, торсы коней, проступали злые скулы. Рус нашелся первым:

– Гром среди ясного неба!.. Добрая примета.

Соломон пожал плечами:

– Что за примета?

– Боги вещают нам победу!

Соломон снова пожал плечами. Рус спросил удивленно:

– Разве не видишь, что сами боги подтвердили наше право на эти земли?

Соломон покачал головой:

– Нет.

– Почему? – поразился Рус. – Знаки, что подают боги, вам не указ?

Соломон сказал осторожно:

– Это звучит странно, тебе будет трудно поверить, но для моего народа примет… не бывает. Как и гаданий. Все равно каких: по руке, бараньей лопатке или самым ярким звездам.

Он говорил спокойно, но мурашки смертельного холода пробежали между лопаток Руса.

– Как же так? – спросил он дрогнувшим голосом.

Соломон в третий раз пожал плечами:

– Вот так.

– Разве такой народ возможен? – спросил Рус неверяще. – Боги говорят с нами через приметы! А по движению звезд волхвы узнают судьбу любого человека наперед.

Соломон сказал негромко:

– Мы – единственный в мире народ, для которого верить в приметы, в гадания по звездам – не только не обязательно, но и порочно. Даже оскорбительно для нас.

Рус ощутил, что невольно отшатнулся. Бугай выронил на колени кабанью лопатку, блестящие от жира губы застыли. Такого народа быть не могло. Моряна раскрыла рот, глаза выпучились. Она смотрела то на Руса, то на иудея. В глазах было немое удивление: так ли расслышала?

Рус сказал:

– Расскажи! Если не тайна, конечно.

Соломон усмехнулся наивности могучего варвара:

– Один из наших предков, Авраам, дожил до девяноста девяти лет, не имея сына, кроме Исмаила, от своей рабыни. Но наш бог явился ему во сне и пообещал рождение сына у него и его девяностолетней жены Сары. Даже Сара посмеялась, как и все другие, кому она рассказывала. Волхвы посмотрели на звезды, там не было сына у Сары. Спросили гадальщиков, все ответили отрицательно. Бросали кости, гадали на лопатке, но все до единой приметы говорили, что Саре быть бесплодной! Но в месяце нисане родился младенец, названный Исааком. Злые языки говорили, как вот сейчас думаешь ты, что ребенок был либо подкидышем, либо взят от служанки. Но Сара своей грудью накормила всех младенцев, бывших на руках матерей, явившихся на праздник, и тем самым посрамила неверящих. Тогда начали поговаривать, что хоть девяностолетняя Сара и родила, но уж не от девяностодевятилетнего Авраама, а скорее от какого-нибудь юного челядинца… Но, дабы эти люди не усомнились в отцовстве Авраама, наш бог придал ребенку такое сходство с престарелым отцом, что умолкли самые недоверчивые.

Он сделал паузу, переводя дыхание, а Рус покачал головой:

– Интересно. И что же?

– От этого младенца и пошел весь наш род, племя, народ! Хотя все приметы были против. Так можем ли мы верить отныне в приметы?

Простучали копыта. Буська пронесся в трех шагах, что-то прокричал звонким птичьим голоском, конь привстал на дыбы, повернулся на задних ногах и умчался.

Соломон видел, как осветилось лицо грозного вождя. Даже голос стал мягче.

– Это было бы не только глупо, но и… оскорбительно. Странный вы народ. Но довольно умных бесед. Мне сказали, что прибывает обоз, где моя жена лечит раненых… Она жадна на все диковинки! И захочет увидеть тебя, человек странного племени.

Соломон вскинул брови. В выцветших глазах мелькнуло удивление, сменилось подозрительностью, но вслух сказал только:

– Я думал, твое племя оберегает своих женщин даже от чужих взоров. Что ж, я…

Но Рус, не дослушав, вскочил. К изумлению и страху Соломона, дикая мощь скифа подбросила его в воздух так, что подошвы сапог на миг вовсе оторвались от земли. Соломон поднялся с трудом, кряхтел, и сразу стало видно, что у костра не сиживал давно, если вообще когда-либо сидел. Встали и Бугай с Моряной.

Бугай первым насторожился, засопел угрожающе, потом широкое лицо расплылось в приветливой улыбке. Соломон вздрогнул при виде устрашающего зрелища: словно бы гранитная стена пыталась улыбнуться.

Со стороны леса мчались всадники. Впереди на легконогой белой кобыле летела женщина с развевающимися за спиной волосами. Лоб ее перехватывал золотой обруч, она была в безрукавке из волчьей шкуры, что оставляла голыми ее руки и даже плечи, на предплечьях и тонких кистях оранжевым огнем полыхали золотые браслеты. В глаза Соломона больно кольнули острые искорки от дорогих камней.

Всадники пронеслись мимо, а женщина остановила коня так резко, что тот пропахал передними копытами глубокие борозды. Подбежал отрок, она соскочила на землю, отрок подхватил и бегом увел коня. Да, одета по-мужски, а неслась в такой дикой скачке, что и сейчас на колене лопаются, исчезая, пузырьки конской пены. На высоких каблучках сапог как кровь пламенеют следы красной глины.

Соломон с удивлением наблюдал за странной женщиной. Сердце внезапно застучало чаще, в груди сперло дыхание. Князь скифов распахнул объятия, женщина бросилась ему на грудь. От нее тоже веяло дикой силой, на смуглой коже виднелись царапины.

– Прости, – сказала она весело, – но я не могла дожидаться!..

От звуков ее волнующего голоса сердце Соломона застучало еще сильнее. Он охнул и опустился на прежнее место. А Рус, не замечая смятения старого иудея, поцеловал жену, упрекнул мягко:

– Ты не должна была рисковать!

– Меня сопровождали трое крепких воинов, – возразила она живо. – К тому же я видела ваши костры. А обоз к обеду будет здесь.

Рус, держа ее за плечи, повернулся к Соломону:

– Ис, это ребе племени, которое сидит на землях… что принадлежат нам. Зовутся они мошквой. А его кличут Соломоном. Правда, нелепое имя?

Соломон снова кое-как встал. Его глаза не отрывались от вспыхнувшего румянцем лица скифской княгини. Ее крупные коричневые глаза возбужденно блестели. Красиво вырезанные ноздри тонкого носа нервно подрагивали, как у чуткой лани. На голой шее вызывающе бросалась в глаза тонкая цепочка со звездой из двух треугольников.

Горло Соломона перехватили невидимые пальцы. Он ­пытался что-то прохрипеть, но не смог. Его выпученные глаза смотрели то на шестиконечную звезду, то на ее прекрасное лицо.

Рус удивленно смотрел на Соломона, перевел взор на жену. Она смотрела на гостя сперва с недоумением и неверяще, затем медленно и как-то робко произнесла несколько слов на незнакомом Русу языке.

Соломон побледнел, пошатнулся. Бугай поддержал старика под руку. Губы Соломона шевелились, наконец выдавил что-то сиплое, похожее на карканье больной вороны.

Ис заговорила взволнованнее, слова вылетали как камешки из-под копыт скачущего коня. Глаза ее раскрывались все шире, там заблестело, внезапно хлынули слезы. Старик раскрыл объятия, Ис бросилась к нему. Они обнялись, Ис всхлипывала на его плече. Лицо ее было счастливое и потрясенное.

Рус хмыкнул, покосился на соратников. Моряна неодобрительно покачивала головой, Бугай вытаращил глаза. Губы и нижняя челюсть блестели от жира. Он медленно вытер пальцы, брови его начали сдвигаться. Рус кашлянул, притопнул сапогом, но и тогда Ис и старик не разомкнули объятия.

– Ис, – сказал Рус предостерегающе. – Он не признает гаданий и вообще богов. Значит, он сам колдун.

– Колдун? – перепросила Ис счастливо. – Ох, Рус!.. Нет, конечно же, нет!

– Тогда что с тобой? Не родня ли?

Он чувствовал злость и растущую ревность. Ис наконец повернула голову. Рус поразился ее счастливому лицу. Ревность уколола сильнее. Он задышал чаще, крылья хищного носа затрепетали.

– Родня, – ответила Ис. – Рус, я так счастлива!

Пальцы Моряны сами по себе ощупали пояс, остановились на рукояти ножа. Она неотрывно смотрела на черноволосую женщину, и взгляд говорил, что народ был прав: она либо демон, либо колдунья. То-то обнимается с колдуном. Не могут у настоящей женщины волосы быть черного цвета. Да еще такие иссиня-черные, как у ворона, зловещей птицы!

Старик молчал, даже глаза отвел, и Рус ощутил к нему смутную благодарность. Чужой волхв понимает, что родня или не родня, но ничто не изменится. Племя пришло на эти земли, и сейчас, наверное, даже воля самого князя значит мало.

– Разве твое племя уцелело? – спросил Рус резко. – Ты меня обманула?

Она вскрикнула, все еще улыбаясь счастливо:

– Рус, как ты можешь?.. Это не мое племя, а… родственное. У нас один язык, как видишь. Одна вера, одни обычаи. Я нашла свой народ!

– Свой? – переспросил он.

– Да!

Глаза его сузились так, что он видел ее и старика как в узкую прорезь повязки. Горло перехватило, он ощутил, как ярость, холодная и безрассудная, рвется наружу.

– И потеряла, – процедил он так тихо, что она услышала только шепот, словно змея проползла, гремя щитками по каменному полу. – Эй, Буська!

Буська вроде бы и не подслушивал, но вырос будто из-под земли. Ладони на рукояти ножа, глаза пылают готовностью отдать жизнь за князя.

– Вели седлать коней, – крикнул Рус яростно. – Слишком долго сидим, как старухи над пряжей! Пора сровнять ту никчемную мышиную горку с землей!

Он сам не понял, как отшвырнул оказавшегося на пути Бугая, навстречу пахнул свежий воздух. Сзади был жалобный крик, но земля сама побежала навстречу, и он остановился только возле оседланных коней. Люди поспешно вскакивали на коней. Облик князя был страшен.

Когда Рус был уже в седле, подбежала Ис. Яркое солнце блеснуло ей в лицо, но золотой обруч не так блистал, как ее глаза, когда она устремила взор на Руса:

– Что ты подумал! Рус, ты князь или мальчишка?

Рядом с Русом гневно всхрапывал Сова, как смеет женщина вмешиваться, дружинники молчали, но в их молчании Рус ясно чувствовал осуждение.

– Что ты хочешь сказать, женщина?

Голос Руса был тяжел, как ледник, и так же холоден. Ис ухватила одного дружинника за ногу, неожиданно рванула на себя. Воин растерялся, это обошлось ему дорого: шлепнулся на землю, а Ис ловко вскочила в седло, подхватила поводья.

Дружинники рассмеялись. Воин вскочил, ругаясь, красный от гнева, схватился за рукоять топора, но над ним ржали так мощно, что он в растерянности завертелся на месте. Рус ощутил, что не может удержать рот от широкой усмешки:

– Да, у меня еще те воины… Ис, зачем ты?

– Я поеду с тобой, – ответила она резко. – Если победим, то победим, а если суждено погибнуть, то я погибну с тобой.

– Зачем? – повторил он.

– Дурак, – сказала она. – Потому что не хочу жить без тебя.

Смешки среди дружинников стали реже. Некоторые подавали коней назад, будто стесняясь топтаться близко. Рус напомнил, все еще чувствуя гнев:

– Но мы идем на твой народ.

– Я пойду с тобой.

– Даже если придется его уничтожить?

– Я пойду с тобой, – сказала она, – даже если надо разрушить свой дом и загасить огонь в своем очаге!

Рус слышал шум крови в ушах, а потом понял, что это еще и шумят дружинники. На этот раз кричали что-то одобрительное, а на Ис смотрят с восторгом. Как дети, вспомнил он слова Ис. Меняют свое мнение десять раз на день.

– Ты встретила людей своего племени.

– Рус, я понимаю, что ты думаешь… Но ты спас меня и… Нет, не то. Это Сова идет потому. Я просто люблю тебя, Рус. И я пойду за тобой всюду. Даже если ты поведешь меня на костер. Ты – мой народ. Не твое племя, а ты. Лично ты. И я никогда тебя не предам, никогда тебя не обману.

Он вздохнул:

– Я хочу верить. Иначе кому еще тогда? Да и вообще, стоит ли тогда жить?

Она подалась к нему, он распахнул руки. Кони с готовностью сдвинулись боками. Она прижалась к широкой груди. Ее мощно колыхало большое горячее сердце, и Ис закрыла глаза. Это было ее место, и нигде она не чувствовала себя в большей безопасности и уюте, чем в его могучих объятиях.

Глава 6.

Соломон, еще когда садился в повозку, видел, как конные отряды скифов ринулись на град… но проскакали вдоль стен и понеслись дальше на север.

Он вздохнул, подергал вожжи. Лошадь очнулась от тяжких дум о нелегкой доле упряжных, тоже вздохнула и медленно потащила повозку обратно по дороге в град.

На стенах над воротами теснился народ. Соломон чувствовал подгоняющие взоры. Все со страхом и нетерпением смотрели, как медленно бредет старая лошадка. Ворота открыли загодя, скифов поблизости нет, но за въехавшей повозкой закрыли с той поспешностью, что лучше всего говорило о страхе перед гоями.

Гвалт со всех сторон поднялся такой, что Соломон, морщась, вскинул обе руки:

– Я все скажу!.. Я расскажу все! Но сперва я должен как можно быстрее переговорить с Иисусом… где он?.. с кузнецами, охотниками?

Из толпы раздались нетерпеливые крики:

– Что за народ? Что хотят?

– Кто они?

– Зачем пришли?

Соломон поклонился, челядины помогли выбраться из повозки. Отвечать не стал, кричат от страха и растерянности. Видят же со стен, что за народ и чего хотят, но жаждут, чтобы опроверг, сказал, что все по ошибке, дикий народ сейчас снимется и уйдет дальше…

Челядины и домашние помогли подняться на крыльцо, ввели под руки в большую комнату. Жена и дочь хотели отвести к ложу, но указал на стол, где лежали старые книги, свитки бересты. Его отпустили, когда он тяжело опустился в кресло. Закрыв глаза, чувствовал, как бережно подкладывают под спину и бока мягкие подушки.

Только-только усталое тело благодарно расслабилось, как за дверью послышались тяжелые, уверенные шаги. Соломон ощутил, как в желудке возникла боль. По шагам слышно Иисуса, умелого охотника, отважного борца с дикими вепрями, сейчас же взявшего на себя оборону стен. Раньше он ходил настолько неслышно, что мог подкрасться к оленю и вонзить в него нож раньше, чем тот отпрыгнет, сейчас же в походке появилась гремящая напористость.

Соломон поднял голову, Иисус небрежно захлопнул за собой дверь.

– Мир твоему дому, ребе.

– И тебе, сын мой.

Иисус сел за стол напротив. Лицо было изнуренное, постаревшее, под глазами пролегли темные круги. Коричневые глаза, однако, блестели грозным огнем. В комнате словно бы повеяло свежим, но холодным ветром.

– Какие новости, ребе?

– Кое-что удалось узнать.

– Они в самом деле пришли захватить наши земли?

– Откуда знаешь?

Иисус ответил уклончиво:

– В нашем мире плохие новости расходятся быстрее хороших.

Его кулаки лежали на столешнице. Не такие огромные, как у скифов, но сухие и твердые, как корни старого дерева. Соломон ощутил недоброе предчувствие. Старший охотник быстро и умело налаживает оборону града, но что-то в этом пугало и тревожило Соломона, а что, понять не мог, отчего на душе становилось еще тревожнее.

– Ты был прав, – сказал Иисус, – когда заставлял подновлять стены, когда настоял, чтобы выкопали второй ров. Но сейчас, когда надо все силы бросить на войну, ты еще ведешь какие-то переговоры с дикими гоями!

– Переговоры дают нам время, – возразил Соломон. – А для нас каждый день дорог… К тому же разве наши люди дни и ночи не перековывают орала на мечи? Не учатся вонзать копья в живого человека? Ты очень быстро превращаешь огородников в воинов.

Иисус горько усмехнулся:

– Если бы! Им недостает жестокости.

– Жестокость никому не нужна.

– Пусть не жестокости, – поправился Иисус, – но они в самом деле слишком уж не выносят крови. Однако к гоям надо относиться как к свиньям, которые опустошают наши поля. И убивать их так же безжалостно и недрогнувшей рукой.

Снова холодок страха пробежал по спине Соломона. Когда Иисус сжимал кулаки, его руки напрягались, на плечах вздувались мышцы, он выпрямлял спину, а в лице появлялись злость и гордость. Он становился похож на скифа. Быстрый и сильный, он едва ли не единственный мог с ними драться на равных.

– Безжалостно… – повторил Соломон. – Да-да, безжалостно… Как они, так и мы. Древняя библейская мудрость: око за око, зуб за зуб… Пожар затушили?

Иисус отмахнулся:

– Пустяк. Слишком близко поставили кузню к сараям. Да и народ новый, неопытный. Мы соорудим сотню новых. Кузнецы теперь даже ночами перековывают мотыги в боевые топоры. Скоро у меня умелых бойцов будет впятеро больше! И тогда дадим кровавый бой… Мы истребим их как сорную траву. Мы усеем ихними телами наши поля, вороны выклюют им глаза, а черви доедят то, что оставят им волки!

Он тяжело дышал, кулаки сжимались так, что кожа на костяшках скрипела. Боль в желудке Соломона стала острее, а между лопатками стало холодно, будто в спину вонзилась сосулька. Ему все больше казалось, что перед ним сидит сильный и уверенный в себе потомок Гога.

– Тебе снится слава другого Иисуса, – сказал он с мягким упреком. – Иисуса Навина, который по крови и трупам привел наш народ в землю обетованную…

– Разве то не была дорога славы?

– Увы, сейчас не ты привел народ, а этот дикий вождь. Таких же диких, голодных и отчаявшихся людей, какими были наши предки, когда вышли из пустыни к землям Ханаана. Сейчас он – Иисус, а мы… мы должны придумать достойный выход. Мы не ханаане и филистимляне: мы знаем, что произошло, и не хотим, чтобы такое же случилось с нами.

В черных, как спелые ягоды терна, глазах Иисуса на миг вспыхнуло раздражение. Соломон покачал головой, Иисус отвел взор.

– И еще, – сказал Соломон мертвым голосом, – то, что они пришли, еще не самое худшее… Эти люди не питают к нам особой вражды. Такие народы уничтожают других лишь потому, что те попадаются на их пути, просто оказываются рядом, и потому лишь, что – чужие. Но худшее в том, что они и есть сыны Гога и Магога.

Иисус побледнел. Кровь отхлынула, лицо стало желтым, как у мертвеца. Нос заострился, глаза запали и погасли. Мертвым голосом прошептал:

– Тогда они… должны истребить нас.

– Да, так сказано в Завете, – подтвердил Соломон.

– Конец… конец всему?

– Да, – сказал Соломон, – но, как сказано, после того, как они истребят народ израильский, наступит конец света. Грянет Страшная битва с силами Зла. Враг будет повержен, наступит Страшный Суд, когда всяк получит по заслугам. Но я пока не могу сказать это народу, ибо они тут же выйдут из града и подставят головы под топоры скифов.

Иисус все же обреченным голосом прошептал:

– А разве так не проще?

Соломон ощутил растущее раздражение. Сильные мышцами люди редко оказываются сильными духом. Они чаще впадают в отчаяние, отказываются от борьбы.

– А кто сказал, что мы и есть израильский народ? Ведь когда началось истребление нашего народа, мы разбежались в поисках спасения. Одно колено бежало через пустыню, другое – через горы, мы сражались чуть дольше, и нам дороги на юг перекрыли. Пришлось, как испуганным ланям, бежать сюда, на север… Но я не верю, что только мы уцелели! Не мог наш господь дозволить, чтобы его народ исчез так… полностью!

Лицо Иисуса чуть посветлело. Он вздохнул прерывисто, так не к лицу человеку с мечом, словно ребенок после долгого плача:

– Хорошо бы. Но я видел наши старые записи! Бежали десятки тысяч, редкие тысячи добрались до этих земель, а сколько пережило первую страшную для нас, привыкших к теплу, зиму? Я помню, что весь наш народ – потомство четырех уцелевших женщин! Иной раз среди ночи просыпаюсь от страшной мысли, что, если бы и они… А они хворали, об этом есть запись!

Соломон сказал просто:

– Нас бы не было. Но мы есть. А также есть племя Гога и Магога. Я верю в предопределенность и даже готов протянуть шею под их топор… но один момент в рассказе их волхва меня потряс.

– Какой? – спросил Иисус настороженно.

– Причину их ненависти к нам. Точнее, ко всему племени Сима. Оказывается, с годами истинная причина расставания трех братьев забылась. Или же исказилась намеренно, во что я верю больше. Жизненную правду заменили привычной сказкой о трех братьях: двух злых, а третьем – кротком и послушном. Так вот этого третьего злые братья изгнали, а ныне его потомки горят жаждой восстановить справедливость. А справедливость в их понимании – это предать мечу и огню чужаков, истребить все живое, вырубить сады, засыпать колодцы… Ну, сам знаешь, что проделали наши предки, когда вошли в землю Ханаанскую.

Иисус отмахнулся:

– Нас вел Яхве.

– Их тоже кто-то ведет. Пусть языческий, но если идут…

Иисус возразил:

– Какая разница, из-за чего ненавидят? От своего не отступятся.

– Да, но… если ненависть на недоразумении, то мы, иудеи, славились умением улаживать споры.

– Но не с дикими скифами, – отрезал Иисус. – Это худшие из гоев! К тому же ты забыл, им все равно нужны эти земли.

За окнами слышались крики, звонко стучали колеса по деревянной мостовой. Соломон морщился, в черепе боль стала невыносимой. Он сказал упавшим голосом:

– Да, ты прав. Они в любом случае хотят истребить все наше племя.

Иисус поднялся:

– Я пойду. Надо крепить оборону. Эй, Дебора! Принеси меду хозяину. Да разведи в горячей воде, у него силы на исходе.

Соломон закрыл глаза. Шаги удалились, дверь открылась тихонько, шаги прошелестели в коридоре. Потом за окном крики раздались громче, Соломон услышал и окрепший голос Иисуса. Бывший охотник отдавал приказы коротко и отрывисто, как римский центурион.

Конные отряды как половодье разлились по окрестностям. Со стен в бессилии смотрели, как то там, то здесь вспыхивают пожары. Горели веси, горели спелые хлеба. Где не успели собрать и обмолотить, все предавалось огню.

Конники оказались настолько стремительными, что забрались к самым дальним весям. Там не ждали нападения, и отряд Совы захватил богатую добычу. А за собой приволок на длинной веревке человек сорок молодых девок для поругания. На другой веревке тащил десятка три, связанных еще и попарно, молодых и здоровых мужчин.

– А эти зачем? – спросил Рус брезгливо. – Руби к бесовой матери! Нам сейчас не до рабов.

Сова почесал в затылке:

– Что-нибудь да придумаем. Можно сразу в жертву ­Табити принести, а можно сперва на работе поморить как следует.

– Какой работе? Мы всегда сами все делаем.

– Надо у волхва спросить. Он придумает.

– Он их сразу под нож. Ему свежая кровь что тебе старое вино.

Сова ухмыльнулся:

– Я уже забыл, какое оно вовсе.

– В граде его много, – бросил Рус зло. – Там и напьемся!

Всадники били плетьми пленных по головам, заставили сесть. Лица у многих были разбиты, двое кашляли и плевались кровью. Рус заметил, как в кровавой слюне блеснули обломки зубов.

– Что за народ? – сказал он презрительно. – Мелкий, тощий, черный, как обугленные головешки…

Он не успел договорить, как сбоку мелькнуло худое, мелкое тело. Рус не успел вскинуть руку для удара, как цепкие пальцы с силой дернули за сапог. Потеряв равновесие, он как мешок плюхнулся на землю, но еще в воздухе два удара ожгли лоб и скулу. К счастью, иудей попал сперва в лоб, отчего мог сам сломать пальцы, но второй раз успел садануть как поленом.

Рус с ревом вскочил, его кулаки замелькали как молоты над наковальней. Иудей мелькнул, дал захватить руку, а сам поднырнул, закряхтел от натуги, и Рус упал вместе с ним на землю. Иудей явно хотел бросить его через голову или хотя бы через бедро, но не удержал такую тушу, подломился, все же Рус больно стукнулся локтем, зарычал от злости. Иудей ударил еще и еще, но Рус пошел на него теперь хоть и как дикий зверь, но рассудка не терял, ухватил противника снова, бороться не стал, ударил наотмашь огромной ладонью.

Голова иудея мотнулась так, что могла бы слететь вовсе. Из разбитых губ брызнула кровь. Глаза затуманились, колени стали подгибаться.

Рус удержал его за шиворот на весу.

– Эй, что, заснул?

Воины хохотали, указывали на обоих. Рус хмурился, но потом рассмеялся и сам: таких бойцов еще не видел. Он на голову выше иудея, вдвое шире в плечах, тяжелее тоже не меньше чем вдвое. Он чувствовал, как ноет ушибленное ухо, а грудь все еще ходила ходуном. Глаза иудея прояснились, Рус разжал пальцы. Иудей безвольно повалился на землю. Изо рта потекла красная струйка.

Сова крякнул:

– Что это он заснул? А я уж хотел было в свой отряд взять!

Воины снова заржали как сытые, довольные кони. Рус сказал удивленно:

– Дрался как демон! А не скажешь… мелкий, кости тонкие.

Тот лежал распростертый в пыли, затравленно смотрел в лицо вождя варваров. В глазах было ожидание скорой смерти. Рус протянул руку:

– Вставай. Ты хорошо дрался.

Тот не сдвинулся, глаза перебегали с одного лица на другое. Рус нетерпеливо пошевелил пальцами. Корнило подвигал складками на лбу, сказал по-иудейски:

– Поднимайся. Бой кончен.

Глядя исподлобья, иудей осторожно встал. Руки Руса не коснулся, косил во все стороны, ожидая то ли удара копьем, то ли что свяжут и потащат на пытки. Бугай вытащил нож:

– Я возьму его печень.

Иудей, похоже, догадался, губы шевельнулись, с них сорвался хриплый шепот-мольба. Бугай не понял, но смысл был ясен, он захохотал и сказал почти дружески:

– Я ее сожру. Стану таким же быстрым, как ты.

– С твоим-то задом? – засмеялся кто-то.

Бугай добродушно отмахнулся:

– А вдруг?

Он приставил острие ножа к боку пленника. Рус ­засме­ялся:

– Бугай, скажи уж сразу, что теплой печенки захотелось!.. Ладно, там Буська целое стадо гусей забил. Печенка в трех тазах не помещается. А этого иудейчика отпустим. Сильных надо щадить, иначе с кем драться, как не друг с другом?

– Да и род людской переведется, – бросил кто-то со смехом.

Рус легко вспрыгнул на коня, ухватил поводья. Бугай сожалеюще посмотрел на блестящее лезвие, на иудея, убрал нож и тоже полез на толстую, грузную лошадь. Русы поворачивали коней, иудей стоял неподвижно, все еще не верил, смотрел затравленно.

Рус крикнул волхву:

– Спроси, как его зовут. И почему, когда его поймали, он бежал не к стенам града, а от него?

Волхв перевел вопрос, иудей после паузы что-то пробормотал. Корнило переспросил, иудей ответил громче.

– Его зовут Перец, – сказал Корнило. Не удержался, расхохотался. – Что за имена?.. Ну, тупой народ. Даже имен толковых не придумают. Говорит, что искал свою сестру. Брешет, наверное, как бродячий пес. Они все здесь брешут.

– Сестру? – удивился Рус. – Искать там, где уже побывал Ерш? Да и остальные не лаптем щи хлебают…

Воины захохотали.

– Она исчезла, когда сюда пришли мы. Он думает, что она может быть в тех весях, которые захватили мы раньше.

Рус мерил его задумчивым взором. Тот стоял чуть сгорбившись, словно готовился к прыжку. Во всей фигуре было отчаяние и желание продать жизнь как можно дороже. Кровоподтек на скуле запорошило грязью и пылью.

– Скажи ему, – велел Рус, – что он волен искать свою женщину.

Среди дружинников пронесся говор, а из задних рядов выкрикнули задорно, Рус узнал голос Баюна:

– А для чего живем, как не ради женщин? И для чего добываем славу, завоевываем страны? Только чтобы сложить у ног любимых…

Рус снял с пальца перстень, бросил волхву. Тот ловко поймал, протянул иудею:

– Держи. Князь дарит за то, что дрался умело. И до конца.

Иудей тупо смотрел на золотой перстень на ладони. Разбитые в кровь губы шелохнулись. Слов его Рус не понял, догадался, крикнул нетерпеливо:

– По нему тебя пропустят и не тронут. Найдешь, забирай со всеми вещами, которые можешь унести на себе.

Сова хохотнул, сказал предостерегающе:

– Княже, ты его погубишь! Это ж иудей!

– Ну и что?

– Он столько нагрузит, если на дурика, что надорвется, а девка останется вдовой, нецелованной… Ох и хитрый же ты!

Варвары стегнули коней, унеслись с гиком и свистом, похожие на кентавров. Он остался как столб, голова еще гудела от удара о землю.

Конский топот отдалился. В кулаке стало больно, он с трудом разжал пальцы. В ладонь врезался до крови массивный перстень. Кроваво-красный камень горел как налитый кровью глаз демона.

Перец прошептал молитву, со страхом огляделся. Под ногами черно от золы, а из сожженной веси несет дымом и сладковато-тошнотворным запахом горелого мяса. В воздухе еще летают хлопья сожженных тряпок, а на деревьях ветви гнутся от довольных ворон, уже сытых и осоловевших.

– Надо идти, – прошептал он обреченно.

В душе было пусто и зябко. Когда был бой, он знал, что надо лишь перетерпеть немного боли, когда лезвие чужого топора врубится в его нежную плоть, а потом господь примет в объятия, он войдет в обитель добра и света, вкусит блаженство в лоне Авраамовом, узрит всех своих предков, кои крепили мощь Израиля… но сейчас он стоял живой на пепелище, еще видны спины удаляющихся скифов, от сгоревшей веси дует холодный ветер.

Солнце опустилось, небо начало темнеть, и Перец перешел на бег. Сердце колотилось так часто, что едва не разрывало грудь. Дыхание вырывалось со свистом, горло пересохло. Ноги стали тяжелые, он едва тащился, проклиная свою внезапную слабость.

Месяц поднялся ясный, отмытый, но, поднимаясь выше, становился все бледнее, блеск его ослабел. Перец слышал свое тяжелое дыхание.

Из последних сил он взбежал на пригорок, за которым открывается вид на родную весь… Он остановился, будто его схватила и сжала гигантская рука. Из груди вырвался нечеловеческий вопль, что перешел в волчий вой.

Из черного пепелища торчали обгорелые каменные печи, кое-где дотлевали балки. Ветерок раздувал остатки углей, от пепла несло теплом, но кроме пепла и гари не осталось ничего. Сгорели даже ограды, а поля и огороды вытоптаны нещадно, скот скифов сожрал все, а что не сожрал, то вбил копытами в землю.

Бледная луна равнодушно висела над пепелищем. Мертвый свет зловеще и предостерегающе оттенял руины, черные трубы уцелевших печей. Дико и страшно торчал остов обугленной ветлы, раздвоенный на конце, словно воздевший в отчаянии к небу руки…

Из-под ног вздымались серые облачка пепла. Он тащился, чувствуя себя слабым и старым. Корочка золы с легким треском лопалась под ногами, хищно проглядывали багровые угольки. Все расплывалось перед глазами. Он не сразу понял, что это бегущие слезы туманят взор. Где богатые дома, просторные сараи, загоны для скота, добротные конюшни?

На месте его дома торчал обгоревший остов печи, черный и разрушенный наполовину, будто чудовищный кулак ударил с небес, расколол и разбросал камни.

– О мать, – прошептал он. Губы задрожали, он чувствовал, как лицо кривится от плача, и в слезах было хоть малое облегчение. – Отец, сестренка…

Без сил, без жизни он опустился на еще теплый камень.

Глава 7.

Рассвет застал его в том же положении. Лицо с разводами сажи было бледным как у мертвеца. Он и был мертвецом, без мыслей и желаний, тело задубело за холодную ночь. И когда раздалось конское ржание, а потом донесся частый конский топот, он так же безучастно смотрел на развалины.

Взбивая пепел, подскакал всадник на лихом коне. Мышцы играли как под тонкой кожей коня, так и на обнаженных плечах всадника. Звонким голосом, в котором через край билась удаль, крикнул:

– Глянь, Сокил! Еще один откуда-то выполз!

Он сдернул с крюка топор. Перец не пошевелился. Всадник подъехал ближе, пнул его ногой. Перец окаменело повалился в той позе, в какой сидел. Второй всадник захохотал, огромный и тяжелый. Голос его тоже был тяжелый, как гора.

– Так это ж мертвец!

– Не, – возразил первый, – как же он сидел?

Перец смутно ощутил, что его тыкают рукоятью плети. Он попробовал разогнуться, перекосился от боли. Над ним стояли два огромных коня, он видел широкие подошвы в стременах. Широкие лица со странно синими глазами рассматривали его удивленно. Молодому наконец надоело, он взмахнул топором:

– Пленные ж нам не нужны?.. Так пусть отправляется к своему богу.

– Стой, – крикнул второй.

– Чего?

– Погляди на руку.

Молодой вгляделся, присвистнул:

– Перстень… Никак княжий?

Второй сказал довольно:

– Глаза молодые, а сразу не усмотрел. А старый ворон зрит верно…

Первый соскочил, носком сапога перевернул Переца. Сильные пальцы скифа как клещи перехватили руку иудея, вывернули так, что тот наконец ощутил боль, застонал. Синие глаза воина впились в перстень на пальце чужака.

– В самом деле, княжий! В нем печатка самого Пана. Признавайся, гадюка, откуда? Спер?

Перец застонал. Лицо щипало, корочка грязи лопалась вместе с кожей. По всему омертвевшему телу пошло жжение, закололи сотни острых ножей. Молодой пинал ногами, сильные удары переворачивали Переца как мешок с сеном.

Но от ударов кровь начинала быстрее струиться по застывшему за ночь телу. Перец застонал громче, попробовал закрыться от нещадных сапог руками. Молодой захохотал, ударил так, что Переца подбросило в воздух.

Старший бросил остерегающе:

– Погоди! Сперва спросить надо. Вдруг что с князем?

Молодой вскочил на коня, развернул, подняв на дыбы. Перец тупо смотрел вслед, во всем теле была режущая боль. Он не знал: от побоев или же в застывшее тело зачем-то возвращается жизнь.

Потом прогрохотали копыта, с молодым скифом приехали еще двое. Один спросил властно на языке иудеев:

– Кто ты есть, тварь дрожащая?

– Меня зовут Перец, – ответил он сипло. Слова с трудом шли через застывшее горло. – Это был мой дом… Здесь жили мои сестра, родня…

– Откуда у тебя княжий перстень? – потребовал всадник грозно.

Перец безбоязненно смотрел в нависшее над ним злое лицо:

– Ваш вождь дал.

– Князь? – удивился всадник. – Сам?

– Да.

– Зачем?

– Он позволил мне идти в эту весь искать свою сестру и родню.

Всадник все еще с недоверием качал головой. Другие изучающе ощупывали взглядами иудея, его плечи, грудь, длинные руки. Наконец толмач махнул рукой:

– Чем-то ты ему пришелся по сердцу. Мы не вольны отменять приказы князя. Иди ищи.

Перец покачал головой:

– Я уже нашел. Здесь мой дом.

Всадники поворачивали коней. Толмач бросил через плечо:

– Да? А то почти весь народец отсель убег к соседям. Ту весь только разграбили, но не жгли.

– Жгли, – поправил второй. – Правда, вроде бы не всю… Или всю?

Конский топот давно затих, а Перец долго тупо смотрел вслед. В голове была пустота, как и в сердце, но потом разгорелась крохотная искорка надежды. А если и его младшая сестренка Генда уцелела? Если она там, в веси за рекой?

Он знал, что только эта надежда не дает ему умереть прямо сейчас.

В соседней веси старейшина висел на вербе, что росла на околице. Обнаженный, со следами пыток, на шее страшное ожерелье из голов его пятерых детей. Они были как бусы надеты на веревку, протянутую через головы из уха в ухо. Дальше из пепла торчали обгорелые печи, а вдоль улицы стояли «скифские свечи» – люди, привязанные к столбам, обвязанные соломой и облитые той самой смолой, которую не успели вылить на головы напавших. Солома была прелая, люди обгорели только до половины, но Перецу от сладковатого трупного запаха стало дурно.

Вороны провожали Переца сердитым карканьем. Иные взлетали, пересаживались на ветки, другие уже отяжелели от сытости, хотя выклевывали только глаза.

За весью встретил поломанные повозки, в лужах крови лежали трупы людей и коров, забитые в бессмысленном остервенении, разгромленные горшки, истоптанная цветная ткань, мешки с зерном, мукой, уже продырявленные, оставившие след…

Над головой оглушительно каркали вороны, но когда Перец поднял голову, в небе, кроме ворон и воронов, кружили галки, коршуны, кобчики, все мелкие стервятники.

Дальше, за мелким гаем, располагалась его весь. Когда вышел из-за деревьев, услышал далекие голоса, грубые и свирепые. Весь луг, через который он привык ходить, теперь был занят скифскими повозками, расседланными конями, всюду горели жаркие костры. На закопченных треногах висели огромные котлы.

Ветер донес запах дыма и вареного мяса. У костров сидели, а то и вовсе лежали скифы. Кто быстро и с жадностью ел, мясо было красное, с кровью, кто пил прямо из кувшинов. В землю были воткнуты копья, на остриях жутко скалили зубы отрубленные головы. Кровь медленно стекала по древкам, впитывалась в землю нехотя, и каждое копье торчало из красной лужи.

Сердце Переца, и без того застывшее, оборвалось. Багровый огонь отражался в остекленевших глазах и блестел так же свирепо на оскаленных в предсмертных гримасах зубах мертвых голов, но такие же точно головы были у пирующих скифов: страшные, оскаленные, с багровыми искрами в глазах.

Один шевелил в костре головни, те стреляли снопами оранжевых искр, похожих на мелкие золотые молнии. Переца заметили, и он обреченно двинулся в их сторону. Запах крови, горелого мяса и лука стал сильнее.

Ближайший из скифов бросил недоброжелательный взгляд, но был слишком занят огромным ломтем мяса, что-то пробурчал с набитым ртом, и Перец на подгибающихся ногах двинулся дальше. Справа и слева оставались повозки, костры, в сторонке с десяток скифов орали дикую песнь и дружно выбивали пыль из земли тяжелыми сапожищами. Дальше была еще цепь костров, в просветах виднелись в полуверсте хатки.

Перец с замершим сердцем, почти наступая на сидящих скифов, бросился к веси. Левая часть, от которой он бежал, исчезла начисто, даже массивные печи словно развалил ураган, но дальше чернели обгорелые стены домов, а на самом краю три дома сохранили даже крыши. Похоже, упившиеся кровью варвары устали жечь и проливать кровь, а ветер упорно отказывался раздувать пламя на все село.

Пепел и пыль забили рот, горло, слепили глаза. Он бежал, хрипя и задыхаясь, раскачиваясь в стороны. Подошвы с силой били в твердую землю, там как черные льдинки хрустели угольки, мимо неслись страшные, закопченные пожаром печи, на одной даже уцелела оплавленная оловянная миска, деревья страшно вздымали обгоревшие ветки…

Вот знакомый двор родственника, неузнаваемо измененный, поваленный плетень, дом с выбитыми дверьми. Перец вбежал с разбега, несколько мгновений стоял посреди комнаты, глаза медленно привыкали к полумраку. Еще не увидел, но чутье нарисовало разгром, побитые стулья, столы, посуду, и, не задерживаясь, оттолкнулся и вывалился обратно во двор.

Глаза бессмысленно блуждали по вытоптанному огороду, там оттиски конских копыт размером с тарелки, у сломанного плетня обезображенный труп, женщина, лицо обглодано зверьем… вдруг взгляд зацепился за кучу мусора возле большого камня. Когда-то он сам любил сидеть на нем, болтая босыми ногами, а сестренка норовила снизу из подпола ухватить за пятки, щекотала…

Почти не дыша, он упал на колени, разгреб голыми руками мусор. Блеснуло металлическое кольцо, темные доски ляды были такими же добротными, как и в его детстве.

– Яхве, сохрани их, – взмолился он.

Чмокнуло, деревянные края с трудом расстались с вязкой землей. В лицо пахнуло могильной сыростью, нечистотами, спертым воздухом. Деревянная лестница уходила в темноту, на блестящих ступеньках вздулись крупные капли влаги. Перец жадно всматривался, язык прилип к гортани. Наконец далеко внизу проступили очертания кадки с соленой брусникой, что-то как будто шевельнулось в темноте…

– Генда, – позвал он тихонько, – это я, Перец. Если слышишь, откликнись…

Запах нечистот стал сильнее. Перец выждал, повернулся и медленно стал спускаться. Пальцы дрожали, он промахивался мимо ступенек, а с последних просто свалился. Под ним хлюпнуло, он встал на колени…

В двух шагах, прижавшись к бревнам, сидела растрепанная Генда. Глаза ее были дикими, обеими руками прижимала к груди мальчишку лет пяти. Мальчишка спал на ее коленях.

– Генда, – прошептал он в страхе, – ты не узнаешь ­меня?

Ее голос был как дуновение ветерка.

– Перец?..

– Я, сестричка!

Он бросился к ней, обнял. Мальчишка проснулся, тихо захныкал. Перец прижал ее к груди, жадно гладил по голове, целовал в макушку. Спросил наконец:

– Как ты догадалась спрятаться?

Она прижалась к нему сильнее, голос дрожал от плача.

– Это не я… Я спускалась за сливками, старая Исхиль ждала меня наверху. Потом я услышала громкий топот, свист, страшные крики. Я бросилась наверх, как вдруг Исхиль крикнула мне: «Затаись! Затаись и жди…» Потом стало темно, это она опустила ляду. Еще я слышала, как набрасывала что-то сверху. А потом мне показалось, что я услышала ее крик…

Он прошептал:

– Да, она не могла бы спастись… Но тебя спасла.

Генда повернула голову, ее глаз как у дикого лесного зверька выглядывал из-под его руки.

– Что это было?.. Неужто сбылось старое пророчество?

– Да, – ответил он тяжело.

– Пришли они?.. Те самые, о которых сказано в Завете?

– Да, – подтвердил он.

– Сыны Гога и Магога? – настаивала она, страстно желая, чтобы он опроверг.

– Они самые, – ответил он рвущимся от муки голосом. – Огромные, дикие, свирепые. Я сам видел, как они вырывают из только что убитых сердца, едят на глазах захваченных пленных, а потом убивают их тоже. Не просто убивают, а бахвалясь: кто сильнее разрубит с одного удара.

Он взял мальчишку на руки, тот снова обессиленно впал в сон, похожий на обморок. Генда пошла сзади, прячась за спину. Перец уже поднимался, когда снизу догнал робкий вопрос:

– Они точно… ушли?

Он выбрался наверх, уложил ребенка на землю, лишь тогда протянул ей руку и ответил:

– Они не ушли.

Он поймал ее пальцы вовремя. Генда, бледная и дрожащая, повисла, как схваченный за шиворот котенок. Перец вытащил с усилием, ушибленная спина вдруг заныла, будто спинной столб подрубили изнутри. Генда ахнула, ее расширенные глаза не могли оторваться от жуткого зрелища. В воздухе кружили хлопья пепла, пахло гарью, горелым мясом. Перец взял ее лицо в ладони, повернул в другую сторону:

– Не надо тебе на нее смотреть.

– Это Исхиль, да? – прошептала она.

– То, что осталось. Сперва вороны, а ночью… Волки сразу поняли, что пришло их время.

Слезы брызнули из ее черных глаз как свежие роднички:

– Это везде?

– Там, где я был, да.

Она медленно поворачивала голову, вдруг вздрогнула, вцепилась в него обеими руками. Он еще не знал, что она видела, но догадывался. В той стороне – воинский стан скифов.

– Генда, – сказал он настойчиво, она дрожала, он крепко прижал ее к груди, – нам надо выжить. Соберись с силами. Ну же, держись. Ты просто помни, что нам нужно уцелеть. А потом проберемся в Новый Иерусалим. Он еще держится.

Она дрожала, не в силах оторвать лицо от его груди.

– Они убьют нас?

– Не знаю… Похоже, их руки устали колоть и резать. Или напились крови до одури, а съеденные сердца и печень лезут обратно. Когда передохнут, снова озвереют, а мы пока что попробуем ускользнуть.

Он снова взял мальчишку на руки. Генда с бледным лицом шла сзади, хваталась за его пояс. Глаза ее были устремлены вдаль, под ноги не смотрела, а слезы бежали безостановочно по закопченному лицу.

Пепел поднимался при каждом шаге. Почерневшие трупы страшно вздымали к небу скрюченные пожаром руки. С обгорелых пальцев слезло мясо, жутко белели оголенные фаланги. На одной угрожающе вздетой к небу руке сидел нахохленный воробей. Когда Перец и Генда шли совсем рядом, не взлетел, зато проводил их недружелюбным взглядом. Похоже, при пожаре сгорело и его гнездо в соломенной стрехе.

Перец шел с тягостным ощущением близкой беды. Слишком хорошо все получалось, он уже трижды натыкался на скифов, всякий раз каким-то чудом уцелевал, но враг рода человеческого не стерпит такого везения долго…

Стук копыт прогремел неожиданно. Перец едва успел вздернуть голову, как перед ним выросли, будто два огнедышащих дракона, два исполинских храпящих коня. Сердце его оборвалось. Он услышал, как сзади тихонько вскрикнула ­Генда.

Два огромных всадника рассматривали их с насмешливым пренебрежением. В звериных шкурах, с жутко бритыми головами, где странно свисают оранжевые, как расплавленное золото, чубы, яростные нечеловеческие глаза – синие как небо, блестящие на солнце валуны разнесенных в стороны плеч.

Руки Переца обреченно опустились. Мальчишка встал босыми ножками на землю, крохотные кулачки терли глаза. Один из всадников прогремел мощно:

– Глянь, Шатун! Живые.

Земля дрогнула от тяжелого, как грех, голоса. Второй грохочуще рассмеялся:

– Надолго ли?

Он неспешно потащил из перевязи топор такой длины, что Перец невольно повел головой, провожая взглядом от рукояти до кончика тяжелого лезвия. Сзади шумно дрожала Генда.

Топор покинул перевязь, Перец застыл, мысленно умоляя Яхве простить его прегрешения и принять в лоно Авраамово. Генда выдвинулась и встала рядом. Перец закрыл глаза, он чувствовал ее хрупкое плечо. Генда уже не дрожала. Судя по всему, она выпрямилась тоже.

С закрытыми глазами он услышал голос скифа:

– Ящер меня забери… Кто это?

Второй голос прорычал с сомнением:

– Наверное, все же человек… А может, и не человек.

– Ящер… Нет, великий Род! Какие глаза… В них ночь, а в ночи – звезды…

Перец открыл глаза. Скиф с топором в огромной руке слегка наклонился вперед, всматривался, в синих глазах было великое изумление. Брови были высоко вздернуты, лицо стало совсем ошарашенным. Он был молод, совсем мальчишка, но огромный, как медведь, широкий в плечах, с выпуклыми пластинами груди. Плечи его блестели на солнце, края безрукавки из волчьей шкуры не сходились на груди.

Генда не двигалась, в ее лице почему-то совсем не было страха. Или испугалась так, что уже ничего не чувствовала, или же, как скорее поверил Перец, от смертельной усталости и безразличия к своей судьбе.

Тяжело гупнуло. Скиф уже стоял рядом с конем, положив широкую ладонь на седло. Его нечеловеческие глаза не отрывались от закопченного лица Генды, где слезы проложили по щекам широкие дорожки. Конь фыркнул ему в ухо, скиф как завороженный качнулся вперед. Его правая рука замедленно пошла вверх.

– Генда, – голос Переца дрогнул, – не двигайся.

Скиф сделал шаг вперед, рука все еще поднималась ладонью вперед. К ужасу Переца, Генда протянула руку, ее узкая ладонь легла на широкую, как весло, ладонь свирепого варвара. Пальцы скифа шелохнулись и накрыли ее ладошку. Он неотрывно смотрел в ее глаза, но теперь и Генда смотрела снизу вверх в грозное лицо варвара. Его синие глаза были полны изумления.

Конь под вторым варваром нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Варвар насмешливо смотрел на юного друга, перед которым хрупкая Генда казалась совсем ребенком. Перец вздрогнул, когда он проревел что-то хриплым, пропитым голосом. Юный скиф и Генда стояли друг против друга, их взгляды сомкнулись, и Перец со страхом видел, что у них нет силы разорвать странный узел.

– Генда, – сказал Перец в страхе. – Ты под чарами?

– Шатун, – рыкнул второй варвар почти одновременно с ним, – этот народ наверняка силен в колдовстве! Когда силы мало, то изощряются в подлости.

Юный варвар бережно, почти не касаясь, обнял Генду за плечи. Они медленно пошли, шагая удивительно слаженно, в сторону далеких стен Нового Иерусалима. Варвар в седле удивленно свистнул, его друг даже не замечает ни его, ни своего коня, нехотя повернул жеребца.

Перец, забытый всеми, поколебавшись, повел мальчишку следом.

Глава 8.

Неожиданно второй день войны за долину принес неприятность. Малый отряд, ведомый Лещом, увлекся преследованием бегущих иудеев, попал в западню. Кони падали, проваливаясь в тайные ямы, всадники летели через головы. Их били по головам дубинами, камнями. Опомниться не успели, как уже связали.

Сова рычал от ярости, к нему боялись приближаться. А вскоре из города выехал с поднятыми руками Соломон, приблизился бесстрашно. Он был все в той же черной одежде, черной шляпе и выглядел как старый упырь из преисподней.

– Что ты хочешь, старик? – спросил Рус мрачно. – Если приехал выведывать, где что лежит, то по чисту полю да быстрые кони размечут твои жалкие кости.

Соломон слегка побледнел, и Рус понял, что угадал верно. Но Соломон одолел страх, тут же улыбнулся почти дружески:

– Что ты, величайший из вождей! Я приехал по важному для тебя самого делу. Сегодня трое твоих могучих воинов попали в руки людей моего слабого народа. Они целы… ну, для героев пара легких ран не в счет. И здоровы.

– Что ты будешь с ними делать? – прорычал Рус. – Жертву?

Соломон взмахнул дланями:

– Как можно? Мы своему богу приносим в жертву ­ба­рана.

– Ну, раз они попались в ловушку, то и есть бараны. Но что хочешь ты, старый лис?

– У тебя, величайший из всех величайших, сейчас в плену наши люди. Мы видели со стен, как их повели. Мы предлагаем обменять их на этих троих великих воинов.

Рус открыл было рот, собираясь тут же согласиться, но вклинился Сова:

– Какие такие великие? Эти вороны, что попались в западню? Да они и дров не стоят, на которых их поджаришь!

Соломон развел руками, смотрел на Руса:

– Величайшему из вождей надлежит быть милосердным. Хотя бы к своим людям.

– Почему?

– Ну, это выгодно, – объяснил Соломон. – Если твои воины будут видеть, что ты для их спасения делаешь все, то за тобой пойдут в огонь и воду. Если вождь не бросает даже провинившихся, то эти провинившиеся собственной кровью смывают позор.

Рус нахмурился. Старик был жестоко прав. Что-то в его словах настораживало, но пока не мог понять что. Старик постоянно его опережает, и все с сочувствием, улыбкой. И даже сейчас получается, что этот старик больше печется о его племени, чем он, князь Рус, потомок великого Скифа!

От слабости, подумал, едва не рыча от злости. Кто не способен молодецким ударом развалить противника от плеча до пояса, тот силен на всякие хитрости, умности!

– В твоих словах есть зерно, – признал он нехотя. – Я готов выкупить своих людей. Но каких ты хочешь за них?

Соломон всплеснул руками:

– Всех, конечно. Неужели твои доблестные воины не стоят намного больше, чем мои жалкие соплеменники, которые ни воевать, ни красть скот не умеют? Да один твой воин стоит больше, чем все наше племя! Потому я и прошу отдать лишь этих сорок женщин и тридцать мужчин, хотя твои воины стоят намного больше.

Рус, слушая его речь, выпрямился, развел плечи и самодовольно улыбался. Другие воины тоже горделиво похохатывали, выпячивали грудь, напрягали мышцы.

Сова скептически хмыкал. Рус оглянулся на него, нахмурился:

– Договорились. Приводите вон к тому камню. Он как раз посередине от нашего стана и вашего града.

– Когда?

– Завтра, когда солнце коснется виднокрая, – решил Рус.

Он и раньше, еще когда шел с братьями, возвращался поздно, вваливался в шатер и почти падал. Ис стаскивала с него сапоги и одежду, разминала могучие мышцы спины, топталась босыми ногами, там же на полу Рус и засыпал. Ис молча и печально любовалась его красивым мужественным лицом. Во сне оно теряло жесткость, даже жестокость, становилось почти детским. Брови подергивались, и рот слегка приоткрывался, придавая ему удивленное и чуть обиженное выражение.

Но как ни коротка летняя ночь, даже осенняя, но Рус вскакивал раньше, чем начинал алеть рассвет. Ис ни разу не успевала заметить переход от сна к бодрствованию. Только что спит глубоко, расслабленно, в следующее мгновение вскакивает одним прыжком – свежий, полный сил, со вздутыми мышцами, что просто кричат от жажды схватки, улыбающийся, с ясным лицом, с блистающими как молния ровными белыми зубами.

Она не успела отстраниться, его рука мелькнула неуловимо быстро, захватила ее за шею. Ис пикнуть не успела, как оказалась под его горячим и твердым телом. Он жадно поцеловал ее, упиваясь сладостью губ, сказал нежно:

– Ис, я люблю тебя. Ты так и не засыпала?

– Еще отосплюсь, – ответила она. Ее глаза смеялись. – С тобой я научилась спать вполглаза. Рус, я хочу съездить в град иудеев.

Он насторожился. В груди полыхнул гнев, сказал сдавленным голосом:

– Зачем?

– Не знаю. Меня туда тянет. Все-таки они говорят на моем языке.

Он загнал обратно злые слова, сказал негромко:

– Ис, я понимаю твою скорбь. Ты не можешь смириться, что боги позволили уничтожить твое племя. Ты пытаешься в этом жалком подобии людей увидеть нечто родственное… Но ты взгляни на себя! Таких женщин больше нет на свете. А здесь племя жалкое и слабое!

Она возразила, все же польщенная:

– Рус, здесь очень много красивых женщин! Даже очень красивых.

– Да? – удивился он. – Мне они не попадались.

– Рус, ты просто чудо.

– Ты сама чудо-юдо!

Он уже оделся, влез в перевязь. Ис с удовольствием смотрела на исполинский меч за его плечом. Это было мужественно и красиво. Уже вдогонку крикнула:

– Я все равно побываю в их граде!

Рус придержал полог, туда пахнуло холодом, запахами степных трав, конским потом и ароматом легкого дымка костра.

– Ты хочешь со мной поссориться?

– Нет, – ответила она, – но когда взойдет солнце, я оседлаю себе коня.

Он покачал головой. Жалкий, мокрый цыпленок в логове льва быстро превратился в львицу.

Когда Ис пошла к коновязи, там уже ждал Буська с рыжей кобылой Молнией. Алое заспанное солнышко ласково трогало сбрую, покрытую золотыми и серебряными бляшками. Красная как жар попона была расшита золотыми нитями, седло вкусно пахло новенькой кожей.

Молния радостно заржала. Молоденькая и быстрая, она совсем не походила на огромного коня Руса, могучего и с толстыми ногами жеребца Ракшаса. Ее ноги были длинные и сухие, обтянутые выпирающими сухожилиями, а шея длинная и гибкая, изогнутая дугой, как у лебедя.

– Князь велел, – сообщил Буська. Он был еще заспанный, шмыгал носом. – Поехать с тобой?

– Я найду дорогу, – ответила она. – Но спасибо, что предложил.

– Не за что, – ответил он по-взрослому.

Он подставил ей колено, но Ис, засмеявшись, вдела ногу в стремя и одним взмахом взлетела в седло. Из Буськи вырастет воин не только отважный в бою, что важно для воеводы, но и внимательный к женщинам, что не меньше важно для вождя.

Молния призывно ржала, подергала повод. Ис чуть наклонилась вперед, и кобыла, ощутив желание всадницы, рванулась с места как взлетающая птица. Прогрохотали копыта, волосы Ис трепало ветром, они были похожи на черное пламя.

Буська восторженно смотрел вслед жене князя. Рыжий конь, похожий на пламя костра, сама всадница, словно слетевшая с небес или поднявшаяся из преисподней… Как красиво!

Она неслась сквозь холодный воздух, разогрелась от скачки, щеки пылали. Темная стена Нового Иерусалима приближалась, между остриями кольев заметила настороженно следящее за ней множество глаз. Над воротами приподнялись хмурые мужчины. Ее удивили безмерные уныние и обреченность на их лицах. Если скифы хвастались, что даже под пытками поют свои гордые песни, то души этих людей словно бы сломались при одной только мысли о брани, звоне оружия и брызжущей крови.

Страж наверху ворот вскрикнул пугливо сорванным голосом:

– Что нужно воину скифов?

Он спросил на своем языке и едва не упал со стены, когда Ис ответила на его же наречии:

– Ребе Соломона.

– Ко…го? – переспросил мужчина. Он со страхом и непониманием смотрел на ее иссиня-черные волосы. Ис оставила их свободно падать на спину, лишь на голове перехватила широким золотым обручем. Сапфир, любимый камень, блестел над переносицей загадочно и странно.

– Ребе Соломона, – повторила Ис. Она чувствовала прилив щенячьей радости. – И пошевеливайся, лентяй!

Возле мужчины появились еще двое. Один крикнул:

– Кто хочет его видеть?

– Исфирь, – ответила она гордо. – Тцарица скифская.

На стене одни застыли словно громом пораженные, другие заметались, сшибая друг друга с ног, роняя оружие, щиты. Мелькнули чьи-то ноги, послышался испуганный крик. По ту сторону стены глухо бухнуло.

Уже все свесились со стены, смотрели вытаращенными глазами. Рты были распахнуты так, что семьи мышей могли бы разместить по выводку. Ис заметила, что взгляды суетливо перебегают с барсовой шкуры, которую раньше все видели на плечах Руса, на ее лицо и распущенные волосы. Золотой обруч рассыпал на солнце колючие искры, а сапфир в середине лба горел вызывающе ярко и страшно.

Со стены закричали:

– Ох, Яхве, яви нам свою милость!.. Сейчас откроем!.. Да пошевеливайтесь, пошевеливайтесь!

В их голосах было столько страха и надежды, что улыбка погасла на ее губах. Молния беспокойно переступала, била в нетерпении копытом. Когда ворота приоткрыли, из-за створок выглянули потрясенные лица. Взглянув на гордую всадницу, они пугливо посматривали за ее спину. Далекая темная роща с появлением стремительных скифов стала пугающе близкой.

Молния процокала копытами через ворота, надменно отпихнув грудью стражей. За нею глухо лязгнуло, едва не прищемив роскошный хвост. Народ суетливо выглядывал из окон, дверей, прятался, словно она одним взглядом испепелит их дотла, но, привлеченные ее необычным обликом, как завороженные выползали, стояли под стенами.

Ее сердце защемило, настолько все похоже на селение ее племени. Тесно, дома суетливо лепятся один к другому, переулочки узкие, извилистые, их легко защищать, удобно ходить друг к другу в гости.

Почти сердясь, почему эти уцелели, а ее племя истреблено, она выехала на майдан. Осеннее солнце блистало на сбруе, грело плечи. Выпрямившись, звучно крикнула:

– Мне нужен ребе Соломон!

От ее звучного голоса ближние шарахнулись, а по толпе словно повеяло холодным ветром. Бог мой, сказала она себе пораженно, неужели я так свыклась с людьми Руса, что и веду себя как скифская тцарица – властная и надменная? Даже голос у меня теперь подобен крику.

Не успела додумать до конца, народ уже разбегался, из дальнего конца майдана к ней спешили люди, одетые богаче, и она снова услышала свой властный и даже жестокий голос:

– Где же он?.. Или мне его поторопить?

Что со мной, подумала уже сердито. Или с этого седла иначе и говорить нельзя?

Одетые в черное горожане приблизились, поклонились. Передний, старый и с белой бородой до пояса, сказал учтиво:

– Мы приветствуем в своем граде… тцарицу скифов. Нам уже сказали, что ты прибудешь, только мы не очень поверили.

– Кто сказал? – спросила она, насторожившись.

– Приезжали двое. Прокричали, что ежели тебе не будет оказан достойный прием, то всех пленников разрубят на куски и оставят непогребенными на корм собакам.

Второй добавил с поклоном:

– Только не сказали, что нас посетит сама тцарица.

В его голосе были лукавство, предостережение и скрытая угроза. Третий толкнул его локтем, сказал громче и с подъемом:

– И не сказали, что красотой тцарица скифов сравнима разве что с царицей Савской!

Буська успел, подумала она с сердитой благодарностью. А то и сам Рус распорядился. Мог, чтобы поверили, пару пленников в самом деле заранее разрубить на глазах этих несчастных и разбросать под стенами.

Она спрыгнула с коня. В их глазах мелькнуло удивление, и она поняла, что даже это кажется им чудом. Только варвары умеют вспрыгивать на коня с земли, а цивилизованные народы, как она слышала в своем племени, взбираются на коней с особых седальных камней или с табуреток!

Один торопливо подхватил повод, Ис бросила ему прямо в лицо, сама горделиво проследовала за старшим. Он, постоянно кланяясь, почтительно указывал ей путь, снова кланялся, предупредительно разгонял прохожих.

Узкая улочка вывела к богатому дому, где еще с порога во все стороны прыскали детвора, молодняк, испуганные женщины и суетливые парни. На втором поверхе снова кланялись, коротким коридором повели, но когда были на середине, двери в конце распахнулись. На пороге стоял приземистый старик в темной одежде и темной шляпе, которого она видела тогда с Русом. Он смотрел вопросительно:

– Что случилось? Что за шум?

Взгляд его упал на Ис. Она замедлила шаг, давая возможность оглядеть с головы до ног, а провожатые торопливо сообщили:

– Ребе Соломон, это скифская тцарица! Она возжелала увидеть тебя.

Соломон выглядел не менее остолбенелым, чем стражи на стенах. Но совладал с собой быстрее, слегка поклонился, сделал приглашающий жест:

– Заходи, дитя мое. Пришел ли с тобой кто-нибудь, кто может переводить твои прекрасные слова на наш бедный язык?

– Ребе, – сказала Ис, отвечая в иудейской манере вопросом на вопрос, – разве мало человека в моем сердце? Он умеет и слушать, и говорить. К тому же ты знаешь, что я не забыла родной язык.

Снова его седые брови взлетели вверх. В глазах была радость, удовольствие. Развел руками:

– Я спросил на случай, вдруг ты приехала не одна?

– Вдруг меня не отпустят одну? – спросила она. – Вдруг мне не доверяют?

Он уклонился от ответа, с улыбкой указал на распахнутую дверь:

– Почтишь ли ты посещением мою скромную обитель?

– Почему нет? – ответила Ис. – Ты же видел мою!

Она вошла первой, а Соломон вдвинулся следом и закрыл за собой дверь. Она слышала, как он что-то велел другим вполголоса, но когда обернулась, он уже шел к ней от закрытой двери, улыбаясь тепло и немного грустно.

– Садись в это кресло, дитя, – пригласил он. – В нем любила сидеть моя жена Циля… А потом сидела дочь Мойра.

Ис осторожно опустилась на сиденье. Кресло выглядело ветхим. Спросила из вежливости:

– С ними все в порядке?

– Жену бог взял еще сорок лет тому, дочь – пять, – ответил он. – Скажи мне, какого роду-племени ты? Откуда знаешь наш язык? В тот раз я расспросить не успел да и не мог… И почему всегда отвечаешь вопросом на вопрос?

Она улыбнулась детскому нетерпению седого старца.

– Я знаю этот язык, потому что это мой язык. Мы жили в долине реки Желтая. Так мы ее назвали, потому что в день, когда мы туда добрались, она несла желтый песок…

Соломон потрясенно вскинул руки:

– Яхве! Благодарю тебя, ты указал, что мы не одиноки! Есть еще народ израильский, который спасся от истребления. Скажи мне, дочь моя, имя свое и имена твоих благословенных родителей, кои сумели создать такое чудо красоты и очарования!

Ис снова ощутила боль в груди. С трудом улыбнулась, чувствуя, как от лица отхлынула кровь.

– Нет больше моего племени.

– Что?

Крик его был страшен. За дверью послышался топот, створки распахнулись. Там стояли вооруженные топорами люди. Теперь их было втрое больше. Ис повелительно махнула рукой, а затем и Соломон, опомнившись, жестом велел закрыть дверь.

– После великого бегства, – сказала она тихо, – наш народ некогда отыскал пустынное место. Но годы шли, столетия, и потом начали появляться кочевые народы. Обычно проходили мимо, ибо мы умели обороняться. У нас были крепкие крепости, воины сражались хорошо и умело. Не обижайся, ребе, но люди твоего племени вооружены намного хуже. Да и крепости здесь таковы, что на стены коза взберется.

Он покачал головой:

– Мы здесь сотни и сотни лет. За это время никто не тревожил наш покой. Молодежь вовсе считает, что мы – единственный народ на свете. А наши священные книги считает выдумкой. Вы первые, кто появился в этих землях после нас!

– Прости, ребе. Но однажды кочевые орды не прошли мимо. Упорно осаждали наши крепости, гибли, но их было намного больше. Наш народ сражался, ребе! Отчаянно, до последней капли крови. И не один год. Но наш Новый Иерусалим и все наши грады в конце концов были разрушены, дома сожжены, а защитники погибли. Немногие уцелевшие были захвачены в плен. Мужчины, не желая быть рабами, убивали себя, женщины бросались с высоких стен. Я уцелела лишь потому, что меня придавило горящей кровлей. На спине и сейчас видны следы ожогов. Меня вытащили, связали и держали в подвале, пока не пришел какой-то их праздник. Тогда меня перевезли к реке, чтобы принести в жертву…

Ее плечи зябко передернулись. Голос старого Соломона был полон скорби и сострадания.

– Дочь моя… Это пока что звери, а не люди. Их не осенила благодать Яхве, он ведет к царству божьему нас, не их. Забудь о них. Рассказывай, как ты стала… женщиной на царском коне?

Она улыбнулась сквозь слезы:

– Когда меня готовились бросить в воду, раздались крики, шум. Я услышала лязг оружия. И тут как вихрь в толпу ворвался огромный сказочный великан на исполинском коне! Он разметал их, как ураган спелые колосья, его смех был подобен грому, он давил их конем, как медведь давит муравьиные кучи. Все разбегались в диком ужасе, и многие пали в реку. Я успела увидеть, как великан протянул ко мне руку, в следующее мгновение словно вихрь взметнул меня, я оказалась на бешено скачущем коне. Меня прижимало к широкой груди, где мощно и победно стучало огромное сердце. Вдогонку кричали, бряцали оружием, но я уже твердо знала, что мой спаситель либо бессмертный бог одного из племен, либо великий герой, которому уготовано великое будущее!

Глава 9.

Служанка поставила перед ними на подносе чаши с напитками, от вида которых у Ис защемило сердце. Такие же точно были и у ее народа.

– Это был Рус, – сказала она со вздохом. – С ним был его брат Лех, такой же огромный и могучий. Они два дня отбивались от погони, водили ее по кругу, пока не встретили своего третьего брата, Чеха, самого старшего и самого мудрого. С той поры я жена Руса.

Он вскинул вопросительно брови:

– Но я слышал, что князь акумов Рус… Что сталось с его старшими братьями?

– Почему ты думаешь, что они погибли? – ответила Ис. – Нет, в двух неделях пути раньше была развилка. Три удобные дороги расходились, и они решили, что сами боги подсказывают разделение на три племени. Русу выпало идти этой дорогой.

Соломон ухватился за голову:

– Яхве! Почему ты так жесток?

– Жесток ли? – спросила она. – Все равно пришел бы один из братьев. Разве Лех не воевал бы эти земли? Или Чех?

Соломон со вздохом уронил руки на стол:

– Прости, я не прав. У Руса есть ты.

– Вряд ли это поможет, – сказала она печально. – Я знаю историю нашего народа. Когда мы, наши предки, пришли в землю Ханаанскую, разве не застали те земли занятыми? Разве мы не жгли дома, не убивали всех от мала до велика, не засыпали колодцы, не рубили виноградники, сады, не убивали всех, даже скот?.. Когда решалось: жить нам или им, то разве мы знали жалость?

Соломон молчал. Большие мудрые глаза были полны печали. Проговорил совсем тихо:

– Приходят народы и уходят. По Симу все его потомство зовется семитами, по его сыну Ханаану назвался великий народ ханаанский, от которого ничего не осталось, от трех сыновей Ханаана: Элама, Ассура и Арама пошли великие народы – эламиты, ассирийцы, арамейцы. Но и от них ничего не осталось, кроме грозных имен и памяти. Неужто такая судьба постигнет и народ израильский?

– Что-нибудь известно о других?

Соломон развел руками:

– Когда прибыли в эти земли, наше племя звалось еще пермошква. Земля оказалась достаточно дикой, чтобы многие захотели остаться жить здесь и строить государство Израиль. Да и не было сил идти дальше. Но самые сильные требовали идти дальше к северу. Наконец разделились, и непримиримые ушли дальше на север. Известно, что они в память о нашем родстве стали называться пермью, а мы – мошквой.

Ис спросила жадно:

– Что-нибудь о них слышно?

Соломон покачал головой:

– С той поры не слышали. Они ушли в куда более дикий край. Если не погибли… Я не думаю, что к ним тоже никто не доберется. Народы не сидят на месте! Но все же это будет намного позже, чем к нам.

Он вздохнул, вернувшись в реальный мир. Его дряблая ладонь ласково погладила ее по руке. Ис захотелось прижаться щекой к его шершавой ладони. Вошла служанка, улыбнулась робко, расставила на столе блюда с едой, в широкой вазе красиво стояли тонко нарезанные ломтики белого хлеба.

Соломон, когда ел хлеб, всмотрелся в надкусанный ломоть, торопливо взял нож, срезал краешек, бросил в корзинку. Перехватив удивленный взгляд Ис, слабо улыбнулся:

– Зубы уже не те. Десны кровоточат.

Она задумчиво посмотрела на корзинку:

– Да, я знаю, что наш закон запрещает употреблять мясо с кровью. И вообще все с кровью… Но у нас постепенно этот закон начали нарушать. Еще при моем деде. А при мне мужчины уже постоянно ели недожаренное мясо, да чтобы еще с кровью убитого животного…

Он смотрел на нее с жалостью, почти с ужасом:

– Тогда понятно, почему Яхве так рассердился. Вы нарушили один из четырех основных законов нашего народа!.. Я не думаю, что варвары более кровожадны.

Она слабо усмехнулась:

– Да? У скифов есть обычай пожирать сырую печень только что убитого врага. Или его мозг.

Соломон передернулся от отвращения:

– Чудовищно! Надеюсь, дочь моя, ты себе такое не позволяла?

Она засмеялась:

– Это обычай воинов! И только на поле брани. Противник еще не умер, когда ему вспарывают грудь, выдирают сердце и печень, жадно едят, обливаясь еще горячей кровью. Когда это делает и противник, когда это освящено их богами, ритуалами, когда есть объяснение, почему так надо, то, ребе, даже я перестала смотреть с отвращением.

Он сказал горестно:

– Да, человек ко всему привыкает. В этом его падение… и его взлеты. Но как тебе, дочь, с этими варварами?

Она слабо улыбнулась:

– Я понимаю, как это звучит ужасно… но мне у них даже нравится.

– Так ли? – спросил он печально. – Не думаешь ли, что бегство к своему народу тебя бы спасло…

Сказал и осекся. Сам понял, что, если она так сделает, он принять ее не сможет. Ярость варваров не будет знать границ. Их оскорбленное самолюбие заставит бросить все силы, чтобы отомстить. Даже если им вернуть убежавшую Исфирь, как предлагала часть троянцев вернуть эллинам Елену, чтобы прекратить Троянскую войну, то все равно это Новый Иерусалим не спасет. Варвары в ярости сами изойдут кровью, но будут стремиться стереть с лица земли обидчиков. И сотрут.

Глаза Исфири были сочувствующими. Она все понимала. Ласково коснулась его руки тонкими пальцами со множеством золотых колец:

– Ты не понял. Я здесь не страдаю.

– Так ли?

– Более того, я счастлива.

Его брови взлетели в удивлении.

– Ты не обманываешь себя?

– Нет, ребе. Я в самом деле нашла кров и защиту. А что варварство… Разве не нам велел Яхве нести свет в народы?

В его глазах было сомнение. Что может сделать жертва, которую спас от костра варвар и швырнул в шатер к своим женам?

Она как будто прочла его мысли. Или он, забывшись, сказал вслух. Повела плечами:

– Где ты видишь жен? У него одна жена. Это я.

– А… прости… ты меня ошеломила… А другие?

Исфирь призналась:

– Конечно, так сразу нравы не меняются. Разве не было у наших патриархов по нескольку жен? У мудрого Соломона, к примеру, несколько сот… Не знаю, как сейчас у вас… Его жены… если и были, то не последовали за ним. Или он оставил их сам, не желая подвергать опасностям. Из всех женщин он знает только меня! И только со мной обсуждает, как поступать с племенем, советуется, что делать завтра, как поступить с тем или другим нарушившим законы или обычаи…

Из внутренней комнатки прибежала, звонко стуча сандалиями, крохотная девчушка. У нее были длинные черные волосы, перевитые на лбу шелковой лентой, нарядное платьице. Она остановилась посреди комнаты, в удивлении широко распахнула глаза:

– Какая красивая!

Ис засмеялась, восторг ребенка был неподдельным, а Соломон притворно нахмурился:

– Брысь! Почему она не должна быть красивой?

– Она ж царица варваров, – прошептала девчушка. В больших черных глазах метнулся страх, снова исчез, сменившись любопытством. – С огромным топором и большими, как у волка, зубами.

Ис засмеялась, показала зубы и страшно пощелкала ими. Девчушка с радостным визгом бросилась к деду, зарылась лицом в его колени.

– Циля, – сказал Соломон строго, – это тцарица скифов, ее зовут Исфирь. Она тебя не съест. Когда-то очень давно прекрасная Исфирь спасла народ израильский от полного истребления. Это было во времена персидского царя Ксеркса…

Он тяжело вздохнул, умолк. Девчушка повернула голову, глядя на Исфирь одним любопытным глазом, как испуганная птица. Прошептала тихохонько:

– Дедушка, расскажи мне про Исфирь.

Соломон взглянул на Исфирь, коротко усмехнулся:

– В другой раз.

– Дедушка, расскажи!

Он погладил ее по голове, сказал ласково:

– В другой раз… Но если хочешь, я расскажу тебе о Юдифи. Ее история короче.

Капризный ребенок тут же потребовал:

– А кто такая Юдифь? Расскажи!

Соломон снова посмотрел на Исфирь, сказал ласково:

– Если так хочешь, то это была очень-очень красивая женщина. Такая же красивая, как наша гостья Исфирь. Когда полководец ассирийского царя Навуходоносора по имени Олоферн осаждал город Ветилуй, был в нашей Иудее такой славный город, то в Ветилуе иссякли запасы воды. Подумывали уже о скорой гибели. Тогда Юдифь надела лучшие одежды, взяла корзинку с едой и отправилась к Олоферну. Ему сказала, что не любит город, впавший в грех, хочет, чтобы его разрушили, а самому Олоферну укажет момент, когда город готов будет пасть. Обрадованный Олоферн оказывает ей пышный прием, а она остается в его стане, питаясь принесенной с собой едой, а по ночам выходя в долину для омовения и молитвы. Ассирийцы к этому привыкли и не мешали ей. На четвертый день, точнее – ночь, когда опьяневший Олоферн заснул на их общем ложе, Юдифь отрубает ему голову его же мечом, прячет в корзинку и в обычное время молитвы уходит в долину, а затем проникает в свой город. Утром в стане ассирийцев начинается паника, когда увидели на вражеской стене отрубленную голову своего лучшего полководца. Воспользовавшись их смятением, ополчение, в котором воинов почти не было, гнало ассирийцев до самого Дамаска!

Глазенки ребенка счастливо блестели, словно ей рассказывали волшебную сказку про ласковых и веселых зверюшек. Исфирь опустила голову. Она понимала, почему Соломон выбрал для рассказа ребенку именно этот случай.

– Я не знаю, как поступить правильно, – ответила она печально. – Я сейчас уже принадлежу к двум народам…

Соломон смотрел вопросительно. Она опустила ладонь на свой чуть-чуть округлившийся живот. Брови Соломона взлетели. Она кивнула, отвечая на немой вопрос.

Соломон спросил с надеждой:

– Ты не сможешь нам помочь?

– Я хочу помочь, – ответила она страстно. – Но не хочу вредить и скифам! Это тоже мой народ. И потому, что мой ребенок тоже будет наполовину скифом…

– У нас дети считаются только по матери, – напомнил Соломон.

– Но разве я могу забыть, что это ребенок Руса? Да и люблю я этих варваров. Они простые и честные! Мне нравятся их песни, их пляски, их веселье и юмор, их удаль и отчаянная жажда жизни. Они вошли в мою жизнь, я не могу помогать их уничтожению.

Соломон сказал невесело:

– Но ведь выбора нет. Либо мы, либо они.

– Да, – ответила она тоскливо. – Но я не хочу делать этот выбор.

Снаружи донесся гул голосов. Кричали люди, ржали кони. Исфирь поднялась, вопросительно смотрела на ребе. Тот отодвинул маленькую Цилю, Исфирь помогла ему встать, и оба подошли к окну.

По улочке с криками бежал к воротам народ. У многих в руках были топоры, косы, цепы для молотьбы. Ис ощутила недобрый холодок в груди.

За всадниками уже не пыль клубилась, а взлетали черные комья земли, похожие на вспугнутых ворон. Земля жирная, вечером палку воткни – утром дерево вырастет. За эти дни покоя скот взыграл, округлился. Вчерашние скелеты, коровы с мычанием гонялись друг за другом, бодались, взбрыкивали.

Обойдя град, передовой отряд за несколько верст к северу наткнулся еще на малую весь. Сразу же тихое место наполнилось ревом, криком. Некоторые иудеи пытались спастись, бросались во все стороны, другие же, уже наслышавшись о страшном народе, призванном истребить народ Израиля, становились на колени и закрывали лицо руками, третьи падали на землю, но острые копья и топоры доставали их и там. Лютый звериный крик «Слава!» звучал как рев огромного льва, и люди цепенели от ужаса, кровь застывала в жилах, и смерть казалась избавлением.

На этот раз, мстя за сопротивление, вырезали всех. Уже зная, что многие прячутся в подполах, с хохотом бросали туда горящие факелы, огромные камни. Рус проскочил горящую весь; взобрался на холм, долго всматривался с вершинки. Когда вдали показался скачущий всадник, с облегчением перевел дух, пустил коня навстречу.

Конь под Совой хрипел и шатался. С удил падали желтые клочья пены. Не доезжая до Руса, он почти сполз по конскому боку, стоял держась за седло. Примчался Буська, поднес баклажку с водой. Сова жадно пил, расплескивал воду, закашлялся, выплевывая серые комья грязи.

Рус нетерпеливо переступал, но сдерживался. Наконец Сова оторвался от ковша, прохрипел:

– Взяли все веси!.. Вся долина дальше чиста. Лес… рощи. Можно бы идти дальше. Иудеям ждать помощи неоткуда.

– Ты далеко смотрел?

– Еще не все вернулись, – прошептал Сова. – Я на всякий случай послал еще десяток дальше… Но и так видно, что там нигде народу нет. А если и есть где-то еще иудеи, что было бы чудом, то они так далеко, что прийти сюда уже не смогут. Либо придут слишком поздно.

– Иди отдохни и отоспись, – предложил Рус. – Сегодня мы много сделали. А град возьмем завтра.

Сова вяло отмахнулся:

– В могилах отоспимся. Мне сейчас ковш вина да кус жареного мяса – и я снова готов ночь без сна. Или пусть Корнило сделает горячего зверодрала. Я раз однажды хлебнул – две ночи не спал, на стенку лез.

Ис все не возвращалась, и Рус весь день метался по сожженным весям, бдил за боеспособностью. Нет ничего хуже, когда пускаются в грабеж. Тогда победителей бери голыми руками. Это уже не войско, а кучки разбойников, которым не до сражения.

Иногда ловил на себе вопросительный взгляд Буськи, зло отворачивал голову. Наконец прорычал:

– Пленных собрали?

– Сова сгоняет. Уже на дорогу выгнал.

Запад небесного купола раскалился, вслед за багровым шаром сползали потеки лавы, облака зловеще тлели, слегка прикрытые сверху пеплом, но с красными углями снизу, солнцу до виднокрая оставалось два конских корпуса.

На багровой под лучами заходящего солнца дороге толпились оборванные избитые люди. Всадники подгоняли еще новых, иных приводили с веревками на шеях.

Рус повернул к ним коня, но когда подскакал, Сова уже рявкнул что-то злое, его понимали без перевода, и толпа послушно потекла по красной дороге навстречу пугающе красному небу.

– Всех собрал? – крикнул Рус.

– Всех, – ответил Сова, скаля зубы, – кого взяли с оружием. А осталось до бесовой матери тех, кто уцелел как-то и от развалин ни на шаг. Надо таких попытать еще, вдруг где золотишко зарыто!

Солнце почти касалось черного края земли. Рус хмурился, на дороге не видно иудеев с его тремя растяпами. Сова злился откровенно, пинал пленников, тыкал в спины тупым концом копья, орал люто. На середине дороге остановился, вот условный камень, оглянулся на Руса:

– Что будем делать, княже?

Рус указал на багровый распухший шар. Он неудержимо сползал, не в силах удержаться на стене гладкого купола. До земли осталось не больше трех пальцев, когда черный край воспламенился от жара, заискрился, затем потек багровым огнем, даже просел от тяжести, готовясь принять такой же расплавленный слиток бронзы. Нет, железа, из которого у него на голове шолом, надежная шапка – вчера пятеро дружинников били бронзовыми топорами, палицами и метали в нее ножи, но там остались лишь едва заметные царапины.

– Если не придут, этих под нож…

Он умолк на полуслове.

Глава 10.

Ворота распахнулись, оттуда на полном скаку выметнулись два всадника. Завидев Руса, отчаянно махали руками. Рус, хмурый, надменно выпрямился, застыл в подобающей неподвижности.

Первым подскакал уже знакомый им иудей по имени Нахим. Он плюхался на спине лошади как мешок с овсом, голова подскакивала, лицо болезненно кривилось. Другой всадник показался Русу намного опаснее, но он держался позади Нахима, вслушивался в звуки чужого языка, ненавидяще прожигал Руса взглядом черных и блестящих, как спины жуков, глаз.

– Доблестный князь, – сказал Нахим сипло, – мы не успели собрать твоих воинов. По вине стражи жителям позволили разобрать их по домам…

– Что? – взревел Рус. – Почему?

– Один был сильно ранен, – заторопился Нахим. – Даже безоружный, он убил четверых, троим сломал руки. Его взяли только истекающего кровью. Наши лекари все равно его лечат, ибо раненый – это прежде всего раненый, а враг – потом. А двух под стражей сперва отвели в места, где их покормили…

– Ах, их еще и кормили? – воскликнул Рус свирепо.

– Таковы наши законы…

– Плевал я на ваши законы, – бросил Рус грубо. – Когда я их получу обратно, то их распнут так, чтобы видели все. Дабы помнили, что умирать надлежит с оружием в руках! Как завещано нам богами. Когда их доставят?

Нахим оглянулся:

– С минуты на минуту! Умоляю, смени гнев на милость. Не убивай своих несчастных пленников. Это не добавит тебе славы.

Рус оглянулся. Сова уже поставил двоих на колени в дорожную пыль, вытащил меч. Пленники покорно склонили головы. Оба шептали молитвы.

– Жалкий народ, – пробурчал Рус. Он смотрел на небо, из-за черного края выглядывало багровое полушарие, но было видно, как неотвратимо уменьшается, продавливается в незримую смертным бездну. – Я собрал ваших пятьдесят душ, а вы троих не доставите вовремя!.. Что за племя?

Он помахал Сове. Тот задержал над головой меч, смотрел исподлобья. Рус крикнул:

– Пусть идут.

– Без обмена? – не понял Сова.

Рус повернулся к Нахиму, тот смотрел непонимающе. Второй иудей стискивал челюсти так, что желваки едва не прорывали сухую кожу. Рус слышал, как он дышит тяжело и часто, будто вот-вот бросится на захватчиков.

– Слушай, – сказал Рус веско, – мы отдаем ваших людей сейчас. А вы, когда соберете наших, приведите их сюда и просто отпустите. А то и вытолкайте в шею из ворот.

Нахим оглянулся на далекую толпу соплеменников, повернулся к Русу:

– Ты доверяешь?

– Ну а как же?

– А ежели…

Рус сказал зло:

– Тогда бесчестье упадет на ваши головы.

Второй всадник что-то горячо зашептал в спину Нахиму. Рус хищно улыбнулся, показал белые острые зубы опасного зверя. Нахим, не слушая второго, всматривался в надменное лицо молодого вождя варваров.

– Мы доставим их сразу же, – сказал он торопливо. – Клянусь своей жизнью.

– Что мне твоя жизнь, – сказал Рус презрительно.

Он повернул коня, а за ним повернули и его спутники. Пленники бросились, топча один другого от счастья и страха, к Нахиму. Он выхватил нож, неуклюже резал веревки, морщился, приговаривал:

– Все, все… Беда кончилась. Они напали внезапно, мы будем умнее.

Среди пленников был плач, стоны, крики облегчения:

– Это звери!

– Они и своих не щадят!

– Мы уже не думали, что нас спасут…

– Слава милосердному Яхве!

Они бежали, обгоняя друг друга, спотыкаясь и падая, к городским воротам. Там встречали плачущие от счастья родственники, а воины потрясали топорами, кричали ликующе.

Второй всадник сказал Нахиму негромко:

– Ты не думаешь в самом деле выдать варварам их соратников?

– Еще не знаю, – признался Нахим. – Иисус, не требуй от нас, чтобы их казнили. Да, я знаю, что нет бесчестья в том, чтобы обмануть гоя. Гой не человек, клятвы перед ним не обязательны. Но что-то, что-то… сам не знаю!

– Что? – спросил Иисус люто. – Гой по нашим законам та же скотина, которой мы можем пользоваться. Как ее имуществом, так и всем, что у нее есть. Гоя можно бояться, как, скажем, разъяренного быка, тот может даже убить, нет стыда убегать от быка, но давать скоту слово чести – дико… Их надо умертвить. Все-таки это будут первые убитые варвары! Это поднимет упавших духом. Их следует распять на городской стене, чтобы видели все.

– И варвары?

– Пусть и они видят, что их ждет.

Нахим в сомнении качал головой. Они проехали ворота, створки поспешно закрылись сзади. Пленных разбирали, уводили, майдан был заполнен криками, плачем, воплями радости и горя.

– Как скажет ребе, – ответил Нахим. – Ему виднее.

– Боишься, что скифы придут в ярость? А я думаю, что они устрашатся и отступят. Они только с виду грозные как звери!

Мальчишка принял у них коней. Нахим тяжело поднялся на крыльцо. Ступеньки недовольно поскрипывали под его тяжелыми шагами.

Он перешагнул порог покоев Соломона, замер в испуге. Ребе склонился над столом, а над ним во властной позе стояла высокая и прекрасная в своей хищной красоте тцарица скифов. Она была как демон ночи, пугающая, хищная, и когда ее твердый взор упал на Нахима, он согнулся будто от удара в живот.

– Что?.. – пролепетал он холодеющими губами. – О Яхве! Разве можно так пугать? Я уж подумал невесть что.

Соломон оторвался от карты, он водил пальцем, едва подслеповато не касаясь ее носом. Глаза его были красные как у старой, больной рыбы.

– Нахим, мальчик мой. – Голос его был усталый, но в нем звучала счастливая нотка. – Боги снова сохранили тебя и вернули нам. У нас высокий гость. Это – тцарица скифов. Судя по твоему виду, ты ее знаешь. Зовут ее… зовут ее… Исфирь!

Он нарочито тянул, а когда выпалил ее имя, Нахим в самом деле едва удержался на ногах. Вот почему она с черными как ночь волосами, вот почему ее стан тонок, нос как выточен, скулы приподняты гордо, а черные как маслины глаза блещут загадочным огнем!

– Исфирь… – повторил он зачарованно. – Но у нас не было женщины по имени Исфирь. Я ничего не понимаю, ребе!

Голос был молящий, Соломон кротко усмехнулся:

– Исфирь рассказала историю, полную радости и печали. Она из другого колена. Они бежали, спасаясь, как и мы, в неведомые земли. И они жили счастливо до недавнего времени. Увы, злые народы нахлынули как потоп, поглотили их племя, истребили. А Исфирь спас от гибели, ее готовились принести в жертву, как раз самый ненавистный для нас человек!

Нахим выдохнул обреченно:

– Князь Рус…

– Он. И теперь Исфирь – его верная жена. Странно было бы, если она была бы не верна человеку, который ее спас! И который ее никогда не обижал.

Нахим сел, повесил голову.

– Ты хочешь сказать, что она не сможет помочь своему народу? Но ведь закон разрешает обманывать всякого, кто не иудей? И преступать клятвы?

Соломон покосился на Исфирь:

– Гм… Гои – не люди, преступление перед ними – не преступление. Но ежели у них так сильны законы чести, то, значит, они подчиняются этим законам. Странным, диким, варварским, но – законам! А когда законам повинуются даже цари… или вожди, как у них, то это уже не разбойники. Или не совсем разбойники.

– Ребе! – воскликнул Нахим. – Но разве к ним можно относиться как к людям? Что гласит закон?

– Закон гласит иначе, – согласился Соломон. – Но мне кажется, что для нашего же блага будет лучше, если мы отнесемся к ним как к людям.

Скифская тцарица сидела на том конце стола, лицо ее было сурово и высокомерно. Быстро же мы, иудеи, подумал Нахим смятенно, перенимаем привычки чужих народов! Не в этом ли наша выживаемость?

– Да простит нас наша гостья, – повинился он. – Я не хочу обидеть скифов. Всяк видит их силу, всяк страшится мощи их рук, содрогается от звуков их громовых голосов. Даже их волхв знает дивные травы, что легко заживляют их страшные раны.

Она раздвинула в усмешке полные губы:

– Я это испытала на себе.

Тон ее говорил, что она принимает извинения Нахима, тем более что не отождествляет себя со скифами. Служанка неслышно скользнула под стенами, зажигая светильники. Только сейчас Ис поняла, что сидят уже в сумерках, а за окном на темно-синем небе зажигаются звезды.

Она вскочила:

– Мне пора.

В голосе ее было сожаление, Соломон развел руками:

– Да-да, надо ехать. Иначе твои люди явятся за тобой с оружием! И я их понимаю.

Она улыбнулась, приятно знать, что даже на такого старика ее красота действует ослепляюще, легко вышла из-за стола:

– Я буду приезжать еще.

– Ты сможешь? – спросил Нахим.

– Надеюсь. А почему так долго собираете наших пленных?

Ее глаза смотрели строго. Нахим отвел взор, а Соломон развел руками:

– Мы от страха, что вы с ходу возьмете и Новый Иерусалим, переправили этих троих как можно дальше. Там есть еще веси… не такие крупные, но в удобной излучине реки. Но сейчас пленных доставили, мне шепнули. Если хочешь, возьми с собой. Твой князь увидит, что ты ездила не зря.

Ис покачала головой:

– Лучше утром. Мне кажется, Рус хочет, чтобы их увидело все войско.

Ночь была темна, луна пряталась в облаках, но впереди на дороге виднелись яркие огни. Факелов было с десяток, и когда Ис поскакала туда, рассмотрела, что еще десятка два всадников держатся в тени, готовые к бою.

Рус выехал навстречу. В лице было облегчение, страх и нарастающий гнев.

– Почему так долго?

Она счастливо прижалась к его груди. Он невольно обнял, погладил по голове, и она чувствовала, как гнев уходит из его сердца. Потом он повернул коня, и они поехали, касаясь стремян друг друга. В черной ночи впереди неслись пылающие огни, покачивались вместе со скачущими лошадьми. Однако и позади Ис слышала мощные удары широких подков о дорогу.

Иногда в скачке она замечала в стороне блеснувшую искорку и догадывалась, что в дозоре затаились молодые воины. Старики и без наказа Руса смазывают наконечники копий грязью, чтобы не выдали блеском.

Впереди слышались голоса, он видел на звездном фоне, как мелькнет то один силуэт, то другой. Ночь – лучшее время для любви и набегов.

Два костра подсвечивали багровыми бликами стену шатра. Свет их достигал вершины, и казалось, что шатер постепенно переходит в темное беззвездное небо. От костра тянуло дымком и ароматом жареного мяса. Стражи пекли на широких плоских камнях узкие ломти, кто-то насадил на толстый прут ощипанную курицу, жарил на угольях.

Буська выскочил из темноты как бесенок:

– Все благополучно?

– Ты почему не спишь? – рыкнул Рус.

– А ты почему отвечаешь вопросом на вопрос, яки иудей поганый? – отпарировал Буська.

У костра засмеялись. Рус соскочил, помог спрыгнуть Ис, затем лишь бросил:

– А ты не отвечаешь вопросом на вопрос?

– А не ты первый начал?

Рус откинул полог, пропустил Ис внутрь шатра, а через плечо задал последний вопрос:

– Как думаешь, стоит ли брать на охоту того, кто препирается с князем?

Буська вспискнул и повалился возле костра, на ходу укрываясь шкурой, с жалобным воплем «Да сплю я, уже сплю! Без задних ног сплю». У костра снова захохотали, уже над бедным Буськой. Мальчишка обещает вырасти львом, уже сейчас спит прямо на земле, ест конину, испеченную на угольях, успевает напоить своего коня и коней старших дружинников, расседлать и отвести на луг.

Рус со вздохом сел на ложе:

– Сегодня был самый долгий день в моей жизни.

– Прости, – сказала она нежно, – я виновата… Опомнилась, когда уже небо потемнело. Но это мое племя… У нас, иудеев, родственные узы крепче, чем у всех народов. Да, это не мое племя, и… мое.

Он с натугой стянул сапоги, отшвырнул.

– Как это?

– У нас один бог, один язык, одни обычаи. Мы произошли от двух родных братьев, и не наша вина, что мы поселились вдали друг от друга.

Рус скептически хмыкнул:

– Разве родные братья не бьются друг с другом? Еще более люто, чем чужие?.. Разве народы, вышедшие от родных братьев Скифа, Гелона и Агафирса, не истребляли друг друга злее, чем чужие племена?.. Да ладно тебе, Ис! Ты же сама рассказывала, что твое племя в древности воевало насмерть с… как их?.. эламитами и ассирийцами, вашей кровной родней!

Он раскинул руки, рухнул на ложе. Она медленно стянула через голову платье, сквозь тонкую ткань видела, как он наблюдает, его твердые губы сами собой смягчаются, раздвигаются в стороны, вот уже блеснули белые ровные зубы…

Засмеявшись, уже рывком сбросила одежду, прыгнула к нему. Он вытянул руки, поймав на лету. У нее захватило дыхание, руки были крепкие и твердые, как корни дуба, все тело казалось искусно вырезанным из темного плотного дерева, обожженного солнцем, выглаженного ветрами.

После ухода скифской тцарицы Соломон и Нахим долго сидели молча. Наконец Нахим спросил тихо:

– Она в самом деле… иудейка? По облику – да, но наша женщина предана своему народу целиком и полностью. Она не усомнится принести в жертву гоя, если этого требуют интересы ее народа.

– Тебе кажется, она целиком на их стороне?

– Да, ребе.

Соломон покачал головой:

– Ей тяжелей, чем нам. А судьба ее племени намного горше. Как я понял, их племя постепенно теряло веру в Единого. А оттуда и забвение основ иудейства, размытость нравственных норм, несоблюдение закона… Нет, они не стали варварами! Но они отошли от наших законов, за что на них и обрушился гнев Яхве.

– Но она спаслась!

– Не думаю, – сказал Соломон задумчиво, – что она самая праведная.

– А что же?

– У Яхве могла быть иная цель.

Нахим жадно смотрел в мудрое лицо ребе.

– Какая?

Тот развел руками:

– Кто мы, чтобы спрашивать бога? Можем только догадываться. Но я полагаю, что Яхве спас ее лишь затем, чтобы она сыграла какую-то роль здесь.

– В нашем народе?

– В этой войне, – подчеркнул Соломон. – Яхве сделал ее тцарицей!

Нахим замер с открытым ртом.

– Ты хочешь сказать, что если Рус погибнет… или умрет иной смертью…

Соломон опустил усталые веки:

– Не знаю. Вряд ли племя, основанное на крови и насилии, признает вождем женщину. Да еще из чужого народа. Но… не знаю, не знаю! Многое зависит от нее, многое будет зависеть от нас.

Глава 11.

Гои не появлялись под стенами, их воинский стан был с той стороны града, и пятеро детей упросили родителей отпустить на реку за утками. Как раз стоит утиная трава; вода еще кишит червяками, жуками, букашками. Масляные зерна лежат прямо на воде, а в зарослях слышен шелест и хлопанье крыльев. Утки перед улетом в теплые края наедаются в запас, едят день и ночь, чтобы потом лететь без остановки.

Сперва в воду полезли девочки, отжимали уток на чистое место. Утки неспешно выплывали от шума, за каждой тянулся выводок утят, уже крупных, почти с мать, готовых вскоре полететь с матерью в теплые края. Когда утки оказались на чистой воде, послышался условный свист, и мальчишки поспешно начали бить уток длинными палками.

Исхак крикнул:

– Циля, одна утка спряталась у тебя за спиной!

Девочка обернулась:

– Где?

– Нырнула, я сам видел! На дне захватила клювом корень, чтоб не всплыть, ждет.

Девочка повернулась, пыталась вглядеться в мутную воду, но ил поднялся такой плотный, что рассмотреть удавалось не больше чем на палец в глубину. Она походила немного, спросила недоверчиво:

– Где ты видел?

– Правее!.. Теперь прямо!

Другие девочки поспешно собирали убитых и раненых уток, а Циля бесцельно бродила по мутной воде, морщилась от присосавшихся пиявок. Трава режет до крови, а пиявки присасываются сразу, хмелеют от детской крови.

– Да вон же она!

В двух шагах из воды осторожно высунулся кончик клюва, затем показалась головка. Утка посмотрела на девочку одним глазом, поспешно нырнула. Исхак заорал во весь голос:

– Скорее хватай!.. Эй, не успеешь! Она уже к другому корню перебралась…

Девочка звонко рассмеялась:

– Утки как люди! Есть глупые, есть хитрые, есть очень хитрые, а есть утки-иудеи!.. Пусть живет, она заслужила. Глупых сам бог велел бить, а умные…

Он тоже рассмеялся:

– Ладно, пусть. А мы соберем уток-акумов.

Дрожа от холода, они выбирались на берег. Кто спешно отжимал мокрую одежду, кто давил пиявок. Уток связали за шеи, а девочки тем временем разожгли костер, бросали целые охапки хвороста. Стена родного града рядом, но озябли так, что и в беге не согреешься, вода уже холоднющая, скоро вовсе придут морозы, река замерзнет с берегов, оставив только посередке тонкую полосу воды. А когда мороз ударит по-настоящему, то река исчезнет под толстым слоем льда.

– Пора возвращаться.

– Пора…

Они слазили в воду еще и еще, но уток в озере не убывало. Солнце опустилось за край земли, черные тени удлинились и слились в сплошные сумерки.

– Надо бежать, – сказал Исхак со вздохом. – Иначе ночь застанет в дороге.

Его младший брат поглядел на далекий град, на озеро, вздохнул по-взрослому:

– Надо бы… Родители наругаются. Но ребе говорил, что скоро еды не будет хватать! Скифы окружили Новый Иерусалим. Подводы уже не пропускают. Если бы мы остались здесь на ночь, по зорьке набили бы еще уток.

Циля со страхом посмотрела на темную воду:

– А оттуда ничего не вылезет?

– Что?

– Страшилы!

– Их здесь не осталось, – объяснил он покровительственно, как старший. – Наш Яхве истребил всех нечистых демонов. Не бойся.

– Да я и не боюсь, – ответила она очень серьезно. – Мне только очень страшно.

Исхак вытащил из сумки огниво, кремень, трут, а бересту тут же содрал с березки. Его братья вырыли ямку, натыкали вокруг веток, наложили камыша, чтобы отсвет костра чужие не увидели в ночи. Если даже в граде огонь боятся зажигать, будто скифы не знают, где их дома, то здесь надо таиться по-настоящему.

Мальчики наломали веток, набросали на разогретую костром землю. Легли рядышком, прижались друг к другу, чтобы не выпустить тепло. К утру промерзнут, но сейчас ночи еще не такие долгие, как зимой, а по зорьке можно снова бить глупых уток. Они и сейчас вон шлепают по воде дырявыми клювами, ловят и глотают все, что движется и шевелится. Утки спят совсем мало, кормятся всю ночь, утром будут толстые и жирные. В граде обрадуются…

Нахим едва умом не тронулся, когда дети не вернулись даже к ночи. Друзья успокаивали, как могли, дети могли наткнуться на конный отряд варваров, схоронились где-нибудь в камышах, прячутся, пережидают, но Нахим возразил:

– У скифов нюх как у собак, кем они и являются на самом деле. Они видят в темноте, как их родственники – совы и летучие мыши. Где бы дети ни схоронились, скифы их вытащат отовсюду.

– Но вовсе не обязательно, чтобы скифы проехали именно там…

– Но почему дети задержались?

– Да мало ли что могло задержать!

Нахим озлился:

– Это не ваши дети, потому так и говорите!

– Нахим!

Он опомнился, потер лоб:

– Прости. Но я места себе не найду. Будь что будет, а я пойду их искать.

– Ночью?

– Если я буду здесь метаться по комнате, разве они отыщутся быстрее?

Соломон сочувствующе промолчал, а Нахим выскочил из дома, едва не выбив двери.

Рус проснулся, когда еще только-только посветлела полоска неба на востоке. Неслышно высвободил руку, Ис спит крепко, тихонько оделся, с сапогами в руках выскользнул из шатра, обулся уже возле костра. Стражи посматривали понимающе. Один исчез в темноте, немного погодя вернулся с уже оседланным Ракшасом.

– Поехать с тобой, княже?

– Будьте здесь. Там ждет Сова.

Сова вылез из своего шатра раньше, когда конь князя простучал копытами перед входом. Воевода виновато развел руками, за князем не успеть, метнулся к коновязи. Трое заспанных дружинников готовили коней в дорогу, затягивали подпруги, вешали на седельные крюки арканы, колчаны со стрелами.

Внезапно со стороны сторожевых костров показался всадник на маленькой лохматой лошадке. Буська был одет тепло, за плечами торчал лук, на поясе висел меч.

– А ты куда собрался? – спросил Рус хмуро.

Буська удивился:

– Разве не ты говорил, что настоящий воин должен вставать рано?

– А ты настоящий?

– Настоящее не бывает, – заявил Буська гордо.

Дружинники рассмеялись. Рус отмахнулся:

– Езжай. Только я в твои годы предпочитал спать в такую рань.

Буська смолчал, но по его не по-детски серьезным глазам Рус понял, что потому его и поперли из дому. А кто рано встает, тот сам кого угодно выпрет за ворота.

Молча они выехали за пределы стана. Град еще спал, хотя на темных стенах горели красные огоньки. Русу даже почудился горьковатый запах дыма смолистых факелов.

– Проедем вдоль берега? – спросил Сова.

– Да. Там у нас самое слабое место. Если бы иудеи догадались сделать вылазку, они бы успели перебить наш обоз. Или хотя бы часть.

– Я уже сказал Корниле, – быстро сообщил Сова, – чтобы оттянулся назад.

– И что он сказал?

– Что волхвы должны находиться в средних рядах.

– Дурень. Хоть и храбрый.

Дальше ехали молча, кони неслышно ступали по мокрой от росы траве. Дальше пошла вовсе вода, хоть и по щиколотку, но плеск был слышен в утренней тиши далеко. Не сговариваясь, разом повернули коней и поехали по берегу выше.

Со стороны иудеев была стена предрассветного тумана. В нем тонули как звуки, так и берег, кусты, редкие деревья. Рус всматривался и вслушивался до рези в глазах и ушах. Он точно попытался бы ударить с этой стороны, потому ждал и от иудеев, пытался предугадать каждое движение, а если они так и не выступили с этой стороны, то явно какая-то иная хитрость, еще более изощренная, ведь он – молодой князь, не все воинские хитрости и уловки знает.

Сова и трое всадников растянулись в широкую цепь, ехали шагом. Рус выдвинулся вперед, он же первый услышал подозрительный шум, плеск. Он прислушался, но плеск оборвался, как обрезанный ножом. Затем послышался уже ближе. Рус видел, как застыли Сова и его люди, будто вбитые в землю колья. Даже кони застыли, ухом не прянут.

Плеск послышался ближе. Из тумана вынырнула сгорбленная фигура человека. Одежда на нем блестела. Он брел как можно тише, часто останавливался, всматривался в мокрую землю, примятые стебли.

Рус прыгнул прямо с коня. Человек не понял, что обрушилось ему на плечи, но огромная ладонь уже зажала рот, а в следующее мгновение он рухнул под чудовищной тяжестью в жидкую грязь лицом.

Подержав трепыхающуюся жертву для верности, Рус приподнял, встряхнул. На него смотрела грязевая маска. Человек задыхался, наглотавшись вонючего ила. Глаза были выпучены от ужаса. Рус сказал злорадно:

– Попалась, ворона!.. Я ж говорил, оттуда попрут лазутчики!

Он швырнул его в руки дружинников. Пленнику скрутили за спиной руки. Сова всмотрелся:

– Э, да это тот, которого мы однажды уже захватывали! А потом он еще руководил обороной града!

– Где мы потеряли восьмерых? – спросил Рус хищно.

– Он. Еще и показывал нам вослед такое… Не при детях будет сказано.

Буська обиделся:

– Я не дитя, а отрок!

– Дозволь, княже, – попросил Сова, – я его тут же порешу?

Он толкнул пленника, тот рухнул на колени. Дружинник подошел с топором, примерился деловито, коснувшись лезвием топора склоненной шеи – худой, тонкой, грязной. Пленник покорно нагнул голову. На шее из пореза выступила полоска крови.

– Сейчас зарубишь, – пообещал Рус. – Эй, ты, тварь дрожащая, что успел выведать о нашем войске?

Пленник, поняв, что обращаются к нему, осторожно приподнял голову. Глаза смотрели исподлобья, недоверчиво. В лице была покорная обреченность.

– Яхве, – сказал он, – в твои руки вручаю жизнь мою. Суди строго, но суди справедливо… А тебе, князь скифов, разве не важно, что я отвечу? Ты все равно меня убьешь. Как убил многих моих родственников, как убил жену и брата, как убивал моих соплеменников.

Рус прорычал угрожающе:

– Они убиты по закону и праву войны! А ты ответствуй, когда спрашивает князь. Иначе умрешь не просто без головы, а сперва потеряешь ногти, зубы, кожу, тебе перебьют все кости, бросят в грязь, а умирать будешь много дней, пока тебя заживо не сожрут пиявки и болотные черви!

Даже под маской грязи было видно, как побледнел пленник. Голос его задрожал.

– Я не лазутничал!

– Все говорят, – усмехнулся Сова. Он ударил в ухо, тот рухнул на бок. Грязь плеснула на ноги коня, тот брезгливо отодвинулся. – Вставай и стой ровно, а то втопчу целиком.

Пленник, шатаясь, поспешно поднялся. Из разбитого уха текла кровь. Сова сказал почти ласково:

– И чем же ты занимался? Пугал уток?

– Искал… – прошептал пленник.

– Что искал?

– Детей искал.

Дружинники захохотали. Усмехнулся и Рус. Слишком нелепый был ответ перепуганного насмерть иудея, который не понимал, что лепечет.

– Детей? – удивился Сова. – Ах, детей… Я-то, дурень, думал, что детей ищут в другом месте… ха-ха!.. Хотя бы в капусте. А иудеи, значит, своих детей находят в грязи?

Дружинники весело заржали. Иудей стоял в грязи маленький и жалкий, с него текла грязь, глаза из-под грязи на лице смотрели затравленно и вместе с тем заискивающе.

– Они ушли вчера днем, – сказал он торопливо. – Не бейте меня!.. Я говорю правду. Ушли бить уток, а вечером не вернулись. Я бросился на поиски.

Рус посмотрел на алый рассвет. Вспыхнуло новое облачко, а небосвод алел огненно, как распустившийся маков цвет.

– Быстро ты сюда добрался.

– Я ушел ночью, – торопливо сказал пленник, он понял, что имел в виду грозный князь. – Всю ночь бродил по берегу, искал. Как я боялся, могли услышать скифы… ваши дозорные, потому ходил сам.

Рус оскалил зубы в злой усмешке:

– Врешь. Все слишком нелепо. Без факела в полной тьме? Даже луны нет, одни тучи. И не кричать? Как же ты надеялся их отыскать? На ощупь?

Дружинники посмеивались. Вранье запутавшегося иудея было видно и слепому. А тот, затравленно оглядываясь, сказал безнадежно:

– Да, глупо. Но что мне оставалось делать? Я все равно не мог спать. Не мог даже лежать в теплой постели, когда дети… когда не знаю, что с ними и где они.

Рус сдержал готовый сорваться с языка наказ Сове срубить голову лазутчику и ехать дальше. Подумал, покачал головой. Если бы потерялся Буська, к которому так привык, даже привязался сердцем, он бы тоже места себе не находил. Надо будет присматривать за ним получше.

– Веревку на шею, – распорядился он, – и пусть бежит следом. Упадет… что ж, он сам хотел попасть к своему богу.

Сова, скаля зубы, набросил петлю и затянул на горле потуже, так что лицо Нахима посинело. Другой конец прикрепил к седлу, лихо вспрыгнул на коня:

– Готово!

Разбрызгивая воду, они понеслись по берегу навстречу алому рассвету, похожему на стыдливый румянец на щеках молоденькой девушки.

Воздух был свеж и чист, от реки тянуло холодом. Слева туман начал рваться на куски, сбиваться в белесые валы, их катило к реке, остальные рассеивались, дробились, поднимались выше, где исчезли бесследно. Лишь над рекой туман еще стоял стеной, чуть-чуть приподнявшись от воды, так и завис в неустойчивом равновесии.

Буська все норовил вылезти вперед, но двое дружинников по немому наказу князя следили, прикрывали собой, буде из кустов грянет недруг или свистнет стрела. Сзади Рус слышал хрипы, шлепанье ног по грязи, потом пошла сухая земля. Ехали то рысью, то переходили на шаг, остерегаясь нестись сломя голову в чужой земле, где могут быть ловушки и засады.

Оглянувшись, Рус понял, что только это еще и спасло пленника от удушья. Он бежал с петлей на шее за конем Совы, его раскачивало, он хрипел, задыхался, но у него не хватало мужества руса пасть на землю и заставить себя помереть, не дать врагу глумиться напоследок.

Рус с презрением отвернулся, с таким жалким народом и воевать-то противно, и в это время впереди раздался удивленный возглас. Один из передних дружинников натянул удила, конь встал как вкопанный. Дружинник указал рукой в сторону крутого берега.

Там, под раскидистым явором, лежали на куче хвороста пятеро детей. Озябшие, они скорчились в три погибели, прижимались друг к другу, вздрагивали, видно было, как младшая девочка трясется от холода, хотя ее обхватывал, прижимая к животу, мальчик постарше.

Рядом на дереве были подвешены связанные за шеи тушки уток. Три связки, в каждой по десять уток. Рус слышал, как уважительно присвистнул дружинник. Он тоже понял, почему дети решились заночевать. В камышах уже возятся утки, шлепают дырявыми клювами, пропуская воду.

Сова подъехал ближе. Пленник, шатаясь, вышел из-за его коня. Струи пота текли по лицу, смыли грязь, теперь было видно, что измучен до крайности, глаза почти не видят, но когда дружинник тупым концом копья ткнул крайнего мальчишку в ребра, он прохрипел:

– Это же дети…

– Это дети врага, – бросил Сова холодно. – А вырастут, будут убивать наших детей.

Мальчишка испуганно открыл глаза, зашевелился. Увидев нависших над ними всадников, испуганно вскрикнул. Начали просыпаться другие дети. Девочка, бледная и заплаканная, широко распахнула глаза:

– Папа!

Ее трясло от холода так, что бросало из стороны в сторону. Она вздрагивала, дергала головой, лязгала зубами, словно ударялась подбородком о стол.

Нахим криво улыбнулся. Девочка уткнулась ему в грудь, удивилась, что руки отца связаны, прижалась все равно, от отца шел жар сильно разогретого тела. Другие дети приподнимались, терли глаза. Еще двое подбежали к связанному пленнику. Другие встали и смотрели исподлобья, уже все поняв. Осознание своей участи было видно в детских лицах.

Рус поморщился. Дети ревут – понятно, но чтоб взрослый так обливался слезами… Стыд, позор всему племени мужскому. Надо зарубить поскорее, чтобы не позорил род мужчин.

– Эй, – сказал он, – это твои дети?

Нахим, плача, наклонился к детям, те обхватывали его за шею, плакали, ревели в три ручья. Сова заехал сзади, вытащил нож. Прицелился, закусив губу, словно прикидывал, с кого начать, коротко и сильно взмахнул рукой.

Лезвие блеснуло в первых лучах утреннего солнца. Нахим дернулся, боль была короткая, выпрямился, его сведенные назад плечи вернулись в прежнее положение, он обхватил руками детей и только сейчас понял, что свирепый скиф перерезал веревку на руках.

Теперь он обнял уже троих, не разбирая, где свои, где соседские, вместе с ними обливался слезами. Но если он плакал молча, то дети ревели громко, слезы брызгали крупными жемчужинами, бежали по щекам, а дальше на землю.

Рус крикнул зло:

– Слушай меня, враг!.. Ты не был лазутчиком, значит, мы не в силах тебя сейчас убить, как бы этого ни хотелось. Но сегодня будет бой, и я очень надеюсь, что встречу тебя. И разрублю тебя с наслаждением до пояса, дабы небо увидело твои поганые внутренности!

Он повернул коня. Нахим с замершим дыханием смотрел на лоснящийся круп жеребца, который тоже, казалось, выражал презрение ненавистному иудею. Но круп этот начал удаляться, другие скифы тоже повернули коней и поехали дальше вдоль берега, и Нахим все никак не мог поверить, что его, злейшего врага, все же не убили! Он был в их руках, но его не убили.

Лишь один скиф, совсем ребенок, задержал коня. Его синие глаза придирчиво и с жадным любопытством обшаривали уток. Он кивнул Исхаку, спросил высоким детским голосом:

– Тебя как зовут?

Исхак с трудом понял, торопливо сглотнул слезы:

– Исхак, сын Нахима…

– Хорошо уток бьешь, Исхак, сын Нахима!

Он поднял коня на дыбы, красуясь могучим животным, конь яростно завизжал и страшно замолотил по воздуху копытами, где блестели железные подковы, так на двух задних мальчишка и развернул его, а когда конь опустился на все четыре, то сорвался с места как выброшенный из пращи булыжник.

Дети со всех сторон хватались за одежду Нахима. Голоса их были тоненькие, как у лесных птичек.

– Папа!.. Папа, что это было?

– Папа, ты был у чужих?

– Папа, нас отпустили?

Он обнял их всех, потом, чувствуя, что ноги не держат, опустился на землю. Дети сгрудились вокруг, подошли и Зяма с Гершелем, смотрели серьезно и печально.

Нахим прошептал:

– Я сам еще не понимаю, что произошло… У них какие-то правила войны, отличные от наших… Но сейчас быстро берите уток, возвращаемся!

Гершель оглянулся на камыши, где призывно крякали утки, ради них и остались, самое время продолжить избиение уток-акумов, но посмотрел на избитого Нахима, заторопился:

– Мы быстро! Может быть, послать Зяму в град за конем?

– Я смогу идти, – прошептал Нахим. Он ощутил, что горло еще перехвачено, он может только шептать, хотя волосяную петлю скифы забрали с собой. – Дети мои…

Глава 12.

Со стороны леса несся конь, закидывая в сторону ноги. Голова всадника была едва видна из-за трепещущей гривы, Рус узнал Буську. По телу прошла дрожь, внутри дрогнула туго натянутая жилка, со звоном оборвалась.

Буська остановил коня так резко, что тот пропахал четыре глубокие борозды, сел на круп. Тонкий голос резанул по ушам:

– Княже!

– Что стряслось? – рявкнул Рус. – Что с… Ис?

Сам ощутил нелепость вопроса, ибо в первую очередь беспокоится всегда за нее, хотя и так упрятал в середину стана и приставил к ней двух дюжих парней, чтобы берегли пуще зеницы ока.

– Баюн! – вскричал Буська отчаянно. Слезы брызнули из чистых детских глаз. – Баюн!

– Что с ним?

Буська всхлипнул, две крупные слезинки выкатились, поползли по щекам. Заблестели мокрые дорожки, а капли повисли на подбородке.

– Убит!

– Баюн? – переспросил Рус, не веря.

– Да, погиб.

– Совсем? – переспросил Рус. Озлился на себя, вопрос глуп, зарычал: – Кто его убил? С кем-то подрался по пьянке?

Буська опасливо подал коня в сторону. Лицо князя было перекошено от ярости.

– Иудеи, – крикнул Буська, конь под ним пошел боком, косясь на злого человека. – Того, который завалил Баюна, схватили! Хотят забить…

Рус взмахом призвал дружинника с конем. Седло протестующе скрипнуло, конь даже присел, Рус всегда запрыгивал с разгона, приподнялся на стременах, со стороны леса виднелись всадники. Кони под ними плясали, а в середке виднелись люди.

Кони сорвались в галоп. Встречный ветер стал таким плотным, что срывал безрукавку, выдавливал глаза. Буська быстро отстал, а Рус подскакал к всадникам, сам вне себя от горя и ярости. Сам не понял, почему гибель Баюна привела в такое бешенство, раньше Баюна недолюбливал.

Сова был уже здесь, его слушали хмуро, но почтительно. В кругу лежали в лужах крови двое иудеев, а третьего толкнули навстречу подъехавшему князю. Иудей, со связанными за спиной руками, избитый, повалился лицом в пыль, но с двух сторон кольнули копьями, и он с трудом поднялся на ноги. Здесь же был и Корнило, Рус видел, как он зло ткнул поверженного носком сапога.

Сова оглянулся на подскакавших всадников, махнул рукой, отвернулся. Двое уже подняли залитого кровью Баюна, из него хлестало как из пробитого стрелами бурдюка с красным вином, угрюмо прилаживали поперек седла его верного коня. Сова указал на распростертого на земле:

– Этот сумел.

Голос его был полон отвращения.

Рус рассматривал захваченного с изумлением и гневом. Иудей был на полголовы ниже самого низкорослого из русов, узок в плечах, грудь плоская как доска, а руки хоть и длинные, но тонкие, перевитые сухожилиями, но не мускулами. Он не выглядел воином, а в лице не было привычной бойцам гордости, надменности или вызова.

– Этот? – спросил Рус.

– Он самый, – подтвердил Сова несчастливо.

Рус вскрикнул гневно:

– Не может быть… Это человек, который убил Баюна?

– Он, княже, – ответил Сова.

– Ударил в спину? – допытывался Рус. – Какая-то хитрость?

– Нет, княже.

– Но как он мог? Баюн и с боевым топором управлялся не хуже, чем с бандурой или трембитой!

Сова зло ударил пленника по лицу. Тот рухнул как подкошенный, поднимался долго, с трудом. Из разбитых губ бежала струйка крови. Он слизывал, жалко моргал.

– Кто ты есть? – спросил Рус. Он чувствовал, как в груди вместе с яростью закипает и горечь. – Кто ты, тварь дрожащая, что сумел убить одного из наших лучших людей? Да что там… нашего лучшего из людей!

Корнило перевел, иудей ответил жалким, дрожащим голосом. Корнило спросил еще, повернулся к князю:

– Его зовут Исайя. Его работа – охранять посевы. На здешние поля нападают огромные стада свиней.

Он скривил губы, качал головой. Рус грозно сдвинул брови. Голос стал хриплым и страшным:

– Что? Он хочет сказать, что мы свиньи?

Корнило поклонился:

– Прости, княже. Я смеюсь их дурости. Ведь они не едят свинину. Им бог не велит. А убитых свиней бросают собакам. Стада здесь агромадные! Да ты сам видел, какие тут вепри! Такой секач кого хошь собьет с ног, боевого коня распорет клыками как щенка. Ежели этот наловчился с ними драться, то он чего-то стоит.

Рус сказал зло:

– И кабанов бьет явно подлостью да хитростью, а не грудь в грудь!.. Что ж, за его отвагу ему и плата. Распять на виду у всего града! Пусть там смотрят, страшатся.

Сова поддакнул:

– Иудеи – подлый народ. За жизнь цепляются, как будто жизнь – самое дорогое, что есть у человека! Для них это будет зрелище! Такие вопли пойдут на стенах… Спать не дадут моим вартовым, а это уже хорошо.

Иудея подхватили, поволокли с холма. Ноги уже загребали землю, пропахивая слабые борозды. Рус крикнул вдогонку:

– Только распять так, чтобы не издох сразу! Пусть пару дней помучается.

Сова покачал головой:

– Народ хлипкий. Вряд ли долго протянет. Но кишки стоит выпустить еще у живого. Чтоб их собаки тащили, а он смотрел сверху с перекладины и выл…

В молчании наблюдали, как вдали у обочины дороги выкопали яму. Место выбрали в полете стрелы от ворот града. Чтоб видели хорошо, но дотянуться не сумели. Охочие мигом притащили две сосенки, срубили ветви, меньшую прибили поперек комля большей, поставили в яму перекладиной вверх, засыпали землей, старательно насыпали в яму даже мелких камней для устойчивости, будто столбу стоять, пока не сгниет.

Сгорбленная фигурка иудея стояла на коленях. Он качался взад-вперед, стукался лбом в землю. Русы заканчивали столб, утаптывали землю. Иудея подняли, связали ноги, а веревку на руках, напротив, разрезали, распинать надо с раскинутыми руками.

Рус повернулся к Сове:

– Ты все пути к граду перекрыл?

– Мышь не проскользнет!

– Уверен?

– Голову закладываю.

– Смотри, потеряешь, – пригрозил Рус зловеще. – Если кто из града пробежит – пусть, но нельзя, чтобы туда прошла хоть одна подвода с едой.

– Мышь не проскользнет, – поклялся Сова снова. – Мои дозорные несут службу и ночью.

– Твои люди рассыпались по весям, – уличил Рус. – Грабят да насилуют. Их можно перебить, как кроликов, поодиночке. Наше счастье, что иудеи трусы и воевать не умеют вовсе.

– Здесь людей довольно…

Он умолк, смотрел на дорогу. От кучки воинов отделился мальчишка, Рус узнал Буську, тот вскочил на коня, понесся в их сторону. Конь мчался как птица, но когда взлетел на холм, дышал тяжело, поводил по сторонам налитыми кровью глазами. Буська закричал возбужденно:

– Княже! Пленный иудей молит отпустить его попрощаться с родней. У него куча детей, семья, престарелые родители. Он клянется, что вернется!

Рус засмеялся, сзади захохотал Сова.

– А мешок золота он не запросил?

– Нет, – ответил Буська растерянно.

– Зря, – сказал Рус серьезно. – Мог бы запросить. Почему нет? Обманул доверчивых дураков, сам ушел да еще и золото унес. Ха-ха! Передай, чтобы распяли повыше. Пусть собаки только пальцы отгрызут, ежели допрыгнут. А для них можно ему пузо распороть и кишки выпустить, как Сова советует. Но не все, а по одной! Чтоб псы дрались, вытаскивая все больше и больше…

Буська повернул коня, но Сова неожиданно крикнул:

– Погоди!.. Княже, а что, если в самом деле отпустить?

– Ты рехнулся?

– А ты послушай. Отпустить с условием, что кого-то доставит на свое место. Другого иудейчика. Нам же все одно, кого распять. Одним иудеем меньше: хоть мелочь, а приятно. Но тут нам будет над чем посмеяться. Все наше войско помрет от хохота!

Рус поинтересовался настороженно:

– Что придумал?

– А ты подумай, как он будет искать себе замену! Все иудеи ведь понимают, что он не вернется. Кто ж из них вернулся бы на верную смерть? Да еще на такую?

– Это понятно, – сказал Рус. – Но в чем твоя хитрость?

Сказал, и тут же понимание пришло в голову. Сова, наблюдая за князем, сказал довольно:

– Дошло? Он не сможет найти замену, а наши лишний раз увидят, какой это подлейший народ. Без чести и совести, без дружбы. У них в самом деле своя жалкая жизнь – это самое ценное. Ты можешь себе представить иудея, чтобы тот покончил с собой, смывая пятно на чести, или даже для того, чтобы не попасть в плен? Нет, каждый цепляется за свою жалкую жизнь! Идут в плен, готовы дерьмо наше есть, но только бы уцелеть!

Рус в задумчивости покачал головой. После паузы сказал Буське, который в растерянности смотрел то на него, то на грозного воеводу:

– Так и передай. Ежели до заката солнца отыщет человека, который постоит у столба заместо него, то он волен идти в град и быть там до рассвета. На рассвете, когда вернется, мы того отпустим, а его казним.

Сова заметил:

– На рассвете?

– На закате, – поправился Рус. – Пусть для прощания ночь и целый день. Вернуться должен до заката. В тот момент, когда погаснет последний луч солнца, разопнут того, кто окажется у столба.

Буська повернул коня, гикнул и вихрем понесся вниз по склону холма. Сова смотрел вслед одобрительно, мальчишка растет молодым орленком. Рус покачивал головой, но Сова показал ему оттопыренный кверху палец. Рус нахмурился, но выглядел польщенным. Буська доводился ему дальней родней, Рус даже не помнил кем.

Всадник подскакал к группке, окружившей пленника. Тот упал на колени, воздел руки к небу. Рано молишься, подумал Рус злорадно. Посмотрим, как будешь искать себе замену. Жалкий народ, который так цепляется за жизнь! Когда эта жизнь была ценнее для мужчины, чем честь?

Съезжая с холма, он видел, как пленнику связали руки и надели на шею веревку. Так и повели к стене, а там иудей что-то выкрикивал, вздымал руки, потрясал, указывал на солнце.

Рус тоже поглядел на склоняющееся к закату светило. До захода еще далеко, но ежели не отыщет до захода, его разопнут с последним лучом. Кричи, иудей, кричи!

– Что-то случилось, – сказал Сова встревоженно.

Он поспешно начал спускаться с холма. На Руса не смотрел, спина сгорбилась. Рус рассерженно хлестнул Ракшаса, и оскорбленный жеребец понес так, что в мгновение ока обогнал коня Совы.

Возле иудея стояли еще двое, спорили между собой. На конский топот в испуге оглянулись, попятились. Лица были бледные, губы дрожали от ужаса. Рус крикнул зло:

– Что случилось?

Исайя упал на колени:

– Смилуйся, великий царь! Ты обещал отпустить меня попрощаться с моими детьми и престарелыми родителями, ежели я найду себе замену.

– И ты нашел? – спросил Рус грозно, хотя уже догадывался, глядя на двух перепуганных насмерть иудеев.

– Да, великий царь!

– Кто из них?

– Выбери сам. Они спорят.

Рус не ответил, оглянулся на Сову. Тот подъехал, но приближаться не стал, держался среди своих дружинников, прятался от княжеского гнева.

– Вы оба готовы его заменить? – спросил Рус.

Иудеи упали на колени, залопотали. Корнило перевел:

– Они считают, что делают богоугодное дело. Помочь соплеменнику – их долг.

– А вы знаете, – сказал Рус с нажимом, – что ежели он не вернется вовремя… до завтрашнего захода солнца, то вас казнят?

Иудеи оба часто закивали. Сова попятился. Рус покачал головой:

– Вы поступаете благородно. И с моей стороны будет неблагородно не поверить Исайе просто на слово. Итак, ты даешь слово, что вернешься сюда завтра вечером до захода солнца, чтобы быть распятым на этом кресте?.. Тогда я отпущу тебя без залога.

Наступило мертвое молчание. Русы окружили иудеев плотной толпой, ловили каждое слово князя и его пленника. Исайя смотрел недоверчиво. Надежда, сомнение и страх попеременно сменялись на его изумленном лице с запекшейся коркой крови.

– Я даю… слово, – сказал он с запинкой.

– Что вернешься вечером? – переспросил князь.

– Да, – ответил Исайя через Корнилу, – я вернусь до захода солнца, чтобы быть распятым на этом кресте.

Рус вскинул руки. Голос его был зычным, как раскаты грома.

– Все слышали?

В ответ прогремело мощное:

– Все…

– Слышали!..

– Каждое слово!

Рус кивнул Исайе и двум иудеям:

– Идите. И помните, что он сказал.

Воины расступились, трое иудеев медленно, все еще не ­веря варварам, ожидая неведомый подвох, пошли по направлению к воротам. Рус знаком велел своим людям отстать, и когда трое подошли к воротам, там чуть-чуть приоткрыли створку, впустили и тут же захлопнули. Слышно было, как торопливо стучат запоры, в землю вбивают колья, подпирая ворота.

Рус погрозил Сове:

– Понял?

Сова сказал виновато:

– Но теперь уж точно не вернется.

– Да.

Сова покачал головой:

– Ты этого и хотел?

– Догадайся сам. Что нам потеря одного пленника? Зато мы разом опозорим все их племя. Пусть иудеи считают это своей доблестью, но наши воины станут презирать их еще больше. И убивать будут без жалости, будь это мужчина, женщина, старик или ребенок.

Сова сказал уважительно:

– Ты быстро понял, как лучше. Я соображаю медленнее.

– Быстрее еще не значит – лучше, – проворчал Рус, но Сова видел, что молодой князь польщен похвалой опытного воеводы.

В Новом Иерусалиме возвращение Исайи было встречено как чудо. Не так дивно, что Иона вышел цел и невредим из пасти левиафана, как избавление иудея, убившего могучего скифа, из рук разъяренных варваров. Прямо от ворот его подхватили на руки, понесли, выкрикивая боевые кличи, которые странно перемешивались с хвалой господу за чудесное избавление из рук страшного народа Гога.

Соломон вышел на крыльцо, когда ликующая толпа приблизилась к его дому. Он поднял руки, кличи стали стихать. Исайю с рук на руки передали ближе, поставили на крыльцо.

Избитый, с засохшей коркой крови на шее, он счастливо улыбался. Глаза блестели жизнью, он стал словно бы выше ростом, на лице была уверенность и, что опечалило Соломона, готовность снова взяться за так оправдавшее себя оружие.

– Заходи, сын мой, – сказал Соломон тепло, – твоим родным сейчас скажут, что ты жив и здоров. Ты скоро с ними увидишься, а сейчас для города жизненно важно знать, что делается у скифов.

Исайя посерьезнел, но поднялся на крыльцо все с теми же победно расправленными плечами. Обернулся к толпе, помахал рукой, та взорвалась радостным ревом, воплями радости и слез. Еще раз поклонился, вслед за Соломоном вошел в темный коридор.

Служанка быстро поставила на стол снедь, Соломон кивнул Исайе приглашающе, молча и терпеливо ждал, пока изголодавшийся охотник насыщался.

– Прости, – пробубнил Исайя с набитым ртом, – но у меня в самом деле крошки во рту не было!

– Я понимаю, сын мой. Ешь, не смущайся. Потом поговорим.

Исайя ел быстро, движения были отточенные, верные, в нем жила и действовала сила хищного зверя. Кто с кем общается, подумал Соломон печально, тот от того и набирается.

– Поведай неспешно, – сказал он, когда Исайя отодвинул пустое блюдо и взялся за кувшин с молоком, – как тебе удалось уцелеть? Я слышал, тебя захватили в плен прямо над телом убитого тобой скифа?

Исайя зябко передернул плечами:

– То был настоящий сын Гога!.. Другим говорить не следует, но тебе скажу правду: я просто чудом с ним справился. Он был впятеро сильнее меня, так же быстр, намного выносливее и к тому же умелее в схватках.

– Но как же победил ты, а не он?

– Скиф не ожидал вообще отпора. Он привык побивать наших десятками… или привык, что другие побивают. Также мне показалось, что он давно не брал в руки оружие.

Соломон побледнел:

– Ты убил служителя культа?

– Нет, – ответил Исайя. Он покачал головой. – Нет. Но его назвали при мне певцом. Возможно, он давно сменил боевой топор на бубен или что у них там, потому я и одолел. Другим я этого не высказываю, но тебе признаюсь: я испуган и сейчас. Когда вспомню, как я был близок к смерти, колени подгибаются.

Соломон сказал успокаивающе:

– Разве дикие кабаны не опасны? Но ты их убивал.

– Это другое дело, – возразил Исайя нервно. – Кабаны не обучены воинским ударам. Они все бросаются одинаково. Мне достаточно было выучить три движения, хорошо выучить, и я всякий раз убивал кабанов наверняка, хотя их страшные клыки проносились на расстоянии волоска от моей груди. Но этот скиф…

Он снова передернул плечами, жадно пил теплое парное молоко. Кадык часто дергался, капли побежали по подбородку. Соломон выждал, спросил тихо:

– Они отпустили тебя на каких-то условиях?

Исайя отмахнулся:

– Дурни. Взяли клятву.

– Какую?

– Что я вернусь завтра вечером, – он засмеялся, – и они меня разопнут перед воротами нашего града.

Соломон вздрогнул, покачал головой. Конечно же, возвращение к скифам немыслимо. К счастью, господь освободил свой народ от верности клятвам перед неиудеями.

Глава 13.

Жена и дети с радостным воплем бросились на шею. Исайя распахнул руки, стараясь обхватить их разом, дети повисли на нем, верещали и лезли как на дерево, а он хватал, жадно целовал в макушки, тискал, снова целовал, наслаждаясь детскими запахами, самыми чистыми на свете.

Жена с мокрым от слез лицом несмело улыбнулась:

– Я слышала, что тебя схватили… Мы чуть не умерли!

– Все прошло, – сказал он торопливо, – все кончилось.

Она прижалась к нему, теплая и покорная, беззащитная, как овца, которой он был всегда опорой и поддержкой. У него защемило сердце от жалости. Как ребенка поцеловал в голову, обнял и повел внутрь дома.

– Все кончилось, – повторил он снова. – Забудь эти страхи, эти ужасы.

В раскрытое окно донесся едва слышный треск. В черноте ночи далеко за стенами града зловеще разгоралось зарево. Это был не закат, и у Исайи тоскливо сжалось сердце.

Дети еще висли на нем, цеплялись за руки, за одежду. Из соседних домов собралась многочисленная родня, приковыляли даже древние старики. Он заметил, что смотрят как на вырвавшегося прямо из ада.

– Исайя, – попросил кто-то, – неужто не расскажешь, как это было?

– Исайя, – поддержал другой, – расскажи нам!

– Расскажи!

Жена исчезла, вместе с другими женщинами в соседней комнате быстро приготовили на стол, принесли на широких блюдах, поставили перед гостями. Исайя некоторое время насыщался, у Соломона только перекусил, живот за это время короткого плена подвело, а горло пересохло, как песок в стране предков под жарким солнцем.

– Их можно побеждать, – сказал он наконец, – но только если застать врасплох… Я победил потому, что громадный рус не ожидал от меня отпора. Запомните, пока это единственное их слабое место.

Гости зашумели:

– Найдем и другие!

– Гои – тупые как скот. Но и скот бывает опасен, как тот же разъяренный бык! Однако даже дети наши управляют быками.

– Исайя, ты первый, кто оказал им отпор! Но не последний.

И лишь старый мудрый Иешуа спросил старческим, скрипучим голосом:

– Как тебе удалось уйти?

– Разве не знаете? – удивился Исайя. – Я выпросил у русов сутки, чтобы попрощаться с семьей и детьми, привести дела в порядок, раздать долги. Вместо меня в залог явились мои друзья Борух и Ламех, но русы по дурости лишь взяли с меня клятву, что я вернусь завтра до захода солнца, и они тогда меня разопнут!

За столом раздался хохот. Смеялись все, толкали друг друга и показывали знаками, какие тупые эти гои, от смеха говорить не могли, тряслись как кисель, в бессилии сползали под стол, даже Иешуа зашелся старчески дробным смешком, лицо жалобно кривилось, взглядом умолял не смешить его, а то помрет от хохота, весь покраснел, наконец тоже откинулся на резную спинку стула и медленно сполз под стол.

– Верне..шь…ся? – простонал весь багровый от хохота его двоюродный брат Каин. – Прямо так в их руки?.. Ха-ха! Сам?

– А они там стоят, – надрывался от смеха другой, – с тупыми мордами, ждут!

– Ха-ха! Так бы им до конца света стоять, гоям проклятым!

Исайя поднял руки, с улыбкой призывая к тишине. Он видел по счастливым лицам, что за долгие дни войны это был едва ли не первый день, который обошелся для иудеев благополучно. Но было ощущение, что отныне этих благополучных дней будет больше.

– Спасибо вам, – поблагодарил он, – спасибо, что пришли, что рады мне!

Гости постепенно покидали места за столом, расходились, ласково касаясь его на прощание. Когда Исайя остался за столом один, он позвал жену:

– Мария! Мне кажется, что я не видел тебя вечность.

Она села рядышком, прижалась теплым мягким плечом.

– Говорят, что в такие моменты вспоминается вся жизнь…

Он вздрогнул:

– Да уж… Но я ни о чем таком не думал. Мне только страшно было, что никогда-никогда больше не увижу тебя, не увижу детей. И такая печаль овладела моим сердцем!

Она поцеловала его, выскользнула в другую половину дома. Он слышал, как она стелила постели, взбивала подушки. Дети пришли пожелать доброй ночи, поцеловали сонными губами, ушли, смешные в длинных детских рубашках.

Исайя, счастливо улыбаясь, поднялся, раскинул руки. Он дома! И никакие силы не заставят его покинуть родные стены.

Она слышала, как он бормочет во сне, дергается, на лице появляется то страх, то безмерное удивление. Она потихоньку дула в лицо, отгоняя плохие сны, и выражение лица менялось, складки на лбу разглаживались.

А Исайя, крохотный и трепещущий, боязливо внимал огромному огненному облаку, что внезапно воспламенилось в небе. От него пошел яркий оранжевый свет, но вокруг была черная страшная ночь без звезд, и Исайя с ужасом понимал, что еще не наступил день творения. И Великий Творец говорил с ним, Исайей, но слова его были столь велики и значимы, что он не мог их понять, а только ужасался их огромности и величию, а душа стискивалась тоской, ибо только Моисею было дано понять и записать Откровение…

А затем он куда-то брел во тьме, внезапно воспламенился куст, и Исайя понял, что стоит на дороге, странно знакомой дороге, а куст освещает эту дорогу и часть городской стены с воротами. А впереди на границе света и тьмы виднеется свежеотесанный столб с перекладиной наверху.

Рано утром Исайя с оружием в руках поспешил на городскую стену. Там его брат, Иисус, руководит обороной, умело расставляет людей, готовит молодежь к жестоким боям. Они двое были лучшими охотниками на вепрей, и, когда пришли скифы, как-то само собой получилось, что оборону возглавили они. А когда убедились, что скифам с налету город не взять, Исайя с двумя своими родственниками решился на вылазку…

Он поморщился как от боли, только он уцелел, но господь примет их души ласково, они погибли достойно, защищали его избранный народ.

Мужчины на стене поздравляли, ибо двое убитых за одного скифа – уже победа. Если бы так сражались и другие, то скифов бы истребили начисто, а народа израильского осталось бы почти половина.

Обходя на стене наскоро обученных воинов, Исайя добрался до городских ворот, взглянул в сторону дороги, содрогнулся. По телу прошла ледяная волна, словно упал в прорубь.

Проклятый столб, где надеются его распять, вкопали на обочине дороги к воротам Нового Иерусалима. Любой проезжающий скиф прямо с коня может потыкать его копьем, убедиться, что проклятый иудей еще жив, корчится как червяк, боится боли, нет мужества в иудеях!

Сбоку зашелестели шаги. Подошел Соломон, еще больше исхудавший, с темными кругами под глазами. Исайя чувствовал, как тот встал рядом. Тяжелое дыхание старейшины на миг оборвалось, затем послышался вздох:

– Дети… Жестокие дети!

– Дети? – сказал Исайя нервно. – Ничего себе дети! Я сам видел, как такой ребенок слез в ров, раненого коня взвалил на плечи и отнес в свой стан! А конь – не наша рабочая лошадка. Огромный, тяжелый, как бык, жеребец!

– Вот видишь, – сказал Соломон, словно Исайя подтвердил, а не опроверг. – Взрослый бы бросил раненого коня или собаку! Мы живем умом, а эти… Куда нам до жестокости наших же детей.

– Да, – возразил Исайя, – но этот скиф будет лечить и выхаживать своего коня или собаку, а с человека преспокойно сдерет шкуру! С живого. Да, знаю, что и наши дети преспокойно обрывают крылья стрекозам, но мы ж не стрекозы?

– Скифы не видят разницы, – сказал Соломон печально. – Для них все мы: люди и стрекозы – один род. В чем-то это и хорошо… Но для нас, конечно, это гибель.

Они долго стояли молча. Воздух был горьковатый, чувствовался привкус дыма и гари, но над дальними остатками весей небо было по-осеннему бледно-голубое. Если еще неделю тому вокруг града земля была желтой, оранжевой и багровой от опавших листьев, сейчас же мороз бежал по коже при виде зловеще черной земли, голой и мертвой. Ближайшие к стенам града деревья торчали немым укором черными кольями, без веток, обгорелые, мертвые.

Вдали с гиком и свистом проносились всадники. Даже кони без нужды взбрыкивали, просто от избытка животной силы, а люди свешивались с седел, подхватывали с земли камешки, с хохотом швыряли друг в друга. Один уронил шапку, а другой тут же на полном скаку подхватил ее с земли, да не рукой, а зубами, поднял ее над головой, засмеялся и швырнул под копыта.

Со смехом и гиком исчезли за рощей.

– Как полагаешь, они в самом деле ждут?

Голос Исайи прозвучал так неожиданно, что Соломон вздрогнул. Взглянул непонимающе, но Исайя смотрел пристально, пронизывающе, и Соломон поспешно отвел взгляд. Все же Исайя успел заметить то, что прятал Соломон: старейшина неотрывно думает о столбе с перекладиной.

– Ну, – ответил Соломон замедленно, – почему ты думаешь, что они ждут?

– Ребе, не надо мне дурить голову.

– Сын мой, – сказал Соломон тихо, – ты думаешь правильно. Что я еще могу сказать?

– Значит…

Он помолчал, но Соломон лишь смотрел на него и молчал. Исайя повторил с ужасом:

– Ребе, но что же мне делать?

– Мы не скифы, – сказал Соломон с печалью, – нам дорог каждый человек, каждое дыхание жизни. Мы и скифы – два разных образа жизни… и даже мысли. И нам нет места двоим на всем белом свете. У нас – разум, мудрость, у них – дурацкие клятвы! А клятвы… это страшная сила. Было два брата-близнеца, которых бросила мать, а затем вскормила своим молоком волчица, потерявшая волчат. Эти два брата любили друг друга, ибо не было больше людей, которых бы знали и не боялись. И когда они решили построить город, то начали, понятно, с постройки защитной городской стены. С утра до вечера носили камни, строили. Вдвоем! Когда стена поднялась им до пояса, старший брат, Ромул, обращаясь к небесам, провозгласил гордую клятву, что город, который они строят, затмит славой все существующие, что это будет Вечный Город и что всякий, кто осмелится перебраться через стену, будет немедленно убит!

– И что? – спросил Исайя, затаив дыхание. Он чувствовал напряжение в воздухе.

– А младший брат, такой же страстный строитель города, любил подшучивать как над собой, так и над суровым братом. Он засмеялся, заглушая гордую речь, и, дабы охладить пыл, сказал: «Рановато даешь клятву! Эту стену еще коза перепрыгнет…» И в доказательство перемахнул через стену.

Исайя задержал вдох, ощутил беду. Соломон покачал головой:

– Слово не воробей, клятва уже прозвучала… Ромул похолодел и, чтобы не дать себе опомниться и заколебаться, схватил меч и одним ударом снес брату голову. Потом сам едва не бросился на меч, так велико было его горе, но удержала та же клятва. Он ведь поклялся построить город, который затмит славой все существующие! И Ромул, погребя тело брата, которого любил больше себя, принялся за постройку стен уже один.

– Это Рим, да?

– Рим, конечно. Какой город называют Вечным? Такова сила клятв, которые дают мужчины.

Исайя перевел дыхание как можно незаметнее, с беспечностью улыбнулся:

– Мужчины-гои. Они рабы своих клятв. А мы – хозяева. Сами даем, сами берем обратно.

– Предлагаешь так поступить и со скифами?

– Как и любой сын Израиля, я не почувствую угрызений совести. Гои – не люди.

Соломон заметил негромко:

– Ты слишком часто повторяешь это.

– Правда? – удивился Исайя. – Но даже если так, то разве я не прав?

Соломон, уклонившись от ответа, заметил тем же негромким голосом:

– Ты отвечаешь слишком уверенно и громко. Так отвечают скифы. Сыны же Израиля всегда сомневаются… Не значит ли, сын мой, что ты все же сомневаешься в своей правоте?

– Я? – снова удивился Исайя.

– И стараешься задушить сомнения?

Исайя оскорбленно дернул плечом:

– Разве я не прав?

Соломон снова не ответил. Он вообще, как заметил Исайя, не любил прямые ответы. Он вообще не любил давать ответы. Чаще подталкивал к ним самих спрашивающих.

Багровое солнце зависло над краем леса. Рус погнал коня на холм, оттуда хорошо видны ворота града. С ним держались Бугай и Моряна. Буська вертелся поблизости, конь под ним был молодой, как сам Буська, и такой же юркий, непоседливый.

На стенах града народу было как воронья на дохлой корове. Доносился плач, стенания, горестные крики. Рус поморщился, иудеи совсем не знают достоинства. Мужчины должны быть невозмутимы в бедах и радостях, а женщины сдержанны. А эти орут и галдят, как стая галок, машут руками, воют.

– Они что-нибудь еще умеют, – брезгливо осведомился Рус, – или только реветь и стонать?

Бугай громыхнул:

– А не кажется… а не чудится, что им сейчас вроде бы не совсем до плясок?

– Все равно, – раздраженно бросил Рус. – По их рожам видно, что умеют петь только заупокойные песни.

Бугай еще победно ржал, когда ворота приоткрылись. В щель быстро выскользнул человек. Он оглянулся на заходящее солнце, со стен ему горестно закричали. Волна причитаний донеслась до Руса. Он покосился на спутников. Бугай перестал смеяться, Моряна нахмурила брови. Даже Буська что-то почуял, посерьезнел.

Человек заспешил от града. Солнце погрузилось наполовину, багровые лучи освещали его сбоку, и он казался наполовину залитым кровью.

– Пришел, – сказал Рус негромко, – чертов Сова! Просчитался… Да и я не лучше.

Бугай пустил коня навстречу. Рус угрюмо наблюдал, как иудея встретили на полдороге.

Бугай что-то спросил, иудей указал на вкопанный столб. Бугай развернулся в седле, на взмах его длани поспешили свободные воины. Иудея схватили, потащили к столбу.

Рус наконец тронул коня. Моряна и Буська поехали следом, но хранили молчание.

С иудея сорвали одежду, он не противился, его лицо было обращено к стене града. Там волновался народ, крики стали громче, пронзительнее. Рус подъехал, когда к рукам иудея привязывали веревки.

– Ты умрешь страшно, – проговорил он четко.

– Зато народ мой будет жить, – прошептал иудей.

Его подняли на веревках к перекладине. Один встал на седло коня, быстро и ловко привязал распростертые руки иудея к дереву. Оскалил зубы в злобной усмешке, приставил толстый бронзовый гвоздь к ладони, поднял молот, помедлил, с усмешкой посмотрел в сразу побледневшее лицо иудея.

– Страшно, трус?

– Страшно, – ответил Исайя. Губы его дрожали. – Очень…

– Это хорошо, – сказал воин счастливо.

Он ударил по шляпке гвоздя. Исайя вскрикнул, прикусил губу. Показалась струйка крови. Воин ударил снова, вгоняя острие гвоздя в мягкую плоть, а через нее – в древесину, и Исайя закричал от боли тонко и протяжно. Он выгнулся, но еще один уже внизу перехватил ноги, быстро и жестко привязал у подножия.

Воин вверху вогнал бронзовый гвоздь в другую ладонь, потом еще один – в кисть, слышно было, как хрустели мелкие кости. Иудей выл от боли, плакал, кричал, выгибался, воины хохотали: разве мужчины так себя ведут перед лицом смерти?

Рус повернул коня, а через плечо бросил зло:

– Народ твой будет жить?.. Размечтался! Завтра же сотрем этот град с лица земли. Если доживешь – увидишь.

Он послал коня обратно в стан. Слышал треск распарываемого живота. На стенах плач достиг такой силы, что Рус сморщился, будто надкусил кислое яблоко.

Глава 14.

Всю ночь со стен Нового Иерусалима доносился плач. То тихий и жалобный, то исступленный – с воплями, криками, рыданиями. Причитали женщины, выкрикивали что-то мужчины.

Даже в стане, подумал Рус хмуро, можно было бы услышать, если бы не воинские песни и пляски у костров. Чертов народ, трусливый и плаксивый…

Ис уложила его на ложе. Ее нежные, но сильные пальцы разминали глыбы мышц плеч, спины. Она в последние дни похудела, глаза стали печальные, а голос поблек. Сейчас лишь тихо спросила:

– Он… сильно там мучается?

– Да, – ответил он сухо. – Но до утра он доживет вряд ли.

– Да? Я слышала, когда нас распинали еще ассирийцы, то на крестах жили по трое суток…

– Не с выпущенными же кишками, – огрызнулся он. Осекся. – Вас уже распинали?

– Много раз, – прошептала она. – И сжигали живьем. И топили. И развешивали по деревьям. И рубили на части. И бросали наших младенцев диким зверям…

Рус смолчал. Перед глазами стояло перекошенное страхом лицо жалкого иудея. Как он сказал: зато племя будет жить? Трус и есть трус, боли не выносит, смерти страшится, но все же сам явился… Проклятие! Честь ни во что не ставят, мужества не имеют, ищут только выгоду… Значит, в его добровольной смерти есть какая-то выгода! Не для него, конечно. Для его проклятого племени.

– Прости, Ис, – сказал он угрюмо, – но сейчас нам не жить, если мы не сотрем их с лица земли.

– Почему «прости»?

– Все-таки это люди твоего языка.

– Рус, – прошептала она нежно и печально, – у меня есть только ты. Лишь бы ты не отдалялся от меня, из-за… из-за войны с этим племенем. Ты для меня – все. Я с тобой начала жить. Мне кажется, даже в своем племени я не жила, а только ждала тебя.

Сон был неспокойный, со схватками на дорогах, погонями. Впервые он от кого-то отступал, отбивался тяжело, ноги были как вморожены в замерзшее озеро. Потом издалека донесся звук боевого рога, еще и еще, смутные образы отступили, и он ощутил, что лежит на своем ложе, а рог в самом деле звучит за стеной шатра со стороны проклятого града.

Ис завозилась рядом, обняла его за шею. Рус пробормотал с великим облегчением:

– Кто-то прибыл. Нет, это не тревога, успокойся. Рано же они встают!

Он одним движением прямо с ложа оказался посреди шатра. Ис успела увидеть каскад движений, словно у молодого князя выросло двенадцать рук, и через мгновение он уже одетый и с мечом на перевязи выскочил из шатра.

Небо было серое, нависало, серые тучи покрыли весь небосвод. Воздух был холодный, на травинках блестели бусинки влаги. Костры горели ярко, возле них сидели и лежали люди. Только у дальнего костра, где располагался Бугай, один ритмично бил в бубен, а двое плясали.

Из-за пригорка начали подниматься конские уши. Рус уже только по ним догадался, кто едет. Вскоре двуколка остановилась в почтительном отдалении. Соломон вылез безбоязненно, закряхтел, но с усилием разогнул спину. Рус хмуро наблюдал, как он медленно тащится, чуть прихрамывая, в его сторону. Соломон был бледен, щеки обвисли. Он зябко ежился, вздрагивал, прятал ладони в широкие рукава своей странной одежды.

– Шолом алейхам, – сказал Соломон устало.

Даже голос его сел, как сломанное колесо в глубокой яме.

– Алейхам шолом, – отозвался Рус чистым могучим голосом. От Ис уже знал, что иудеи переставляют слова приветствия, как и скифы. Те в ответ на «Доброе утро» должны говорить «Утро доброе», а на «Добрый день» – «День добрый», иначе выкажешь непочтение тому, кто поприветствовался первым. – С чем пожаловал, старик?

– С просьбой, – ответил Соломон. Он склонил голову, ветер развевал седые пряди. – Дозволь забрать нашего соотечественника для похорон.

– Нет, – отрезал Рус. – Он должен висеть, пока не помрет.

– Он уже мертв.

– Так быстро? – удивился Рус. – Что за народ вы такой хлипкий…

Он метнул острый взгляд в сторону шатра. Вчера вечером Ис что-то пошептала Буське, тот исчез надолго, а когда вернулся, от мальчишки пахло свежей кровью.

– Хлипкий, – согласился Соломон покорно.

– Ладно, – проворчал Рус. – Забирайте… Он плакал и кричал от боли, это не по-мужски. Наверное, умер тоже не по-мужски, но все-таки он пришел. Это было по-мужски.

– Это было по-человечески, – ответил Соломон коротко, – а для нас это выше, чем просто по-мужски. Когда человек боится боли и смерти, но идет на смерть, для нас это выше, чем просто не бояться боли.

Он потоптался на месте, повернулся уходить, но из шатра вышла Ис, и Русу показалось, что они с иудеем обменялись заговорщицкими взглядами.

Соломон опустил плечи. Из груди вырвался горестный вздох:

– Горе моему народу!

Рус опустился на корточки перед огнем. Языки пламени трепетали как живые, от них шло живительное тепло. На плоских камнях жарилось тонко нарезанное мясо. Рус кивком пригласил старого иудея есть, если желает и сможет, сам ухватил шипящее мясо, перебросил с ладони на ладонь, подул.

Соломон снова переступил с ноги на ногу, затравленно огляделся. Ис что-то прошептала, обернувшись к шатру. Оттуда выскочил Буська и умчался. Соломон проводил его долгим взором. Когда повернулся к Русу, на лице было некоторое облегчение.

– Благодарствую… князь.

– На здоровье, – сухо ответил Рус. Он чувствовал раздражение. Явно Буська помчался впереди этого старика с наказом Ис. Его снимут и увезут в град раньше, чем старый иудей соберет дряхлые кости и оторвет зад от прогретой костром земли. – Еще с чем прибыл? Если это все…

Соломон снова переступил с ноги на ногу. На лице было отчаяние, страх и колебание. С одной стороны, Бугай широким жестом пригласил сесть к костру, согреться, с другой – яростный князь намекает, что уже получил то, за чем приехал, пора убираться, пока цел.

Замирая от своей смелости, он рискнул опуститься у костра, Бугай придвинул ему раскоряченный пень. Соломон сказал просяще:

– Княже, две ночи мы с волхвом вашего народа шли по твоему семени от тебя к твоему отцу, от отца к деду, от деда к прадеду, от прадеда к пращуру… и, ты не поверишь, но мы пришли к Яфету…

Рус прервал:

– Стоило не спать две ночи! Это всяк знает. Спросил бы меня, и я бы сказал.

Соломон покачал головой:

– Ты не понимаешь. Этот ваш прародитель Яфет… гм… из нашего племени. Так же, как и вас, их было трое братьев: Сим, Хам и Яфет. Они были сыновьями Ноя, единственного человека, спасшегося от потопа. Эти три брата однажды сильно прогневили бога. Они решили построить башню до небес и взобраться на небо, отнять у него власть…

Рус, который сперва нахмурился, теперь захохотал:

– Отважные братья! Что ж, такой прародитель мог стать отцом наших народов. И что дальше?

– Бог терпел долго. Башня поднялась так высоко, что для того, чтобы поднять на вершину кирпич, требовался год, а потом и больше. Когда срывался вниз человек, то плакали не за ним, а за кирпичом, который тот ронял, ибо, как я говорил, втаскивать его приходилось долго. Наконец бог разгневался на такое бессердечие, смешал речь строителей, так что все стали говорить на разных языках и никто не понимал другого…

Рус вскинул брови:

– Разве такое возможно?

Соломон развел руками. Взгляд его все еще был робкий, только бы не рассердить вспыльчивого варвара.

– Ну, не обязательно понимать, как понимают дети. Нередко муж и жена не понимают друг друга, хотя говорят на одном вроде бы языке, отец с сыном, мать с дочерью. Про них так и говорят, что они говорят на разных языках! А если начинаются трудности и неудачи, то все начинают говорить каждый свое и перестают понимать друг друга… Словом, братья бросили недостроенную башню и решили уйти с места неудачи. Бросили жребий, Симу выпало идти на восток, Хаму на юг, Яфету на север. Тогда-то и пришел Яфет со своим родом в северные земли. Вы ведете свой род от Скифа, но Скиф и есть по прямой линии праправнук Яфета, а мы по прямой линии происходим от Сима!

Рус натянуто улыбнулся, но глаза оставались настороженные, а челюсти стискивал.

– Возможно, – процедил он сквозь зубы, в родстве с таким хлипким народом состоять не хотелось. – Разве не бьются даже родные братья насмерть? Вон в моей родне, а Ис теперь моя родня, был такой случай. Первый прародитель, еще до потопа, имел всего двух детей: Каина и Авеля…

Соломон дернулся, в его глазах было радостное удивление, но Рус, не замечая, продолжил сурово:

– Так вот эти братья были единственными людьми на всем-всем белом свете! Не считая отца и мать, конечно. И что же? Да им и двоим стало тесно. Старший был поумнее, домовитее, он пахал землю и растил хлеб, а младший гонял стада и постоянно топтал и травил его поля. Когда стали ссориться, браниться, то почему не взяли и не разъехались в разные стороны?

Подошел Корнило, прислушался. Багровые языки трепетали под легким движением ветра, и волхв то проступал на фоне серых туч, такой же красный, как пламя, то серел, как нежить. И голос его донесся хриплый и недовольный, как будто и нечеловеческий:

– Тогда еще не было убийств… Вовсе! Стал мирный брат подумывать, как убить дикого кочевника, а тут увидел, как ворон клюет какой-то сладкий корень. Прилетел второй ворон, посмотрел, взял большой камень, взлетел выше и бросил камень в голову первого… Мирный брат, его звали Каин, сразу все понял. Взял камень, только побольше, и убил…

Лица окружающих были суровы, и Соломон проглотил горячие слова. Да, скиф прав. Даже родные братья бьются насмерть: убийство Каина, предал и обманул родного брата Исава Иаков, а разве не родные братья сперва хотели убить, а потом продали в рабство Иосифа? А что уж говорить о такой далекой родне, как Сим и Яфет!

Он воздел горестно руки к холодному небу:

– Горе, горе! Ну неужели не можем решить как-то… ну, без пролития крови?

Рус удивился:

– А разве дело прочно, коль под ним не струится кровь?

– Кровь, – повторил Соломон. – Да, чем выше цель, тем больше жертвы… Но если избежать великой крови? Обойтись малой?

На чистом лбу юного князя появилась морщинка. Это было невероятно, будто чистую глыбу мрамора распорола трещина. И хотя морщина была едва заметна, Соломон перевел дух. Руки его тряслись, когда простер их к пляшущим языкам пламени, худые, с дряблой серой кожей, как у голодающей курицы.

Большой крови, размышлял Рус, надо избегать. Его племя еще в колыбели. Богатыря в колыбели царапина лишь разъярит, а от большой потери крови он ослабеет, а то и вовсе помрет.

– Ну-ну, – сказал он недобрым голосом, даже чересчур громко, чтобы старик не подумал, что заставил его, князя русов, пойти на попятную, – и что ты предлагаешь?.. Да-да, я уже слышал. Чтобы мы шли своей дорогой, а вы нам за это помашете вслед платочками.

– Мы могли бы заменить вам все повозки на новые, снабдить одеждой и хлебом…

Рус сказал нетерпеливо и резко:

– И это слышал. Нет, нам нужны эти земли. Кто сможет жить спокойно, зная, что за спиной народ, который нас ненавидит?

Соломон смолчал, но по его лицу Рус ясно видел, что его народ смог бы. Пусть ненавидят, лишь бы не трогали.

Бугай неожиданно громыхнул:

– Эх, да чё спорить? Решить все в бое! Пусть выставят своего героя, а от нас я пойду. Чей верх, того и земли.

Громкий смех заглушил его последние слова. Моряна звучно шлепнула ладонью по спине. Ладонь у нее, как заметил Соломон с испугом, шириной с лопату, да и спина Бугая больше похожа на горную равнину, чем спину человека.

– Двобоя захотел! – ржала Моряна, ее голос казался Соломону раскатами грома. – Да тебе разве что…

– Га-га-га!

– Го-го-го!..

Соломон закусил губу. В древние времена один такой поединок решил судьбу израильского народа. Когда пастушок Давид метко выпущенным камнем из пращи убил великана Голиафа из племени филистимлян.

– Твое предложение, – сказал он медленно, – достойно не только богатыря, но и мудрого советника… Не зря же сидишь по правую руку князя. И князь, как я вижу, доволен твоим советом.

Рус весело подтвердил:

– Доволен! Еще как доволен!

А Соломон, к его удивлению, добавил:

– И мы, совет старейшин, рассмотрим его внимательно. Ибо мы только сообща можем понять то, да и то с трудом, что легко понимаешь ты, мудрый вождь отважных русов.

Рус самодовольно улыбался.

– В самом деле будете думать о поединке?

– Почему нет?

– Чудесно! Когда дадите ответ?

– Сегодня вечером, – сказал Соломон медленно, – нет, утро вечера мудренее… Вечером мы соберемся и решим, а утром на свежие головы еще раз взвесим и скажем окончательное слово. Прости нас, мудрый! Мы решаем в десять голов, хотя тебе для принятия решений достаточно спинного мозга… А на время до поединка… позволь нашим лекарям посещать больных и раненых в захваченных весях?

Рус нахмурился:

– Лазутчики?

– Клянусь, нет! – испугался Соломон. – Но ты ж заметил, мы стремимся спасти жизнь каждому своему человеку. Даже слабому. Даже больному.

Пахнуло запахом невиданных трав, у Руса сердце радостно екнуло. Еще не услышал шагов, но кровь взбурлила, горячая волна радости хлынула по всему телу. Он ощутил желание подпрыгнуть и завизжать как щенок. Подумал смятенно, что Ис в самом деле ведьма, если заимела над ним такую власть.

Он слышал, как она подошла сзади, ее узкая ладонь легла на его плечо:

– Позволь, мой князь. Это не опасно. Но, конечно, прими меры. Осторожность не бывает лишней.

Бугай и Моряна смотрели вопросительно. Буська раскрыл рот. Ис была загадочной и зловеще красивой, как бывает красива звездная ночь, при которой встают из земли мертвяки, из леса летят совы и прочая нечисть.

Рус спросил подозрительно:

– Какие меры?

– Пусть приходят без оружия, – предложила она рассудительно. – К тому же не больше чем по двое. К примеру, лекарь с помощником, ребе с причетником.

Рус поинтересовался:

– Ребе – это их волхв? Пусть приходит. Он нужен умирающим. А они… ха-ха!.. еще будут.

Соломон торопливо поклонился:

– Благодарствую.

– Жалкий вы народ, – сказал Рус с чувством. – Как только живете? Ладно, как только решите, дайте знать. Это будет здорово, что вы там решите в десять голов.

Ему подвели коня, он вспрыгнул в седло, не коснувшись стремени. Конь довольно рванул, предчувствуя скачку, и оба понеслись между кострами, среди дыма и алых искр. На взгорке Рус поднял коня на дыбы, развернул боком, гордо вскинул руку в прощании, и конь вскоре растворился в дыму и утреннем тумане.

Соломон проводил их тоскующим взором и, сгорбив плечи, потащился к своей тележке. В вожде скифов и в его диком коне жизни больше, чем в клокочущем вулкане. А когда сил в избытке, зачем еще и мозги в черепе? В самом деле, хватит спинного.

Глава 15.

Обливаясь потом, Хева напряженно прислушалась. Крики и грохот ломаемых строений затихли еще два дня тому. Вчера она решилась было подняться на цыпочках по лестнице, но донесся стук копыт. А в ее веси никто не носился верхом на коне. Кони служили для упряжи, таскали телеги, на них пахали, возили сено. Явно дикий скиф! Так что дикий народ все еще не ушел…

Воздух, несмотря на замаскированную отдушину, стоял в подвале тяжелый, затхлый, наполненный смрадом нечистот. Хотя подвал был просторен, но отхожее место они с отцом устроили за бочками с квашеной капустой, она задыхалась от вони. Отцу приходилось еще хуже, стар и болен, но именно он уговаривал ее потерпеть еще, выждать еще день, потом еще…

Это была третья ночь, если не ошиблась в счете. Ей казалось, что она теряет сознание. Голова кружилась, пальцы в потемках едва отыскали склизкое дерево лестницы. Ступеньки визжали, хрюкали, вскрикивали, а она замирала и втягивала голову при каждом скрипе. В щели из ляды тянуло свежим холодным воздухом, таким сладким после затхлого воздуха сырого подвала. Чувствовался запах пепла, но не дыма. Она прислушалась еще, осторожно попробовала приподнять тяжелую крышку. Та не поддавалась.

Снизу из темноты донесся слабый старческий голос:

– Хева… погоди еще… Я могу терпеть…

– Тихо, – прошептала она. – Похоже, никого здесь нет…

– Будь осторожна, дочь моя…

– Лежи тихо, – попросила она. Сердце стучало часто, она чувствовала, как покрылась липким потом. Ее тонкие руки и раньше с трудом поднимали тяжелую крышку, а сейчас даже не могла приподнять и на палец. – Тихо, отец…

В темноте слышно было его частое и хриплое дыхание. Ее тонкие руки напряглись, она уперлась плечом. Крышка вроде бы чуть дрогнула, но перекладина угрожающе затрещала. Хева похолодела, по коже побежали пупырышки, словно она нагишом упала в холодную воду.

– Дочь, будь осторожнее…

Она в отчаянии извивалась, искала, во что упереться, пока не нащупала ногой стену. Между толстыми жердями отыскалась щель, она вдвинула туда ступню, напряглась, упираясь плечом и головой в ляду. Толстое дерево закряхтело, слегка приподнялось, у Хевы дрожало от натуги все тело, но тяжесть торжествующе прижала Хеву обратно.

– Что там, дочь моя?

– Ничего страшного, отец, – ответила она дрожащим голоском. – Просто что-то лежит на ляде сверху.

– Значит, все сгорело… – прошептал он в темноте.

Она возразила сердито:

– Если бы все, разве бы я не подняла крышку? Я не такая уж и слабенькая!

Он не отвечал, она снова с отчаянием попыталась приподнять ляду, но с каждой попыткой сил становилось меньше. Они и так просидели в погребе целую неделю, страшась взобраться по лестнице. Сперва считали, что им повезло, страшные скифы не обнаружили крышку погреба, но теперь это обернулось погребением заживо! Скифы не нашли крышку явно лишь потому, что дом сожгли раньше, чем вошли в него в поисках добычи, а горящие обломки и пепел надежно засыпали крышку…

– Оставь, – донесся снизу печальный голос, – видно, Яхве так уготовил нам. То ли за грехи, то ли как испытание. Спускайся вниз… Помолимся и вверим ему наши жизни.

Она процедила сквозь зубы:

– Ну уж нет! Сперва я обломаю ногти и зубы, пытаясь выбраться. Если это испытание, то я должна его пройти!

– Испытание духа…

– Сперва я испытаю руки.

Даже борясь с крышкой, она чувствовала, как отец печально качает головой. Среди всех дочерей она была, несмотря на самый малый рост, самая бойкая и живучая. Еще в детстве, когда ее обижали более старшие и сильные, она дралась, как рассвирепевшая кошка: кусалась и царапалась, а потом догоняла ошалевшего обидчика и еще била в спину. Но сейчас чуть-чуть бы больше мышц на руках или на плечах!

В голове шумело от притока крови. В ушах стоял звон, она пыхтела и упиралась в крышку, нога дрожала, мышцы напряглись так, что стало жарко, едва не лопались жилы… и вдруг крышка поддалась неожиданно легко. От неожиданности она качнулась, нога сорвалась, и Хева ощутила, как падает в темноту подвала, не успев ухватиться и за перекладины.

Сильные пальцы ухватили ее за ворот, прищемив волосы. Она повисла как котенок, опустив руки и ноги, парализованная ужасом, а рука великана подняла ее в воздух, прямо перед ней появилось огромное лицо с густыми бровями и страшными синими глазами, затем послышался хлопок, это великан небрежно отпустил другой рукой ляду.

Хева, замирая от ужаса, ощутила, как ее опустили на землю. Был слабый рассвет, а в неясном свете она видела в трех шагах черный силуэт огромного коня, тот что-то вынюхивал, как пес в развалинах, а прямо перед ней опустился на остатки каменного очага великан.

Был он почти вдвое выше любого из иудеев, в плечах широк настолько, что казался уже не человеком, голая грудь заросла золотистыми волосами, густыми, как у зверя, портки были из невыделанной кожи.

В глазах было несказанное удивление. Он раздвинул губы, толстые и мясистые. Хева вздрогнула и сжалась в комок от могучего рыка:

– Кто ты есть, существо?

Она с трудом поняла его полузвериную речь, но не зря же она была внучкой самого Соломона, с усилием составила слова:

– Я человек… А ты?

Он захохотал, показал зубы, огромности которых позавидовал бы и конь.

– Это я человек! А ты для человека слишком… гм… мелковата.

Она сказала дрожащим голоском:

– Это ты чересчур огромен. Таких людей не бывает! Ты древний бог?

Его глаза сощурились. Рассвет разгорался, и она с изумлением увидела, что глаза этого страшного великана синие-синие, какие просто не могут быть у человека. С губ сорвался новый могучий рык:

– Я?

– Ну, не наш, а бог этих земель… Ты не можешь быть человеком.

Ее трясло от ужаса, он может ее съесть прямо сейчас, вон какие зубы, хоть и крупные, как у коня, но острые, будто волчьи, а клыки торчат такие, что кабан помер бы от зависти.

– Это ты не можешь, – возразил он грохочущим голосом. – Только не пойму, почему ты вылезла из-под земли? Такие должны быть с крылышками. И летать, летать… На тебе мяса не больше, чем на гусе. Еще бы перьев… Правда, запах-то, запах!

Его взгляд стал задумчивым. Она смотрела во все глаза на него, в его жуткое лицо, и только краем сознания отмечала, что взгляд уже не упирается в стены, вдали видны деревья дубовой рощи, а слева от плеча великана далеко-далеко прочерчивает светлеющее небо стена града, которую отсюда не должно быть видно вовсе.

– Нет на мне перьев, – ответила она твердо. – Я пряталась в подполе. Я простая иудейка.

Его глаза расширились:

– Трое суток?

– Да.

Он покачал головой:

– Удивительный народ. Любой из нас уже вышел бы навстречу смерти, но прятаться столько не стал бы. Один этот запах…

– Я и вышла, – сказала она твердо. – Ты можешь убить меня, можешь сделать все, что хочешь. Я сама буду служить тебе, как последняя рабыня. Но только прошу тебя, не губи моего отца! Он там, в яме.

Великан насмешливо сощурился:

– Может быть, пусть там и остается?

– Нет, – воскликнула она с отчаянием. – Я люблю своего отца. Вам, варварам, не понять. Спаси его! И я стану твоей рабыней.

Он подумал, сказал с непониманием:

– Да ты и так моя рабыня. Если решу, что тебе стоит жить. А нет – удавлю, чтоб под ногами не пищало.

От страха и усталости в голове у нее шумело, смерть в самом деле не казалась страшной. Но тогда умрет и отец, который воспитал ее сам, когда умерла мать…

– Рабыни по клятве стоят дороже, – возразила она. – Меня не надо водить на веревке. Не надо запирать! Слово держит крепче любых оков.

Великан смотрел насмешливо, потом в синих глазах появилось что-то вроде понимания. Прорычал:

– Это верно.

– Помоги…

– Клянешься?

– Клянусь, – ответила она с легкостью. Скиф не понимает, что клясться перед ним – все равно что давать клятвы домашнему скоту. – Помоги отцу, а я стану твоей рабыней! И буду выполнять все твои прихоти.

Он смерил ее задумчивым взором:

– Да как ты будешь их выполнять… такая крохотная? Но я возьму тебя, чтобы ребята рты пораскрывали. Таких игрушечных женщин еще никто не видывал!.. Правда, отмывать придется до-о-олго.

Он поднялся, и она едва не упала с бревна, задирая голову. Конь повернул удлиненную голову, он выглядел умнее этого скифа, великан что-то сказал ему, и конь удовлетворенно фыркнул, побрел дальше.

– Это я игрушечная?

– Кукольная, – оскалился он в довольной улыбке. – Скорее всего ты все-таки не человек… Но тем больше мне позавидуют! Конечно, если выветрю тебя раньше, чем покажу.

Он уже не казался ей страшным. Великаны всегда оказывались в сказках глупыми, их обводили вокруг пальца даже дети. Хева ощутила, как на смену ужасу приходит боязливое презрение. Сила есть – ума не надо. Сила – уму могила…

Неспешно он поднял ляду, ей показалось, что воздел ее одним пальцем, крикнул в темную глубину:

– Эй, кто там есть?

А Хева торопливо закричала:

– Отец, это я, Хева! Ничего не бойся!.. Уцепись за лестницу, тут один глупый великан вытащит ее вместе с тобой!

После паузы донесся слабый голос, в котором было столько боли и страдания за нее, что у Хевы навернулись слезы:

– Дочь моя… что стряслось?

– Отец, – закричала она быстро, – со мной все в порядке!.. А с весью… Ну, ты сам знаешь. Поторопись… или погоди, я сама слезу, помогу!

Страшась, что великан передумает, она быстрой ящерицей юркнула в лаз, сбежала по перекладинам прямо в отцовские объятия. Он сумел стать на колени, но его пальцы тщетно хватались за покрытые плесенью перекладины.

– Отец, я помогу… Он не может спуститься, его никакая лестница не выдержит! Хватайся, а я буду держать тебя… Вот так… еще… ноги поставь на перекладину, на одних руках не удержишься… Эй, огромина! Тащи!

Отец прошептал тихо:

– Ты разговаривала со… скифом?

– Отец, – ответила она тоже шепотом, хотя великан явно не знает языка избранного народа, – он огромный и глупый! Мне уже совсем не страшно. Ну, почти не страшно.

– Ох, дочь моя…

Лестница трещала под двойной тяжестью, но они двое стояли на разных ступеньках, светлый квадрат приближался, только его заслоняла грозная фигура, и Хева чувствовала, как у ее отца от страха и безнадежности слабеют пальцы.

– Отец, – закричала она отчаянно, – держись! У меня же больше никого на свете нет!

Его пальцы стиснулись на перекладине, она видела. А в следующее мгновение сопящий великан вытащил лестницу, и как раз вовремя: гнилые жерди переломились, и Хева с отцом рухнули в черный пепел рядом со зловонной дырой подвала.

Отец часто и жадно дышал, в лице был страх. Глаза дико уставились на великана. Даже не заметил, что взгляд свободно простирается во все стороны, не натыкаясь на соседние дома, сараи, амбары, конюшни. Дикий скиф скользнул по нему равнодушным взором, его глаза снова обратились к Хеве.

– Все. Я уже вытащил.

Она живо возразила:

– Не все! Он здесь умрет, не видишь?

Он уставился бараньим взглядом:

– Ты хочешь, чтобы я отнес это нечто дохлое волхву? Он уже разложился. Не слышишь, какой смрад?

– Не слышу, – сказала она, – его нужно отнести шаману. Только нашему.

Он вытаращил глаза:

– А где ваш?

Ее сердце забилось еще чаще. Сказала как можно небрежнее:

– В Новом Иерусалиме, где же еще? Только тот шаман может спасти моего отца.

На его лице появилось сильнейшее отвращение. Она поняла, что великан сейчас откажется, сказала торопливо:

– И тогда я стану твоей верной рабой!

Он фыркнул:

– Ты уже сейчас моя рабыня!

Сердце ее упало. Однако сумела проговорить почти все тем же уверенным и даже, насколько смогла, насмешливым тоном:

– Да, плеть и железо могут многое. Но надо быть очень тупым, чтобы совсем не видеть разницы между покорным рабом и верным.

Он нахмурился, и она подумала в страхе, что он в самом деле слишком туп, чтобы видеть разницу. Особенно разницу между просто покорной женщиной и преданной.

Оба со страхом наблюдали за медленно размышляющим скифом. Но, похоже, долгие раздумья были не свойственны сыновьям Гога. Он пожал плечами:

– Лады, отвезу. Тут делов-то… Вон стены твоего града!

Оглушительно свистнул, старый иудей от ужаса зажмурился и присел, даже не увидел, как подбежал конь, а дикий скиф с неожиданной для великана легкостью вспрыгнул на коня. И уже с седла нагнулся и поднял к себе тощее тело старика.

Хева сказала вопросительно:

– Я пойду впереди?

– Зачем?

– Указывать дорогу.

– Я знаю дорогу, – ответил Бугай насмешливо. – Слышишь, вороны кричат? А по ночам там наши друзья, серые волки, растаскивают трупы!.. Иди рядом, чтобы никто не ухватил тебя как добычу.

Заря окрасила облака. В холодном воздухе медленно растворялся туман, проступали очертания голых деревьев, смутно доносились звуки множества коней. После короткого летнего дождя воздух казался восхитительно чистым и свежим, но теперь Хева уловила едва слышный запах конских каштанов, аромат мужского пота, запах горячей стряпни…

Она сглотнула слюну. Скиф заметил, оскалил зубы. Она сердито отвернулась. Конь вздохнул и пошел неспешно в сторону града. Хева ежилась от холода, зубы начали стучать. Внезапно сверху обрушилось что-то огромное, тяжелое. Она от страха присела, услышала громовой хохот.

Скиф хохотал, показывая огромные, как у дракона, зубы, был он теперь обнажен до пояса, а она, оказывается, едва не пустила лужу от страха, когда он швырнул ей свою безрукавку.

– Набрось, – велел он. – Ты такая тонкая, что промерзнешь насквозь, как стрекоза! Те на ночь вовсе застывают…

Она собиралась отказаться, не станет же в самом деле надевать эту вонючую шкуру, но руки сами влезли в огромные прорехи, пальцы свели вместе половинки, толстая шкура еще держала тепло огромного горячего тела, и только буркнула:

– А ты и так не издохнешь?

– Мы, скифы, – сказал он хвастливо, – привыкли спать даже на морозе!

Она выговорила неприязненно стылыми губами:

– Да, такую тушу проморозить не просто.

Безрукавка ей достигала щиколоток, в ней было удивительно уютно, даже мужской запах не раздражал, в нем тоже чувствовалось нечто покровительственное, оберегающее, и она уже успокоенно перебирала ногами, а впереди медленно вырастала в размерах стена Нового Иерусалима с намертво запертыми воротами.

Огромный скиф даже намурлыкивал что-то под нос, такое же дикое и свирепое, как и он сам. Хева зябко передергивала плечами, боясь представить, о чем поет это чудовище, но в то же время страшно хотелось узнать, о чем же может петь свирепый сын Гога и Магога?

Глава 16.

Когда подъехали к воротам на расстояние полета стрелы, над частоколом показались головы воинов. Хева торопливо вышла вперед, замахала руками:

– Мы свои!..

Со стены крикнули:

– Ты кто?

– Я Хева, – закричала она возмущенно, – а вы все – дурни! Отворяйте, я еле на ногах держусь. А отец мой совсем плох!

Тот же голос прокричал со страхом и недоверием:

– Женщина, не спеши. Почему ты в звериной шкуре? Почему с вами этот зверь?

В их голосах был страх, и она пожалела этих мужчин, что устрашились единственного воина врага. Правда, она тоже испугалась его до икотки, но она женщина, а они должны уметь постоять за себя и свои семьи… Сильно же им, видимо, досталось и здесь!

– У нас перемирие, – крикнула она. – Он спас меня и моего отца! А теперь везем во град, ибо мой отец болен и сам идти не может!.. Открывайте ворота, дурни! Неужто вас испугал один-единственный скиф?

На стене было замешательство, наконец кто-то крикнул:

– Других не видно…

– Туман, – бросил другой пугливо. – Только откроешь, сразу откуда ни возьмись появятся!

– Да-да, – поддержал третий. – Они носятся на своих неподкованных конях как птицы!

Хева закричала зло:

– Да вы что позорите нас перед этим скифом? Он помрет от хохота!.. Нет вблизи никаких гоев! Они рассыпались по окрестностям, грабят и жгут веси, наши поля, сады… Открывайте, презренные трусы!

Один крикнул напоследок, явно сдаваясь:

– А почему на тебе шкура?

– Со скифа содрала, дурни! – рявкнула она.

Скиф, огромный и бронзовотелый, одобрительно скалил крупные зубы, слушая ее гневные вопли. Маленькая, но сердитая! Поди еще и кусается. Его чудовищные мускулы блестели, покрытые влагой тумана, он казался то ли высеченным из оранжевого мрамора, то ли вытесанным из светлого дуба немыслимой прочности.

Она слышала, как со стуком вытащили деревянный засов. Приоткрыли одну половинку, скиф пустил безбоязненно коня вперед, он верит в клятвы свято, подумала она с неясным чувством вины, и тут же ворота за их спинами захлопнули, торопливо вложили засов, и она слышала, как облегченно вздохнули эти мужчины, которых она привыкла считать сильными и уверенными.

Полуголый скиф как башня высился на толстом коне. От его разнесенных в сторону плеч поднимался легкий пар, словно эти шары мускулов были разогретыми на солнце валунами. Ее старый отец все еще сидел позади, держась за широкий пояс страшного человека. Со всех сторон сбегались люди, вооруженные кто чем. Хева уже начала тревожиться, когда старший из стражей закричал:

– Всем отойти!.. У них перемирие!..

И сразу же по собравшимся прошелестело:

– Перемирие?

– Яхве, наконец-то…

– Да неужто?..

– А женщина в одежке скифа! Гляди, совсем раздела зверюгу…

Хева стиснула челюсти. Измученные лица, на которых проступило отчаяние, насмерть перепуганные глаза, даже на лицах мужчин видна угрюмая обреченность.

– Веди коня за мной, – сказала она великану. – Вон к тому дому, где виднеется красный край крыши.

Скиф невозмутимо развернул коня. На людей и по сторонам он поглядывал с ленивым презрением. Страха и даже настороженности она в нем не замечала, скиф свято верил в слово, даже данное женщиной. Снова она ощутила укол стыда, хотя какой стыд что-то пообещать дикому или даже домашнему животному, а потом не выполнить?

Ребе Соломон, заслышав шум и крики, сам вышел на крыльцо. Хева помахала ему рукой еще издали:

– Ребе, это я, Хева, внучка вашего брата Саула! Мой отец болен, ослаб, ему нужна помощь. А это скиф, который спас нас из подпола. Крышку завалило горящими бревнами, мы бы сами не выбрались.

Острые, совсем не старые глаза ребе блеснули. Хева увидела, что он сразу понял, что она хотела сказать, но не признавалась даже отцу. Скиф их вытащил, все верно. Но спас ли?

– Приветствую тебя, доблестный Бугай, – сказал он. Глаза Хевы распахнулись, а челюсть отвисла. Бугай кивнул Соломону как старому знакомому, а Соломон распорядился: – Занесите больного в дом.

– Вы его знаете? – пискнула Хева.

– Мир тесен, – ответил Соломон. Домочадцы помогли вконец обессилевшему старику слезть с коня, на руках унесли в дом, а Соломон сказал Хеве негромко: – А ты, дочь моя, что пообещала скифу?

Она ответила быстро:

– Это не важно. Ведь клятвы перед животными необязательны, верно?

– Верно, – подтвердил он. – Что с ним хочешь чтобы сделали? Убили?

Она посмотрела на могучего скифа, которого Соломон назвал Бугаем, – что за странное имя! Тот ответил ей взглядом собственника, улыбнулся во всю ширь, снова показав два ряда крупных белых зубов.

После минутного колебания она буркнула:

– Не сейчас. И не при мне.

Он внимательно посмотрел в ее лицо, перевел взгляд на скифа:

– Да, такого зверя так просто не свалишь… Ты можешь пригласить его в дом? Мы сможем напоить его отравленным вином. Так будет легче, а то он перебьет уйму наших людей.

Хева вздрогнула, непроизвольно закуталась в безрукавку, ее полы едва не волочились по земле. Скиф посматривал на нее снисходительно, конь пренебрежительно фыркал. Хева пересилила себя, широко улыбнулась:

– О мой повелитель! Ты сделал все, что я просила, и теперь я – твоя покорная и верная рабыня! Но прошу тебя, зайди в этот дом, отведай местных сладостей, выпей вина, и мы сразу же вернемся в твой стан!

Он в нерешительности почесал затылок. Взгляд его обежал пыльные улицы, поднялся к небу. Солнце уже медленно поднималось по восточному небосклону.

– Разве что вино из подвала, – решил он. – День будет теплый, а я люблю прохладу…

Будет тебе прохлада, подумала она мстительно. В могиле.

Служанка, обмирая от ужаса, дрожащими руками поставила на стол еду и питье, исчезла, все еще не веря себе, что осталась каким-то чудом жива. От страшного скифа веяло жуткой свирепостью, как в зимний день из приоткрытой двери, а громовой смех его раскачивал стены. Хозяин, от старости равнодушный к опасности, сам не ел, смотрел, как насыщаются этот зверь и бесстрашная девчушка, которая просидела в подвале целую неделю и потому только потеряла чувство страха. Ее отца отнесли во внутренние покои. Хозяин сказал, что ему нужен только отдых и сон, чтобы восстановить силы, а вот Хеве нужнее всего хорошо поесть…

– Сколько вас было в селе? – спросил он, когда Хева опустошила два широких блюда и перешла к третьему, но уже замедленно, утолив голод, но не утолив аппетит.

– Человек двести, – ответила она с набитым ртом. И подумала, что после пережитого уже может вспоминать о таком без содрогания. – Я не знаю, сколько сумело укрыться во граде…

– Из той веси ни один, – ответил Соломон печально. – Ни одна душа. Просто не успели.

Хева уже вернула скифу безрукавку, ей дали женское платье, но и одетый скиф выглядел все таким же диким зверем. Звериная шкура распахнулась на груди, оранжевые волосы торчат наружу, такие же дикие и густые, как шерсть на волчовке. Плечи лоснятся под жирным светом масляных светильников. Он обеими руками раздирал мясо, кости трещали на его зубах как сахарные сухарики.

– Ха-ха!.. Да после нас только волкам да воронью есть чем поживиться!.. Да и то, лучшее пожираем сами.

Хева не поняла, но от голоса скифа веяло страшным, плечи ее сами собой передернулись. Соломон содрогнулся, но пересилил себя, кивнул:

– Печень и мозг?

– Такой обычай, – подтвердил скиф, довольный. – Вырвать окровавленную печень сраженного тобой врага и сожрать ее прямо у него на глазах! Разрубить ему череп и впиться зубами в теплый мозг, наполненный горячей кровью!..

Хева прижала ладони ко рту. Судороги поднимались из глубины желудка, она опрометью выскочила из-за стола. Скиф проводил ее удивленным взглядом, в котором, однако, беспокойства не было. До чего же дикие люди верят в силу слова, подумал Соломон. Вслух сказал:

– Сейчас вернется.

– Ага, – кивнул скиф. Он впился зубами в ломоть, оторвал, проглотил почти не разжевывая, для него это мясо было не по-мужски нежным и сочным. – Но ваших мы не ели… Или почти не ели. Воинский обычай велит съесть печень могучего противника! Которого едва одолел. А мозг надо выедать у хитрого. А еще лучше – у военачальника. Но у вас таких не встретили.

– Да, – согласился Соломон, – их у нас нет вовсе.

Глаза скифа расширились в великом удивлении.

– Но как же… У вас много сел, настоящие грады! И нет воевод?

– Нет, – ответил Соломон. Заметив радостный блеск в глазах скифа, подумал, что зря радуется, живым уйдет не дальше крыльца, а вслух сказал: – Если можешь представить себе целый народ из волхвов и лекарей, то это мы.

Скиф с недоверием покачал головой:

– Так не бывает. А кто охотится, за огородом смотрит, обед варит?

Соломон ощутил, что не сможет ответить так же просто, чтобы ответ был варвару ясен как день. Пожал плечами, а Хева вступила в разговор:

– Везде свои обычаи. Сам ты какого роду-племени?

– Роду-племени? – переспросил Бугай удивленно. – Я ж сказал, русы мы!

Соломон поправил:

– Русами, как я слышал, вы стали недавно. Когда отделились от своего племени.

Бугай просиял:

– А, вот ты о чем!.. Скифы мы.

– Скифы… – повторила Хева. Она искоса взглянула на Соломона, тот следил за разговором внимательно, глаза острые, хоть намного старше ее отца. – Ну, сейчас скифы – это все равно что мы – семиты. Скифов сотни племен и народов, не так ли? Вы из которого?

Она видела, что ее вопросы чересчур трудные для великана, у которого только одна извилина, да и та прямая.

– Да какая разница? – осведомился он с раздражением. – Важно не то, откуда вы вышли… ха-ха… все выходим оттудова, а важно, куда придем. Наш князь не дурак, хоть и молод. Да и волхв головой думает.

Соломон смотрел внимательно, впитывая чужую логику. Логику варваров. Если его народ, однажды избрав путь, неукоснительно следует ему через поколения, через тысячелетия, любой шаг в сторону – святотатство, то эти люди всякий раз начинают с чистой таблички. Старое племя то ли само умирает, то ли враги истребляют, но взамен по свету победно идут его молодые отводки. Десятки отводков! И каждый придумывает себе новых богов, новые обычаи… Абсолютно другой путь!

А Хева, насытившись, наконец отвалилась от стола.

– Новый народ, – сказала она понимающе. – Для вас все внове, а вот для земли, по которой ходите… Это не про вас ли сказал Экклезиаст, что все возвращается на круги своя… Впрочем, вряд ли ты читал Экклезиаста. А вот подкову ты разогнуть сможешь?

Он смутился при ее речи, но когда она сказала про подкову, презрительно фыркнул:

– Разогнуть? Я две сломаю.

– Вместе? – не поверила она.

– Как соломинки, – пообещал он гордо.

Хева взглянула на Соломона вопросительно, тот кивнул. Она крикнула, служанке велела отыскать пару подков. Та исчезла, выпили еще по большой кружке вина, Хева все не могла утолить жажду, а Бугай пил с прежним удовольствием, наконец испуганная женщина принесла на вытянутой руке подковы, в испуге отворачивая голову с такой силой, что едва не сворачивала шею.

– Целенькие, – сказала Хева с удовлетворением. – Новенькие! Ну-ка, покажи свои ладони…

Бугай взял подковы, хмыкнул, сложил вместе, взялся обеими руками за концы. Мышцы его красиво вздулись и на миг застыли. Даже Соломон задержал дыхание: варвар был хищно красив, в могучем теле жира не больше, чем на муравье, мышцы будто вырезаны искусной рукой из дуба, здоровая кожа блестит…

Послышался хруст, Бугай тут же протянул Хеве обломки:

– Держи!

Разочарованная, ни тебе страшного вздутия мускулов, ни сопения, даже не покраснел, не налился дурной кровью, она приняла половинки подков, внезапно с криком выронила на пол:

– Горячо!

Бугай гулко захохотал. С потревоженного потолка посыпался мусор, за окном кто-то испуганно вскрикнул. Соломон сказал торопливо:

– Да-да, это всегда так… Не знаю почему, но должно быть на изломе горячо.

– Какой же ты здоровяк, – сказала Хева с невольным испугом и восхищением. С таким зверем ехала и не боялась! Только теперь по спине пробежал запоздалый холодок сладкого ужаса. – У тебя руки как бревна! А сам ты как скала… У тебя лоб как валун, а грудь шире двери в сарае моего дедушки. Я могла бы улечься на ней, даже не сильно скрючиваясь…

Он повел плечами, она с изумлением увидела, как он браво выпячивает грудь, едва не замурлыкал от счастья. И как озарение пришло понимание, что этот огромный дикий варвар слушается ее, как будто привязан к ней веревочкой. Это она, маленькая и хрупкая, повелевает им, а он ходит за ней, смотрит ей в рот и сам не понимает, почему так делает.

– Ну-ка протяни руку, – велела она.

Он послушно вытянул руку. Она пощупала мускулы, на диво толстые, твердые, как наросты на дереве. Рука его была горячей, а в лице страшного сына Магога она видела удовольствие, смешанное со смущением, таким удивительным на крупном лице с грубыми чертами.

– Ты сильный, – сказала она одобрительно. И потому, что все мужчины падки на похвалы больше любой женщины, и потому, что в самом деле хотела сказать ему приятное. – И ты красивый… Мне всегда нравились мужчины дикие, отважные, свирепые… Не знаю почему. Мама меня ругала за мои мечты. Но это, наверное, от моих далеких предков. Они тоже когда-то вторглись в богатые травой земли, но уже занятые другими народами. И мои предки топтали посевы, вырубали виноградники, жгли веси, только города не трогали…

– Почему не трогали? – удивился он.

– Они были укреплены, – объяснила она. – А мои предки были кочевники. Они не умели ни строить прочные дома, ни брать крепости приступом. Но когда они захватили всю страну, то города постепенно сами сдались. Последний город на Сиян-горе был взят только через сорок лет!

Он присвистнул удивленно. Она видела, как он расправил плечи. Они только прибыли, а уже град готов пасть под их боевыми топорами!

Соломон как будто мысли читал. Или же на открытом лице скифа можно было читать как в открытой книге. Сказал осторожно:

– Да, вы налетели как ураган. Великие воины! Таких мир не знал. Но всех ли вы убили в тех весях? Не зря ли я хочу послать туда Ламеха, своего… это наш младший волхв. Пусть окажет помощь, если есть кому.

Хева зябко передернула плечами, вспомнила пепелище на месте цветущего села, а Бугай поморщился:

– Если бы всех! А то многие успели схорониться в подполах… У нас же душа отходчивая. Если не зарезали сразу, потом вроде бы рука не поднимается. Так что уцелели не только молодые девки… Мужиков, понятно, побили всех. А дети… Богам жертвы нужны? Нужны. Да и женщин почти не били. Разве что старых да уродливых. Ну, тех сразу ножиком по горлу, чтобы свет белый не поганили. А молодые пригодятся. Ха-ха, у наших лютых до драки кровь бьет ключом, выход буйной силушке требуется!

Соломон услышал вздох, остро посмотрел на Хеву. Девушка закусила губу. Глаза ее не отрывались от широкого лица жующего зверя.

– А дети?

– А что дети? – ответил он хладнокровно. – Дети не противники. Ежели не сгорели, под копыта не попали, то уцелели… Я сам видел, как в золе роются! Жратву, видать, ищут.

Она охнула. Лицо ее стало совсем бледным. Оглянулась на Соломона, снова посмотрела на скифа. Соломон спросил тихо:

– У тебя кто-то остался?

– Двое братьев, – прошептала она, – и маленькая сестренка… Они заночевали у тети, это в соседнем селе. Утром должны были… но на рассвете это и случилось.

Помолчали оба, тишину нарушало только сопение гиганта. Он с шумом высасывал мозг из костей, с треском грыз, швырял на середину стола. В приоткрытой двери мелькали испуганные лица. Когда скиф поворачивал голову, там раздавался сдавленный визг, приглушенные вопли, словно в панике давили друг друга насмерть.

Соломон встревоженно поглядывал на Хеву. Она неотрывно смотрела на могучего скифа. Тот даже за столом возвышался настолько, будто стоял. В глазах Хевы проступило новое выражение. Соломон сказал предостерегающе:

– Не вздумай.

Она прошептала с растущим упрямством:

– Они могли там уцелеть.

– Но могли и погибнуть. А ты… ты погибнешь тоже.

Скиф сыто рыгнул, отодвинул блюдо. Его огромные ладони ухватили кувшин. Соломон невольно следил, как задергался кадык, булькало. Несколько капель брызнуло на шею и грудь, а скиф поставил кувшин не раньше, чем тот опустел.

– Хороший у вас квас, – сказал он довольно.

– Это вино, – ответил Соломон. – В ваших краях пьют только отвар из мухомора?

– Волхвы, – отмахнулся скиф небрежно, – а мы, воины, предпочитаем хмельной мед.

Хева положила ладонь на его руку. Он обернулся:

– Что, ты уже готова?.. Спасибо, хозяин, за угощение.

Он начал подниматься. Соломон сказал быстро:

– Хева, останься!

– Я пойду искать.

– Хева, это самоубийство.

– Я должна.

Скиф поднялся, коленом задев столешницу и едва не опрокинув стол. Соломон остановил его жестом, кивком подозвал служанку и бросил ей, не меняя лица:

– Передай Иисусу, пусть уберет лучников.

– Что?

– Скиф пусть уходит.

Она ахнула:

– Жи… вым?

Он бросил одним движением губ:

– Быстро!

Бугаю надоела непонятная речь, похожая на чириканье, грубо схватил Хеву и поволок к выходу. Служанка, подгоняемая окриком Соломона, вылетела на крыльцо, прокричала пронзительным голосом. Выбежала на площадь перед домом, прокричала еще и, завидев появившихся в проеме скифа и Хеву, всплеснула руками, и ее как сухой лист унесло за угол.

Площадь была пуста, но улыбка сползла с широкого лица Бугая. В воздухе веяло близкой и грозной опасностью, почти различался запах пролитой крови. Бугай взял в другую руку боевой топор, взгляд был цепкий, скиф теперь был похож на огромного хищного зверя. Соломон шел следом так близко, что ударился в твердую как стена спину своего гостя.

Бугай прорычал подозрительно:

– Где Потрясающий Скалы?.. Эти жевжики украли моего коня?

Соломон вскрикнул просительно:

– Нет!.. Просто кто думал, что могучий скиф так быстро вылезет из-за стола? Твоего коня сейчас тоже кормят отборной пшеницей и поят ключевой водой, как у вас принято!.. Эй, досточтимый Иисус! Выведи чудовище, которого варвар зовет конем! Да побыстрее, а то он что-то заподозрил… Да не конь, а варвар, хотя его конь, согласен, выглядит умнее…

Сам он встал рядом, а Хева прижималась к Бугаю с другой стороны так плотно, что тот сперва поглядел удивленно, потом на широком лице расплылась довольная усмешка. Эта рабыня уже начинает выказывать свою благодарность!

Лучники исчезли с крыш.

Застучали тяжелые копыта. Громадный как гора конь вышел неспешно, на ходу дожевывал клок свежего сена. Двое мужчин с опаской вели с двух сторон, но дикий конь скифа не бросался их убивать и калечить, мирно подошел к Бугаю, положил морду на плечо, словно на разогретую солнцем скалу.

– Ах ты мой птенчик, – сказал Бугай нежно, – мой бедненький… Сейчас отправимся домой.

Он поставил ногу в стремя. Конь вздохнул, подобрался, даже задержал дыхание. Бугай одним движением поднялся в седло, его огромная, как бревно, рука опустилась вниз:

– Хева!

Она вздрогнула от зычного рева, послушно положила узкие пальцы в широкую ладонь. В следующее мгновение воздух с писком вырвался из ее груди. Мелькнули далекие стены, она ударилась о твердое. Не сразу сообразила, что Бугай вздернул ее к себе, сейчас она выглядит глупо, уткнувшись лицом в его грудь, что заслонила ей весь мир.

Конь направился к воротам, когда она повернула лицо и крикнула:

– Скажите отцу, пусть не страшится!

Соломон укоризненно покачал головой. Хева видела уже приближающиеся ворота, народ в страхе прижимался к стенам, и она не услышала, как Соломон буркнул вдогонку:

– Я думаю, страшиться надо этому Голиафу.

Глава 17.

За воротами Хева вздохнула жадно и сильно. Холодный чистый воздух широкой струей ворвался ей в грудь, она закашлялась. Бугай легонько погладил ее по спине. Острые лопатки торчали, как прорастающие крылышки.

– Все-все, – сказал он успокаивающе. – Вся вонь позади.

– Что? – переспросила она и тут поняла, что и во граде дышала вполсилы, ибо воздух пропитан запахами испражнений, нечистот, а мощенная бревнами проезжая часть уже скрылась под конскими каштанами и коровьими лепехами. – Ах да, но здесь запах дыма и гари…

Он задержал ладонь, Хева ощутила странное животное тепло, от которого по всему телу побежали радостные мурашки. Она замерла, страстно желая, чтобы могучий скиф не убирал ладонь, даже пошатнулась нарочито, и широкая ладонь, что закрывала ей почти всю спину, послушно придержала.

Дорога неторопливо уплывала под копыта. От груди скифа шло могучее тепло, она чувствовала неспешные, но полные уверенности удары огромного сердца. С другой стороны ее защищала ладонь, Хева ощутила, как от нахлынувшего тепла и полной безопасности веки стали тяжелые, мысли поползли вялые и сонные, как рыбы в теплой воде.

Бугай чувствовал, как она, засыпая, тычется в его грудь, будто щенок, что ищет материнское молоко. Ее голова не держалась на такой тонкой шейке, падала от тяжести, как у только что вылупившегося из яйца птенчика, а потом эта женщина-ребенок вовсю засопела, прижалась, что-то бормотала на своем птичьем языке, вздрагивала.

Хотя проехали мимо стана, их заметили. Бугаю что-то кричали весело. Хева спросонья не разобрала: Бугай говорил медленно, неспешно, она успевала уловить смысл, а другие скифы орали быстро и скомканно, словно рычали.

– Спи-спи, – прогудел он над ее головой мощно. – В какой, говоришь, веси остались твои маленькие братья?

Она повозилась, устраиваясь в его руках поудобнее. От него шло тепло, как от печки.

– Следующей за нашей, – ответила она сонно. Пережитое навалилось с такой силой, что его густой голос доносился как гудение большого жука в теплую летнюю ночь. – Ты не давай мне спать…

– Чего бы, – удивился он. – Спи, цыпленок.

Он в самом деле поддерживал ее падающую голову большим и указательным пальцами, словно тяжелую голову желторотого птенчика. Хева слабо улыбнулась, ей было тепло и защищенно, и она без сопротивления погрузилась в блаженный сон.

Ис обучала двух женщин правильно толочь и прикладывать к ранам листья – раньше их жевали, – когда увидела, как к одному из костров подъехал Бугай на своем исполинском коне. Бугай медленно слез, придерживая на коне не то подростка, не то вовсе ребенка, затем взял его на руки и понес к костру.

Двое что-то загомонили веселое, Бугай цыкнул вполголоса. Ис видела, как он осторожно уложил свою ношу на кучу веток, укрытых шкурой. Ему что-то советовали весело, ржали, он лишь сердито дернул плечом.

Заинтересованная, Ис оставила врачевание на Заринку, девушка ловко и быстро управлялась с ранами, пошла к костру. Бугай как раз накрыл другой шкурой добычу, заботливо подвернул края под бока, чтобы не дуло.

Перед Ис лежала измученная молодая девушка. Шкура укрывала ее по горло, но было видно, что ростом невелика, совсем малышка, фигура тоненькая. Брови застыли, и во сне вздернутые в горестном удивлении. Нос тонкий, точеный, щеки бледные.

– Кто это? – спросила Ис. – Где ты отыскал такую прелесть?

– Моя рабыня, – гордо ответил Бугай.

– Ого… Но я не видела в ближайших весях. Где поймал?

Бугай почесал в затылке:

– Из-под земли вытащил. Она с отцом сидела трое суток. Бедолага… Дерьма нанюхалась на всю жизнь. А то и наелась.

Ис посмотрела по сторонам:

– А где отец? Ты убил его?

На широком лице Бугая отразилось некоторое смущение. Он покосился на двух воинов, те пекли на прутиках мясо, посмеивались, глядя то на него, то на спящую пленницу.

– Не-а… Отвез в град.

Ис показалось, что ослышалась. Ее брови полезли еще выше, чем у спящей.

– В град? Зачем?

– Да приболел старик, – прогудел Бугай с неудовольствием. Сейчас ему явно самому все казалось нелепым. – Дохловатый народ! И за жизнь цепляются, как будто жизнь – самое дорогое, что у человека есть. Хева попросила, я и отвез. Там его Соломон взялся лечить. Ну а я перекусил там малость, вернулся.

Ис посмотрела с еще большим удивлением:

– Перекусил?

Бугай разочарованно отмахнулся:

– Да так, на один зуб. Они ж там едят что воробьи клюют. Потому такие и мелкие.

Ис смолчала, перевела взгляд на спящую девушку:

– А эта… Хева? Почему она здесь?

Бугай удивился:

– Так она ж моя рабыня! Она дала слово, что пойдет со мной, если отвезу ее отца!

Ис отвела взор, показалось неловко смотреть в честное лицо бесхитростного богатыря. Один воин, посмеиваясь, предложил продать ему пленницу за ломоть жареной телятины.

Бугай похлопал себя по животу:

– Я ел такое, что вам и не снилось. И пил вина, о которых вы не слыхали… Хоть и мало, правда. Так что втяните языки туда, где им должно быть. Не будите девчонку, пусть отоспится.

Ис отступила на шаг.

– Когда проснется, позови меня, ладно?

Бугай спросил подозрительно:

– Зачем?

– Тебе это не повредит, – ответила она с теплотой. – Скорее наоборот.

Сова сообщил, что захвачены и разграблены все веси. Уцелевшие иудеи оставались только за стенами града. Но сколько бы туда ни успели натащить мяса и зерна, все равно скоро все кончится.

Отдельные стрелки выходили к стене града и на спор стреляли в защитников. Выигрывал тот, кому удавалось сбить больше иудеев меньшим количеством стрел. Иудеи умело хоронились за деревянными щитами, но стрелы русов все же находили щели. Не всегда, много тратилось зря, но некоторые достигали цели. Иной раз даже мощно пущенная стрела пробивала тонкую доску, со стены слышался долгий предсмертный крик. Русы спорили, доходило до драк, засчитывать ли, если иудей падал по ту сторону. Наконец решили упавшего внутрь града считать за полуубитого, а двух упавших – за мертвого.

Рус вернулся как обычно – к полуночи. Буська принял коня, ворчал укоризненно, бедный Ракшас падает с ног, Рус огрызнулся, что и князь тоже падает, но его никто не жалеет, Буська дерзко возразил, что за князем молодая ведьма ходит, а этот конь – тварь беззащитная, безропотная, добрая, жалобная…

Он отмахнулся, жадно хватал обеими руками из медной миски горсти еще теплого мяса. Ис всегда готовила со жгучими травами, что разжигают кровь и очищают мозг. Женщины племени, что сперва ненавидели ее и боялись, тоже начали по ее примеру выискивать подобные травы.

Он слышал, как сзади прошелестели неслышные шаги. Но еще до того, как откинулся полог шатра, он уже знал, что это Ис, что спешит к нему. Он не сказал бы, почему почуял так, почуял, и все, – так собаки за версту чуют приближение любимого хозяина, так звери чуют приход рассвета и наступление теплого дня.

Ее ласковая рука коснулась его затылка. Он закрыл глаза, сразу погружаясь в сладостное оцепенение, когда его гладят и чешут, а усталость и тревоги улетучиваются, как гнилой туман под лучами летнего солнца.

– Ис…

Она отстранила его ищущие руки:

– Нет, нет! Погоди.

Он потянул носом, насторожился:

– Ты была у них?

– Да. Но недолго.

Голос его дрогнул:

– Ты все чаще уходишь к этим людям. Но это ведь не твой народ? Не совсем твой, как ты говорила?

Не переставая перебирать волосы на его затылке, она обошла и села напротив. Они почти касались друг друга носами. Глаза ее были полны печали.

– Они плачут и молятся, Рус. Мне их очень жаль. Но не тревожься, я – твоя жена.

Он потерся носом о ее нос, тонкий и вылепленный изящно, вздохнул:

– А я твой муж. Но что мы можем сделать? Боги решают за нас. Мы возьмем эти земли.

– Рус, – сказала она нерешительно, – я говорила с ними… Есть примеры в нашей истории, когда судьба земель решалась в поединке.

Он покачал головой:

– В нашей тоже есть. Судьба земель, царств, первородства… А что толку? Бугай им уже такое предложил. А я поддержал. Правда, в насмешку. Иудеи не пойдут на поединок.

– А ты пробовал?

Он фыркнул пренебрежительно:

– Я ж говорил! Стоит только посмотреть на воина-руса и на иудея, кем бы он ни был!

– Это верно, – сказала она медленно, – но можно предложить поединок отряд на отряд. К примеру, сто на сто или двести на двести.

Снова он отмахнулся с растущим раздражением:

– Какая разница? Что один на один, что тысяча на тысячу. Биться же будут топорами, а не умением понимать хитрые знаки на бересте!

– Тут ты не прав.

– Что?

– Я говорю, ты не прав. Они склоняются к поединку. Еще спорят, но половина из старейшин уже согласна.

Ему показалось, что небо обрушилось ему на голову. Тряхнул головой, воззрился на жену с великим изумлением:

– Что ты говоришь, Ис?

– Рус, милый… У них все время борются две партии.

– Что такое партии?

– Это когда половина племени придерживается одного мнения, как поступать с нами, а другая считает, что они придумали лучше. Сейчас начинает побеждать партия войны. Это те, которые считают, что могут побить нас в бою.

Рус вскочил, будто его подбросил взбесившийся конь. Глаза от гнева налились кровью.

– Нас… побить?

– Рус, успокойся.

Он попытался взять себя в руки:

– А нельзя так, чтобы эти половины перебили друг друга? А та, что останется, чтобы удавилась от злости?

– Рус… – сказала она с укором. – Иудеи не скифы. Они даже оружия при себе не носят. Это у вас любая перебранка всегда переходит в драку. Потому у вас слово «брань» означает и ругань, и кровавую битву!

– А как еще? У мужчин слово с делом не расходится!

– Рус, успокойся. Это тебе на руку, не видишь? Ты тоже уверен, что сумеешь победить, если сшибутся в поединке два отряда, равные по числу?

Он оскорбленно раздвинул плечи:

– Уверен ли? Да мы можем выставить втрое меньше! И все равно победим.

Она ласково обняла его за шею. Их глаза встретились. И прежде, чем он опустил ее на ложе, она успела горячо шепнуть ему в ухо:

– Я уверена, что Соломон сумеет убедить на поединок. Он самый старый в Новом Иерусалиме и самый мудрый!

Глава 18.

Соломон выглянул в окно, вздрогнул. Вдоль улицы шли по направлению к городским воротам, загораживая ее во всю ширь, три сына Аарона – Иисус, Иосиф и Илия. Доспехи блестели на их телах, головы были укрыты железными шапками. Народ приветствовал их радостными криками:

– Отобьем скифов!

– Смерть гоям!

– Вспомним славу Давида!

– Да вернет Яхве силу и мощь своему народу!

Братья улыбались, вскидывали мускулистые руки. Шаг их был уверен, сапоги били по мостовой мощно, и вскоре ритм слился, они шагали в ногу, гордые и уверенные в своей непобедимости, как римские легионеры.

Соломон проводил пугливым взглядом их широкие, крепкие тела, поджарые, без единой капли жира. Как быстро человек дичает, мелькнула пугливая мысль. Эти трое живут за городом, они скачут по лесам, голыми руками хватают диких оленей, с ножом выходят против чудовищных кабанов, один на один бьются с медведями.

Все трое братьев – сухие, опаленные ветрами и зноем сильные звери. А дети двух старших братьев, как Соломон помнил, тоже впитали в пот и кровь дикие привычки отцов. У старшего, Иосифа, семеро сыновей и одна дочь – Генда, у Иисуса трое хмурых звероватых сыновей, только младший, Вениамин, еще не женат, все выбирает, выбирает…

Они чем-то похожи на скифов, подумал Соломон невольно. Только они и могут на равных тягаться с этим народом зверей. Но что за странное чувство тревоги, когда он смотрит на этих сильных людей, единственных, что могут дать скифам отпор? Почему страх заползает в душу как раз в тот момент, когда разум говорит, что это те, кто сейчас необходим израильскому народу?

Не в силах совладать с беспокойством, он вышел из дому. Слуги пытались сопровождать, его сверстники в старческой немощи уже не покидают постелей, но Соломон чувствовал, когда стоит влезть под ворох одеял, а когда можно рискнуть на прогулку даже в скифский стан.

– Я вернусь к обеду, – предупредил он. – Мне только овощи, а кашу приготовить без масла и соли. Все!

Стены Нового Иерусалима были по его настоянию поставлены из толстых бревен, вбитых в землю в два ряда. Сверху тоже были бревна, тоньше. Он помнил, как трижды возникал горячий спор, когда приходило время подновить стену, поправить врата. И каждый раз ему все труднее приходилось убеждать в необходимости заменить гнилые бревна, выделить деньги на расчистку рва, послать людей на вырубку кустов вдоль стены. Он чувствовал, что в следующий раз ему сказали бы прямо: никаких народов Гога и Магога нет, мы – единственные люди на свете, глупо тратить силы на эту проклятую крепостную стену, к которой вот уже лет триста никто не подходил с оружием…

Сейчас, как он видел, наверху крепостной стены на широких камнях были разложены костры. В огромные котлы таскали воду, в другие – смолу. Снизу подавали в корзинах тяжелые камни, их надлежит швырять на головы осаждающим. Дважды веревки рвались, корзины падали со страшным грохотом, взметая пыль и оставляя глубокие вмятины в твердой земле.

Страшно ревели быки, горестно мычали коровы, блеяли овцы и козы, испуганно ржали кони. Град загромоздили тяжело груженные телеги, измученные люди не знали, куда загнать свои стада скота.

В переполненном городе воды уже не хватало. В летнюю жару источники пересохли, уровень воды в колодцах понизился, а сейчас стоял на прежнем уровне. Жителям Нового Иерусалима хватало бы с избытком, но с беглецами из окрестных весей у колодцев пришлось поставить стражу. Дров не хватало. Даже зажиточные уже питались растертым зерном и сырым мясом, мучной болтушкой. Хлеб стал дороже вчетверо, а дрова вдвое дороже хлеба. Лишь мясо было дешевым, как никогда: скот издыхал от тесноты и голода.

Навоз и нечистоты вывозить было некуда, воздух гудел от несметных роев огромных зеленых и синих мух. Дворы смердели, люди задыхались, Соломон страшился чумы, что возникает от скопления таких нечистот и тесноты немытых людей.

С ним почтительно здоровались, кланялись чуть ли не до земли, называли спасителем. Он горько усмехался: град вот-вот падет в жадные руки скифов. Правда, если бы не подновляли стену, то скифы уже вырезали бы здесь всех, а город сровняли с землей.

Среди рабочих, что таскали камни, Соломон заметил высокого худого парня, нахмурился, крикнул:

– Ламех!.. Эй, Ламех!

Парень суетливо уложил камни, так же суетливо подбежал, часто кланяясь, руки прижимал к груди. Соломон чувствовал боль в сердце. Ламех, усерднейший ученик и знаток Завета, сейчас таскает камни вместе с простыми рабочими, а его тонкие пальцы, приспособленные для вырисовывания букв, сейчас обтесывают колья.

Да, он смиренно переносил все тяготы, не роптал, но Соломон с великим сочувствием смотрел в бледное, но исполненное веры решительное лицо молодого толкователя Учения.

– А вижу, ты из немногих, кто не пал духом.

– Мой бог дает силы, – ответил Ламех с поклоном. – Мой народ уже воевал с силами тьмы. И – выжил.

– Да, Ламех… Из века в век, из тысячелетия в тысячелетие идет битва… настоящая битва! Я не говорю об этих крохотных битвах за царства, земли, скот и женщин!.. Идет битва между силой и умом.

Ламех поклонился, но взгляд был внимательным:

– Я весь внимание, учитель.

– Да, эта битва настолько долго тянется, что о ней уже пошли сказки, песни…

Ламех вскинул брови:

– Даже песни?

– А о богатырях, которые побивают злых колдунов?

Ламех качнул головой:

– А, вот какая битва… Ну, в сказках иногда мелькают и добрые волшебники. Хотя, верно, народ не понимает, а раз не понимает, то боится всех, кто умнее. Даже работа простого кузнеца для них настолько удивительна, что их причисляют к колдунам. А что говорить про лекарей, мастеров, умельцев? Ты прав, учитель. Но сейчас нам от этого не легче. Эти дикие люди помешаны на силе. Они постоянно бахвалятся мощью рук, гордятся шириной плеч, ростом…

Он говорил с таким сарказмом и неприязнью, что Соломон удивленно всмотрелся в молодое бледное лицо:

– Уж не завидуешь ли ты?

Ламех оскорбленно отшатнулся:

– Ребе, как ты можешь?

– Ну-ну, – сказал Соломон успокаивающе, – не надо так горячо… Ничего нет зазорного в том, что ты позавидовал…

– Ребе! – вскричал Ламех.

– Всем нам время от времени хочется быть огромными и сильными, – сказал Соломон понимающе. Ламех поперхнулся и умолк. – А что? Просто так уж Яхве распорядился, что нельзя идти по двум дорогам сразу. Мы выбрали одну, скифы – другую. Дорог много, но только одна ведет к истине… Ламех, я договорился с князем гоев, что нашим лекарям дозволено посещать больных и сирых в захваченных весях.

Ламех спросил недоверчиво:

– А за этим ничего не кроется?

– Нет, я пока ничего особенного не задумал.

– Нет, со стороны скифов!

– Ну, Ламех, разве эти дети степей способны хитрить? У них все как на ладони. Они вообще не знают слова «обман». Разве что у нас научатся. Так что я решил послать тебя…

Ламех пошатнулся:

– Ребе, я не смогу!

– Надо, – сказал Соломон устало. – В весях еще много людей. Скифы нарочито пропускают в град, дабы мы задохнулись в нечистотах. Значит, скорее выйдем из града, а в открытом поле нас побьют с легкостью.

– Но меня сразу убьют!

– На то воля Яхве, – ответил Соломон хладнокровно. – Но я не думаю, что так вот и убьют. Они соблюдают какие-то законы. Свои, варварские, но все же законы. Убивают только в бою…

Ламех возразил:

– Да? А когда ворвались в веси, нам рассказывали, то убивали всех! Даже женщин и детей!

Соломон в раздумчивости развел руками:

– Да, так было… Значит, убивают в пылу боя, в неистовстве, которое у них считается священным. Ярость к ним нисходит, как они полагают, от богов. А раз так, то боги и в ответе. Но зато потом безоружных не убивают. В весях немало людей, которые просто не могут добраться к нам. Старые, немощные, а то и молодые, которые не оставят больных или престарелых родителей. Они все нуждаются в ребе!

Когда Ламех подошел к воротам, земля колыхалась под ногами, и он страшился, что не попадет в раскрытые створки, даже если бы рядом с воротами снесли и часть стены.

– О Яхве, – бормотал он, – ну зачем я, по какой дури, выучил язык древних скифов? Лучше бы остался погонщиком скота, как мой отец, как мои братья! Верно говорит ребе: во многих знаниях – много печали. А я, видать, переполнен знаниями и мудростью, ибо что печаль – меня разопнут, сожгут, потом отрубят руки и ноги, повесят, с живого сдерут кожу, а в довершение еще и выколют глаза…

Ворота за спиной захлопнулись. Ламех постоял, его трясло с такой силой, что зубы едва не отхватили язык. Ощутил вкус соленого во рту, охнул, заставил себя потащиться обреченно навстречу смерти. Старому Ездре просто повезло, что его не тронули, кому нужна его седая борода, а его, молодого и умного, тут же предадут лютой казни, ибо известно, как дикие и злые ненавидят умных и одаренных богом!

Утреннее солнце светило прямо в глаза. Полуослепленный, он брел от стен града, которые теперь казались надежными и крепкими. А впереди был далекий топот, дикие крики, нечеловеческий хохот.

Бормоча молитву, он сделал еще несколько шагов, ноги тряслись и подгибались, как вдруг впереди прогремел перестук копыт. Из облака пыли выметнулся огромный конь, пасть была как у дракона, глаза словно пламя, а копыта, что нависли над головой, были размером с тарелку.

Страшный голос обрушился сверху как удар молота:

– Кто ты есть?

Дрожа, он вскинул голову. Вот как приходит смерть, подумал смятенно, вот как приходит она, да еще в каком страшном облике…

– Я… я… – пролепетал он. Горло, перехваченное страхом, отказывалось проталкивать слова. – Я…

– Что? Говори, а то сорву голову и скажу, что так и ­было!

Всадник объехал его сбоку, и у Ламеха вовсе отнялся язык. На огромном боевом коне гордо восседала могучая женщина – высокая, мускулистая, широкая в плечах, настоящая великанша. Она была в кожаной безрукавке, голые плечи блестели, как отполированные ветром валуны. Полы безрукавки небрежно соединял кожаный шнур в два ряда. За ее плечами торчала рукоять гигантской секиры, на крюке седла висела боевая палица – Ламех не поднял бы ее и двумя руками, гигантский лук, а сзади из короба торчали стрелы немыслимой величины.

– Бог мой, – вырвалось у Ламеха, – так вот каков народ Гога!

Ее голос стал еще суровее:

– Какого Гога, дурень? Обалдел вовсе? Это народ Руса!

– Обалдел, – торопливо согласился он. – Как есть обалдел!.. Увидеть такую прекрасную женщину в седле… это ж все одно что царицу Савскую воочию!.. Да я просто счастлив, ибо у нас нет таких воительниц, только в старых легендах…

Ее могучая рука с плетью, что уже зависла для удара, в нерешительности застыла. Ламех сгорбился, как старая черепашка, но великанша опустила руку.

– Что еще за царица Савская?

– Самая красивая в мире женщина, – торопливо сказал Ламех. – Но она жила давно, очень давно! Тысячу лет назад. И с тех пор не было на свете ничего подобного, но мне теперь и умереть не страшно, ибо я зрел, мне повезло…

Ее свирепое лицо выразило сильнейшее недоверие, что медленно перешло в растерянность.

– Ты о чем? – потребовала она грозно.

– О тебе, несравненная!

Все еще глядя на него с безмерным удивлением, она ­ве­лела:

– Иди вперед. Не вздумай бежать! Я бью без промаха.

Ламех взмолился:

– Я иду, иду! И хотел бы, не смог бы убежать.

– Почему?

– Ты настолько удивительна, – выпалил он, ужасаясь своей дерзости, – что я не могу отойти от тебя! Да лучше я упаду от твоей руки… Ты настолько похожа на царицу Савскую… особенно ноги. Да будь здесь наши мудрецы, они бы ахнули от удивительнейшего сходства! Как будто она сама появилась воочию.

Он шел, постоянно оглядываясь, потом она пустила коня рядом. Ламех со страхом косился на ее огромный сапог, что колыхался на уровне его лица. Одним пинком переломает ему все кости!

А великанша сказала медленно:

– Меня зовут Моряна. Я самая сильная из всех женщин. А из мужчин только трое сильнее меня! Еще четверо… на равных.

– Моряна, – повторил Ламех, – какое прекрасное имя! Наверное, от слова «мор»?

– От моря, – сказала она с неудовольствием. – Никогда моря не видела! А кто ты и зачем идешь?

– Меня зовут Ламех, – сказал он, счастливый до свинячьего визга, что грозная женщина вдруг даже разговаривает с ним. – Я иду помогать читать молитвы нашему… волхву. И мне просто повезло, что ваши боги послали мне навстречу такую красивую женщину!

Она ехала молча, Ламех втягивал голову в плечи, страшился вспышки ярости, забыл упомянуть о ее страшной силе и мускулах. Краем глаза он невольно заглядывал под край безрукавки, ее оттопыривала могучая грудь, он замечал белую как снег нежную округлость, вдруг Моряна сказала странно изменившимся голосом:

– А ты в самом деле считаешь, что я… красивая?

Ламех всплеснул руками:

– О, да это всяк видит!

– Да? – спросила она с сомнением. – Но мне такого никто не говорил.

Он покачал головой. Голос был сожалеющий, будто рассказывал ребенку простые истины:

– Еще бы! Для любого племени нужна прежде всего сила. Выше всех ценятся те, кто сильнее бьет топором, дальше всех бросает дротик, дольше всех скачет на коне. Разве у вас не так?

– Так, – подтвердила она. – А как же иначе?

– Тебе нельзя говорить, что ты красивая, – сказал он с жаром. – Понимаешь?

– Нет, – призналась она озадаченно.

Конь ее замедлил шаг, и Ламех послушно потащился вовсе как черепаха. Впереди вырастал стан скифов, и по спине побежали крупные злые мурашки.

– Тогда они могут потерять тебя как воина, – объяснил он. – Ты станешь украшать себя цветами, шить наряды, строить глазки мужчинам…

Она презрительно фыркнула, выпрямилась.

– Да ни за что на свете!

Ее мощная грудь еще больше раздвинула края безрукавки. Теперь он видел два белых полушария, остальное скрывала тонкая кожа одежды. Шнуры натянулись, не давая распахнуться вовсе. Ламех поневоле загляделся, споткнулся, едва не упал, услышал смех и не сразу понял, что смеется та самая женщина, чей рыкающий глас только что вздымал у него волосы на макушке. Смех был сильный, но женственный, грудной, с приятной хриплостью.

– А ноги, – сказал Ламех восторженно, – ноги-то! Как у царицы Савской. Недаром же царь Соломон, когда уж очень восхотел посмотреть на ее ноги, велел пол выстелить хрусталем…

– Зачем? – спросила Моряна подозрительно.

– А она, по своей чистоте и наивности, решила, что придется идти через озеро, вот и подняла платье…

Моряна гулко захохотала. У Ламеха от ее громового хохота по коже побежали пупырышки величиной с пузыри на лужах после крупного дождя. Моряна с удовольствием покосилась на свои ноги, загорелые и жилистые, от колена всаженные в яловые сапоги на двойной подошве.

– Вон там твой волхв, – указала она. – Иди спокойно, не тронут. А мой шатер вон тот, где оранжевый яловец. Если что понадобится, заходи. Не загрызу.

Она засмеялась, стегнула коня и лихо унеслась, забросав его комьями земли. Ламех вытер лицо, он уже трижды вспотел, несмотря на холодный воздух, побрел к указанному дому. Мудрый ребе говорил, что даже грубая лесть приятна любому, а женщина проглотит любые восторги по поводу своей внешности, даже если ее, горбатую и слепую, будут называть стройной и ясноглазой. На самом деле, если смотреть со стороны, он рисковал не так уж и сильно.

Он оглянулся на шатер с оранжевым яловцом. Шатров всего два, остальной люд спит на телегах, в крытых повозках, а то и просто на земле, бросив под себя срубленные ветки. Похоже, Моряна занимает не последнее место в племени.

Глава 19.

От стана скифов несся резкий визг, музыка гоев, догадался Соломон, глухо рокотали огромные бубны. Порыв ветра принес запахи сырой кожи и жареного мяса, а чем ближе Соломон подходил, тем мощнее становились запахи пота, как конского, так и человечьего, к запаху мяса примешались ароматы диких трав, которые здесь жрут только свиньи и скот. От резких звуков варварских рожков у Соломона заломило в висках, а каждый удар бубна отдавался в голове, будто раскаленной колотушкой лупили по затылку.

Костры полыхали без нужды ярко, так что горела, казалось, сама земля. Вокруг пылающих огней мрачно и грозно плясали огромные мужчины. Толстые, как бревна, руки лежали друг у друга на плечах, и все выглядели многоголовым чудовищем, оскаленным и опасным. Ритмично били в землю тяжелыми сапогами, земля вздрагивала и жалобно стонала. В кострах щелкали угольки, выстреливали снопами искр, а в котлах при каждом притопе выплескивалась похлебка. Угли зло шипели и плевались белыми дымками.

Волосы встали дыбом, он чувствовал опасность всей кожей, словно пробирался по едва застывшей корке через кипящую лаву. В любой момент может проломиться, в любой момент скиф может с хохотом схватить жалкого чужака и швырнуть в костер. Просто так, для забавы. А другие будут лишь смеяться и указывать пальцами.

Рус прискакал на взмыленном коне. Клочья пены падали с удил, пузырьки пены срывало ветром, они быстро лопались на сапогах молодого князя. Лицо было злое, а в синих как небо глазах стояла неприкрытая жестокость. Мальчишка подбежал, схватил повод. Рус прыгнул на землю легко, подскочил от избытка силы, будто земля его подбросила. Он напоминал Соломону лесного зверя, живущего ярко, люто, спешащего уж сегодня ухватить все, увидеть все, будто завтра дня уже не будет.

– А, волхв, – поприветствовал он, от его звонкого сильного голоса пахнуло холодным ветром, будто перед лицом Соломона взмахнули острым как бритва мечом. – Что надумал?

– Ты не поверишь, – ответил Соломон, он внимательно следил за лицом молодого князя. – Но Совет согласен.

Рус явно не понял, вскинул брови:

– На что?

– На поединок, – ответил Соломон.

Рус ахнул, споткнулся. В лицо бросилась возбужденно кровь, он по-детски подпрыгнул.

– В самом деле? Вот уж не думал!

Соломон качнул головой:

– Дабы сохранить жизни нашим и вашим храбрым воинам, мы готовы решить судьбу этих земель в поединке.

– Ну-ну, – возбужденно поторопил Рус. Он едва не орал от восторга, но все же голос прозвучал необычно, ибо от костров приподнялись, начали прислушиваться.

– Как решили? Один на один? Отряд на отряд?

Соломон сказал медленно, все еще не сводя внимательного взора с лица скифа:

– Сто наших воинов выйдут против ста ваших. Мы понимаем, что делаем глупость, но… сто человек это еще не весь наш народ.

Рус торопливо одобрил:

– Конечно-конечно! Вы поступили мудро, чего от вас не ожидал. Это будет зрелище! Завтра на рассвете?

Соломон покачал головой:

– Через две недели. Раньше мы не можем.

Рус посмотрел на небо, покачал головой:

– Неделя. Не больше.

– Мы не успеем подготовиться, – возразил Соломон. – Это нечестно! Вы всегда готовы к войне, а мы нет.

Рус снова посмотрел на небо:

– Неделя.

– Но почему? – попробовал настаивать Соломон. – Если ты тревожишься о еде, то в твой стан пригонят коров, принесут корзины с яблоками, даже привезут вино.

– Неделя, – ответил Рус коротко.

Соломон тоже посмотрел на небо:

– Ты советуешься со своими богами?

Впервые улыбка появилась на губах Руса.

– Да. С богом ветра. Уже задули северные. Принесут тучи со снегом. Мы не готовы к зиме. Если выпадет снег, мы все умрем. Потому мы должны сразиться раньше. Если победим, то успеем занять ваши дома. Если погибнем, то все равно погибнем по дороге.

Соломон вскрикнул, начиная понимать жестокую логику. Сказал торжественно:

– Я слежу за погодой вот уже сорок лет. А до меня за ней наблюдали мой отец, дед, прадед… Для тех, кто сеет, погода важнее, чем для кочевника! А я клянусь, что никогда снег еще не выпадал раньше чем через две недели.

Рус поколебался, это было видно, наконец сказал:

– Десять дней. Но это – окончательно.

Соломон ответил с чувством:

– Спасибо. Ты – настоящий вождь.

– Не думаю, – пробормотал Рус. – Так я даю вам изготовиться лучше, значит, убьете моих людей больше. Какой же я вождь?

– Соблюдая законы, – сказал Соломон, – ты получаешь больше. Намного больше!

Рус видел, как Ерш, подслушав потрясающую новость, поспешил обратно к кострам, где собралось дружинников больше, чем муравьев на дохлой лягушке. Из шатра вышла Ис, тепло поздоровалась со старым ребе. Их лица были похожи, и Рус невольно подумал, что в молодости этот Соломон был явно парень не промах, за такими девки бегают как цыплята за курицей.

Соломон бросил ей несколько слов, Ис кивнула. Он повернулся и пошел к своей двуколке. Лошадь спала стоя. Ис проводила его долгим взором, скрылась обратно в шатре.

Рус ощутил чей-то пристальный взгляд. Оглянулся: Корнило исподлобья наблюдал за ним, потом перевел красноречивый взгляд на шатер. Рус молчал, насторожившись, уже готовый к неприятному разговору. Корнило тоже чувствовал ­напряжение, явно хотел избежать, но чувство племени пересилило, он подошел почти вплотную, встал рядом плечо в плечо:

– Княже… ты ей веришь?

– Мы ее спасли.

– Да… Но это земли ее народа. Ты ей все еще веришь?

– Все еще, – ответил Рус сквозь зубы. Он вспомнил некоторые странности в поведении Ис, как она внезапно в разговоре отводила глаза, что-то недоговаривала, обрывала себя на полуслове. – Она не должна предать!

– И все же будь настороже, – сказал Корнило через силу. – Ты привязан сердцем к ней… и к своему народу. Но если придется выбирать… я не говорю, что придется обязательно! Но если придется, пусть это не застанет тебя врасплох.

– Корнило…

– Княже, – голос Корнила стал строже, – ты думаешь, я волхв и потому настолько блюду свои обычаи, что все чужое изгоняю лишь потому, что чужое… ну-ну, не спорь, по глазам зрю! Нет, и даже не потому, что, мол, мне она пришлась не по сердцу. Как раз по сердцу, что мне и больно. У нас еще нет своих обычаев… твердых обычаев!.. Мы их творим сейчас на ходу. И в этом наша сила. Сам разумеешь, обычаи в лесах Севера должны быть другие, чем в нашей прежней жизни. Я боюсь, что зов крови у нее окажется сильнее зова сердца.

– Но разве она еще не доказала…

– Нет. Сам знаешь, что нет. То, что носит нашу одежку? Змея даже шкуру сбрасывает каждую весну!

Вечером в доме Соломона горели все светильники. Челядь таскала в большую комнату еду, холодную воду, хлеб. Когда на небе высыпали звезды, в дом начали стягиваться старейшины, знатные люди, книжники. Позже всех пришел, громко стуча подкованными сапогами на крыльце, Иисус.

На него посматривали искоса, с осторожностью. Конечно, он не покидает крепостной стены до темноты, когда скифы уж точно не полезут, его опоздание понятно, но все же чувствовалось, что запоздал нарочно, давал понять, что без его слова военачальника все их сборище – пустая трата времени.

Соломон поднял на него усталые глаза с покрасневшими белками:

– Иисус, как я уже говорил, скифы собирались забросать ров хворостом и захватить град. Поверь, они это бы сумели. Не знаю, сколько бы их погибло… может быть, почти все, но и мы бы погибли до последнего человека.

Иисус сел, кулаки положил на столешницу, ноги вытянул. Он чувствовал на себе тревожные взгляды, старики беспокоятся, и сказал даже резче, чем собирался:

– Я наготовил ловушек. И мои люди готовы… почти готовы.

– Я предложил поединок, – сказал Соломон, – как мы и договорились вчера здесь. Они хотели на следующий день, но я сказал, что это у них все герои, все готовы схватиться за оружие. Но мы – слабые и трусливые…

Иисус воскликнул негодующе:

– Ты так сказал?

Голос его прогремел мощно, в углах отдалось эхо. В комнату заглянула испуганная женщина, робко прикрыла дверь.

– Почему нет? – спросил Соломон в свою очередь. – Да, я сказал, что мы, слабые и трусливые, должны еще отыскать среди своего народа сто человек, согласных взять оружие в руки. Это польстило скифам. Они посмеялись и разрешили перенести поединок на неделю.

Иисус процедил сквозь зубы ругательство. Жилы на лбу вздулись, а ноздри красиво вырезанного носа хищно трепетали, словно чуяли запах добычи.

– Через неделю? – спросил он.

– Через десять дней, – поправился Соломон. – Ибо я сказал, что через неделю на поле выйдет толпа перепуганных людей, которые не будут знать, с какого конца браться за топор. Нам надо хотя бы неделю еще, чтобы им объяснить разницу между щитом и топором. Иначе они опозорят и скифов своим неумением… Скифы посмеялись, им это льстило, еще бы, но неделю не дали. Через неделю еще, сказали они, может выпасть большой снег. Итак, через десять дней ты должен вывести на поле сто мужчин, которые могут дать бой.

Все взоры обратились на Иисуса. Он сидел выпрямившись, сильный и поджарый, весь в сухих мышцах охотника и следопыта, а теперь еще и воина. Острые глаза блистали недобрым огнем. Кулаки медленно сжались, все услышали скрип натянутой кожи. Костяшки побелели. А когда разжал пальцы, каждый увидел кровь на его ладонях. Военачальник стиснул кулаки с такой силой, что поранил ногтями свои же ладони!

– Девяносто девять, – сказал он сильным, мужественным голосом. – Я сам поведу их. Как наш древний герой, я говорю об Иисусе Навине, я начну бой первым!

Глава 20.

Дружинники спали прямо на земле, в доспехах и при оружии. Хотя костры горели по всему кругу воинского стана, спящие прижались друг к другу, не выпуская животное тепло. Рус выглянул из шатра, когда на небе страшно запылала красным огнем темная туча. Отсвет упал на землю, и неподвижные воины показались ему зловещим надгробием на исполинском памятнике войнам. Жутко и тревожно полыхнули другие тучи, на некоторых возникали малые очаги огня, и можно было угадать, где разгораются новые пожары.

Он вышел, стараясь не будить Ис, огляделся. Хорошо видно и пылающие тучи, и пожары на земле, и огненные столбы, которые подпирают небо.

От множества распаренных тел скапливался нечистый туман, грязно-серый, тяжелый. Люди лежали так плотно, что можно было бы пробежаться через весь стан, прыгая по телам, и ни разу не ступить на землю.

Недоброе предчувствие, что зародилось в глубинах сна, не исчезло. Напротив, на душе стало тревожно, и он чувствовал потребность оглядываться, словно ожидал удара в спину.

От костра, где сидели часовые, поднялся человек. Рус узнал старого волхва. Тот зябко кутался в одежку с длинными рукавами. Кивнул Русу:

– Гой ты еси, княже… Как почивалось?

– Скверно, – буркнул Рус. – А тебе?

– Беспокойно что-то, – пожаловался Корнило. – Вроде бы хорошо, что эти дурни решились на поединок… а я все время жду какого-то подвоха. Подлый народ!

Выйдя за границу костров, они долго наблюдали рассвет, потом ворота Нового Иерусалима чуть приоткрылись. Малую калитку проделать в воротах не додумались, да и ни к чему было, ворота раньше всегда нараспашку, теперь же Рус с злой насмешкой наблюдал, как выпускают иудеев по одному, тут же запирают на все засовы. Страшатся, что, несмотря на перемирие, скифы все же ворвутся… По себе судят, мерзкие твари.

– Как суслики!.. – сказал Корнило с отвращением. – Трясутся от страха, но идут.

– Зря я разрешил, – бросил Рус угрюмо.

– Не казнись. Все одно они у нас в мешке.

– Верно, но прошла только неделя, как мы уговорились о поединке. Еще три дня до смертного боя! А уже осмелели, чуть ли не на ноги наступают.

Корнило угрюмо кивнул. Похоже, смутное беспокойство тревожило и его душу. После объявления перемирия иудеи начали чересчур часто покидать город, посещать занятые скифами веси. Иные вовсе расхрабрились настолько, что забредают в воинский стан. Добро бы только молодые девки, но появляются и парни. Ученики, так их назвала Ис. Учатся мудрости, стараются увидеть как можно больше.

Что ж, пусть смотрят. Скоро им убираться к матери Ящера. Там, на севере, только леса да снег. Пусть смотрят, пока могут.

– Гляди, один вовсе прет к твоему шатру!

Рус скривился. Заринка вертит хвостом, как молодой лисенок. Мало ей, что половина парней не сводит глаз, Сове голову задурила, на что уж осторожный да умелый воевода, и то попался, а ей еще и чужаков подавай. С первого же дня возле нее появился какой-то хиляк, мелкий, но ухитряется сутулиться, бороденку отпустил, гаже некуда.

– Больно много воли ей даешь, – заметил Корнило.

– До нее ли, – огрызнулся Рус. – А запретить ходить им не могу – пообещал!

– Зря.

– Знаю, – ответил Рус еще раздраженнее. – Как-то поймали на слове… Или сумели подстроить, что я ответил так, как им хотелось. Да ладно! Скоро в поединке побьем да изгоним с этих земель. Тогда все решится само.

Корнило смолчал, хотя по лицу было видно, что не стерпел бы и дня. А князь хоть и молод, но молодец, сгоряча ничего не творит. Под крылышком отца да за спинами старших братьев был сущий младенец! А остался без них – матереет не по дням, а по часам.

Один из иудеев, плешивый и покрытый коростой, будто испытывая терпение волхва скифов, рискнул даже приблизиться к тому месту, где стояли князь с волхвом.

– Прости, жрец древних знаний… Я знаю, что настоящие снадобья могут творить только люди, сами близкие к простой жизни… В городах их не создать. Не знаешь ли какого-нибудь средства от облысения?

Корнило покосился на князя, тот едва сдерживает смех, ждет от него возмущенного вопля, и потому Корнило с самым радушным видом снял с пояса баклажку:

– Есть, конечно! Выпьешь всего пару глотков, и одним лысым иудеем станет меньше.

Со стороны леса приближался дробный перестук копыт. Буська мчался во весь опор, маленькая злая лошаденка неслась как хищная птица, прямо стелилась в беге над землей, даже шею вытянула, как летящий гусь. Буська издали заметил князя, повернул коня по широкой дуге, подскакал, запыхавшийся и румяный от бешеной скачки.

– Княже! А что я видел…

– Ну, говори, – бросил Рус с преувеличенной суровостью.

– С той стороны у них тоже есть ворота. Правда, там река, а моста нет, так что никто не ездил… А сегодня, смотрю, ворота открываются. Выехала двуколка ихнего главного! Того, который весь в черном, как ворон. С ним вышли еще двое. Быстренько вытащили из камышей плот, здоровенный такой, загнали туда коня с повозкой, перевезли на ту сторону. Я думал, и дальше пойдут, а они там и остались, а двуколка направилась прямо в лес!.. У меня аж поджилки затряслись. Ну, понимаю, колдовать поехал. Он же у них и есть колдун: не зря же весь как ворон! И старый такой же. Ему, наверное, лет двести…

Рус взмахом подозвал дружинника:

– Ракшаса под седло!

– Уже оседлан, княже.

– Веди сюда. Буська, из тебя получается хороший разведчик! Многое замечаешь.

Буська расцвел от счастья как маков цвет. Глаза заблестели. Он повернул коня:

– Я знаю, где хороший брод!

– Разве мужчинам нужен брод? – удивился Рус. – А ты… Впрочем, ты заслужил. Ладно, поедешь со мной.

Он вскочил на Ракшаса, дружинник опасливо отскочил, конь сразу взвился на дыбы, показывая свою стать, затем с места пошел в мощный галоп. Буська как прилепился сзади, а его лошадка все поняла, мчалась еще больше обозленная, вытягивала шею, будто пыталась укусить черного жеребца.

Они вылетели на крутой берег. Буська ахнуть не успел, как Ракшас в могучем прыжке распластался в воздухе. На миг Буське показалось, что черный конь так и перелетит реку, но тот с мощным плеском обрушился в воду. Брызги взлетели до небес, Буська закусил губу, прошептал умоляюще:

– Не опозорь…

Лошадка сердито скакнула следом. Ракшас как большая хищная рыба поплыл через реку, даже не пытаясь достать копытом дно. Волны взлетели, промочив одежду. Холода Буська сначала не ощутил вовсе: только бы не осрамиться, понукал плыть за Ракшасом, что вон режет волны как большая лодка.

Соломон с трудом вылез из повозки. Сегодня с утра голова была тяжелая, как налитая холодным чугуном, тупая боль с ночи отдавалась в висках, а теперь уже и во всем теле. Но так чувствуют, напомнил себе, не только его сверстники, но и помоложе… Вон отец Хевы – его племянник, а уже еле ноги волочит! Видать, его, Соломона, господь не берет к себе, чего-то ждет от него.

– Дай знак, – попросил Соломон умоляюще, – дай знак, господи…

Меч куется из того же металла, подумал он тоскливо, что и соха. Кто сказал, что сидеть в седле труднее, чем идти за плугом, налегая на рукояти от зари до зари? А сколько ждать урожая? Оберегать от диких зверей, нечистых свиней, что топчут посевы, сжирают молодые стебли?

И тогда находится человек, он всегда находится, кто говорит: пора сесть на коней и взять в руки боевые топоры. В соседнем племени все то же, что и у тебя. Потому убейте там мужчин, заберите их скот и богатство, их дочерей сделайте наложницами, сыновей – рабами, а их дома и земли – своими! Тем и отличаются мужчины, что умеют брать силой у слабых! Нет богов, которые бы помогали слабым!

Сколько этих племен, сколько народов, что брали топоры и шли на соседей? Завет всех не упоминает, их не пересчитать, как песка на берегу морском, но не меньше и тех, кто меча не брал, держался за поручни сохи. Так где же верный путь?

– Дай знак, – взмолился он дрожащим голосом. – Ведь не зря же ты наслал на нас это тяжкое испытание? Чего ты ждешь от нас на этот раз?

Перед ним была стена кряжистых деревьев. Повозка не пройдет, но между могучими стволами виднелась едва заметная тропка. Сердце Соломона стиснулось в страхе. Похоже, что след свеж! Недавно кто-то ходил… И – о Яхве! – вроде бы чувствуется свежий запах крови.

Он с трудом оттолкнулся от повозки, ноги держат плохо, медленно побрел, опираясь на палку, в чащу.

Выплыв на берег. Рус тут же пустил Ракшаса по мелководью тем же могучим галопом. Искрящиеся на солнце брызги взлетали по обе стороны, Ракшас несся как сказочный конь с серебряными крыльями, а сам всадник выглядел как молодой солнечный бог, сильный и грозный.

Буська сцепил зубы. Ему пришлось соскользнуть в воду и плыть рядом, держась за седло, теперь едва вскинул окоченевшее тело на свою лохматку, прошептал посиневшими губами:

– Не выдай…

На мелководье лошадь встряхнулась, как пес, разбрасывая веер брызг, Буська едва удержался, тут же мокрая земля понеслась над ним, а расстояние до скачущего Ракшаса начало медленно сокращаться.

Рус пустил коня наверх по берегу. Впереди была дубовая роща. А прямо перед могучими стволами стояла знакомая старая лошадка, запряженная в двуколку.

– Тихо, – сказал он Ракшасу. – Жуй травку, сопи в две дырочки, но не уходи. Привязывать не буду.

Земля подалась под его тяжелым весом, мягкая и уже лесная, наполовину из перепрелых листьев, травы. Шагая бесшумно, он отошел, оглянулся на стук копыт, знаком велел Буське остаться возле Ракшаса. На лице мальчишки выступила обида. Рус приложил палец к губам, похлопал по рукояти меча и сделал очень серьезное лицо.

Буська сразу стал строже, гордо вытащил свой меч-акинак и стал осматриваться с великой тщательностью. Рус усмехнулся, обошел могучий дуб, исчез. Сколько Буська ни прислушивался, не уловил ни треска, ни шороха. Молодой князь умел ходить бесшумно, будто родился не царским сыном, а лесным охотником.

А Рус двигался с осторожностью: мало ли кто ждет старого волхва иудеев в темном лесу! Могут ожидать вовсе не люди, а их чудища, коих позвал на помощь против благородного народа скифов. Ноги переступали сами по себе, деревья двигались навстречу, расступались, становилось прохладнее. Недалеко ушел, а уже воздух поменялся, не степной и не речной, а такой бывает только в лесу: с запахами старых листьев, клея, гнилых валежин, муравьиных куч…

Внезапно деревья расступились, взору открылась обширная поляна. Посередке высился мощный дуб о трех стволах, исполинский, древний, с корой в ладонь толщиной, дуплами, наплывами размером в щит. Ветви расходились так широко, что накрывали всю поляну. В коре дуба виднелись вбитые камни, уже почти проглоченные наплывами деревянной плоти, торчали концы медных стержней. У подножия белели седые валуны, такие же древние, закругленные.

У него внезапно зашевелились волосы на загривке. Он ощутил запах крови, пусть даже пролитой в давние времена, когда здесь было древнее капище, где резали пленных, приносили в жертву красивых девушек, младенцев.

Послышался шорох. Из-за дуба вышел старик в черном. У Руса зашевелился чуб, а по спине побежали мурашки. Колдун!

Он вытащил меч, неслышно подкрался сзади. Соломон подслеповато всматривался в знаки на дереве, когда мощная рука Руса ухватила его за ворот.

– Замри, колдун проклятый!

Соломон икнул и без сил опустился на землю. Рус обошел его, все еще не выпуская из рук, оказался лицом к лицу. Соломон снова икнул, в глазах был страх, но, к недоумению Руса и даже разочарованию, этот страх таял как гнилой туман на утреннем солнце.

– Ах… – прошептал Соломон бледными губами, – ну разве ж можно так пугать…

– Пугать? – рыкнул Рус люто. – Да я убью тебя сейчас за гнусное колдовство!

– Я не колдовал…

– А что же?

Он старался говорить свирепо, но видел, что Соломон уже отошел от страха, словно кого-то другого боялся намного больше. Это сбивало с толку. Нехотя выпустил старика, но оголенный меч держал наготове, колючие искорки холодно прыгали по лезвию.

– Великий князь…

– Я еще не великий, – отрезал Рус, он поморщился, иудеи умеют ловить человека в паутину слов, – это ваше тайное капище, да?

Соломон вздрогнул, даже сгорбился. Уронил голову на грудь, но Рус двигался настолько молниеносно, что подбородок Соломона внезапно уперся в холодный металл меча. – Клянусь вашим богом, ты скажешь!

Он шелохнул рукоятью, и острое лезвие словно готовилось открыть горло прямо в ложбинке между ключицами. Варварский князь явно дает понять, догадался Соломон, о каком боге он говорит.

А Рус со злостью и разочарованием видел, что жест нелеп, старика не испугать, все волхвы скорее умрут, чем нарушат свои ритуалы даже в мелочи, но это вырвалось невольно, а ничего лучше на ум не приходило.

Соломон сказал плачущим голосом:

– Здесь нет ничего важного для тебя, великий вождь!

– Кто знает, кто знает, – отрезал Рус. – Говори.

Седая голова старика моталась из стороны в сторону. Рус нехотя убрал меч. В покрасневших глазах иудейского волхва отразилась такая мука, что Рус дрогнул, но стиснул челюсти и посмотрел на него сурово и надменно взглядом вождя.

– Это лишь наша вера… – прошептал Соломон.

Рус оглянулся на дуб:

– Да? Это ваш бог?

– Нет… Прости меня, – взмолился Соломон, – но мне просто стыдно говорить про этот позор… Ведь было уже, когда народ мой дрогнул и отступился от истинной веры… ибо простому народу был непонятен высший бог. Ему нужен бог попроще, вещественный! И они в отсутствие Моисея изготовили золотого тельца и поклонялись ему. За это наш народ постигли беды. Но и спустя тысячу лет мы едва не опустились до полулюдей… Да, когда в бегстве мы многое потеряли, когда пришлось начинать заново, мы скатились было к идолопоклонству.

Рус посматривал на древний дуб. В нем вполне мог жить бог, к тому же совсем не слабый. Древние иудеи были совсем не дураки. И куда понятнее, чем нынешние.

– И что же?

– Золотого тельца в здешних лесах сотворить не могли, откуда у беглецов золото, не было даже инструментов для литья… Пробовали вырезать тельца из дерева, высекали из камней. Но те, кто оставался верен, преследовали впавших в язычество, убивали… Это одно из таких мест, где несчастные приносили жертвы богам леса, земли, воды… Это место позора всего моего народа!

Рус расхохотался:

– Так срубите!

– Нет, – ответил Соломон печально. – Пусть напоминает…

Рус в затруднении признался:

– Моему народу никогда не понять твой народ. И почему ты здесь?

Соломон вздрогнул. На побледневшем лице глубокие морщины стали резче, а в глазах метнулся страх:

– Я боюсь… что ужасное время возвращается. Мне сказали, что некоторые из зелотов… это наши непримиримые, поговаривают о возвращении к старым свирепым богам. Такие слухи возникали и раньше, но сейчас… Прошел слух, что целая группа отступников пытается возродить старые ритуалы. Я никому не сказал, нечего сеять панику, пришел сам…

Рус перевел взгляд на дуб. Понюхал воздух:

– Успокойся, здесь давно не приносили жертв. Разве что задолго до нашего прихода. До прихода русов, я имею в виду.

– Правда? – прошептал Соломон.

Рус холодно усмехнулся:

– Похоже, только я приношу тебе хорошие новости!