Глава 11.

Гои не появлялись под стенами, их воинский стан был с той стороны града, и пятеро детей упросили родителей отпустить на реку за утками. Как раз стоит утиная трава; вода еще кишит червяками, жуками, букашками. Масляные зерна лежат прямо на воде, а в зарослях слышен шелест и хлопанье крыльев. Утки перед улетом в теплые края наедаются в запас, едят день и ночь, чтобы потом лететь без остановки.

Сперва в воду полезли девочки, отжимали уток на чистое место. Утки неспешно выплывали от шума, за каждой тянулся выводок утят, уже крупных, почти с мать, готовых вскоре полететь с матерью в теплые края. Когда утки оказались на чистой воде, послышался условный свист, и мальчишки поспешно начали бить уток длинными палками.

Исхак крикнул:

– Циля, одна утка спряталась у тебя за спиной!

Девочка обернулась:

– Где?

– Нырнула, я сам видел! На дне захватила клювом корень, чтоб не всплыть, ждет.

Девочка повернулась, пыталась вглядеться в мутную воду, но ил поднялся такой плотный, что рассмотреть удавалось не больше чем на палец в глубину. Она походила немного, спросила недоверчиво:

– Где ты видел?

– Правее!.. Теперь прямо!

Другие девочки поспешно собирали убитых и раненых уток, а Циля бесцельно бродила по мутной воде, морщилась от присосавшихся пиявок. Трава режет до крови, а пиявки присасываются сразу, хмелеют от детской крови.

– Да вон же она!

В двух шагах из воды осторожно высунулся кончик клюва, затем показалась головка. Утка посмотрела на девочку одним глазом, поспешно нырнула. Исхак заорал во весь голос:

– Скорее хватай!.. Эй, не успеешь! Она уже к другому корню перебралась…

Девочка звонко рассмеялась:

– Утки как люди! Есть глупые, есть хитрые, есть очень хитрые, а есть утки-иудеи!.. Пусть живет, она заслужила. Глупых сам бог велел бить, а умные…

Он тоже рассмеялся:

– Ладно, пусть. А мы соберем уток-акумов.

Дрожа от холода, они выбирались на берег. Кто спешно отжимал мокрую одежду, кто давил пиявок. Уток связали за шеи, а девочки тем временем разожгли костер, бросали целые охапки хвороста. Стена родного града рядом, но озябли так, что и в беге не согреешься, вода уже холоднющая, скоро вовсе придут морозы, река замерзнет с берегов, оставив только посередке тонкую полосу воды. А когда мороз ударит по-настоящему, то река исчезнет под толстым слоем льда.

– Пора возвращаться.

– Пора…

Они слазили в воду еще и еще, но уток в озере не убывало. Солнце опустилось за край земли, черные тени удлинились и слились в сплошные сумерки.

– Надо бежать, – сказал Исхак со вздохом. – Иначе ночь застанет в дороге.

Его младший брат поглядел на далекий град, на озеро, вздохнул по-взрослому:

– Надо бы… Родители наругаются. Но ребе говорил, что скоро еды не будет хватать! Скифы окружили Новый Иерусалим. Подводы уже не пропускают. Если бы мы остались здесь на ночь, по зорьке набили бы еще уток.

Циля со страхом посмотрела на темную воду:

– А оттуда ничего не вылезет?

– Что?

– Страшилы!

– Их здесь не осталось, – объяснил он покровительственно, как старший. – Наш Яхве истребил всех нечистых демонов. Не бойся.

– Да я и не боюсь, – ответила она очень серьезно. – Мне только очень страшно.

Исхак вытащил из сумки огниво, кремень, трут, а бересту тут же содрал с березки. Его братья вырыли ямку, натыкали вокруг веток, наложили камыша, чтобы отсвет костра чужие не увидели в ночи. Если даже в граде огонь боятся зажигать, будто скифы не знают, где их дома, то здесь надо таиться по-настоящему.

Мальчики наломали веток, набросали на разогретую костром землю. Легли рядышком, прижались друг к другу, чтобы не выпустить тепло. К утру промерзнут, но сейчас ночи еще не такие долгие, как зимой, а по зорьке можно снова бить глупых уток. Они и сейчас вон шлепают по воде дырявыми клювами, ловят и глотают все, что движется и шевелится. Утки спят совсем мало, кормятся всю ночь, утром будут толстые и жирные. В граде обрадуются…

Нахим едва умом не тронулся, когда дети не вернулись даже к ночи. Друзья успокаивали, как могли, дети могли наткнуться на конный отряд варваров, схоронились где-нибудь в камышах, прячутся, пережидают, но Нахим возразил:

– У скифов нюх как у собак, кем они и являются на самом деле. Они видят в темноте, как их родственники – совы и летучие мыши. Где бы дети ни схоронились, скифы их вытащат отовсюду.

– Но вовсе не обязательно, чтобы скифы проехали именно там…

– Но почему дети задержались?

– Да мало ли что могло задержать!

Нахим озлился:

– Это не ваши дети, потому так и говорите!

– Нахим!

Он опомнился, потер лоб:

– Прости. Но я места себе не найду. Будь что будет, а я пойду их искать.

– Ночью?

– Если я буду здесь метаться по комнате, разве они отыщутся быстрее?

Соломон сочувствующе промолчал, а Нахим выскочил из дома, едва не выбив двери.

Рус проснулся, когда еще только-только посветлела полоска неба на востоке. Неслышно высвободил руку, Ис спит крепко, тихонько оделся, с сапогами в руках выскользнул из шатра, обулся уже возле костра. Стражи посматривали понимающе. Один исчез в темноте, немного погодя вернулся с уже оседланным Ракшасом.

– Поехать с тобой, княже?

– Будьте здесь. Там ждет Сова.

Сова вылез из своего шатра раньше, когда конь князя простучал копытами перед входом. Воевода виновато развел руками, за князем не успеть, метнулся к коновязи. Трое заспанных дружинников готовили коней в дорогу, затягивали подпруги, вешали на седельные крюки арканы, колчаны со стрелами.

Внезапно со стороны сторожевых костров показался всадник на маленькой лохматой лошадке. Буська был одет тепло, за плечами торчал лук, на поясе висел меч.

– А ты куда собрался? – спросил Рус хмуро.

Буська удивился:

– Разве не ты говорил, что настоящий воин должен вставать рано?

– А ты настоящий?

– Настоящее не бывает, – заявил Буська гордо.

Дружинники рассмеялись. Рус отмахнулся:

– Езжай. Только я в твои годы предпочитал спать в такую рань.

Буська смолчал, но по его не по-детски серьезным глазам Рус понял, что потому его и поперли из дому. А кто рано встает, тот сам кого угодно выпрет за ворота.

Молча они выехали за пределы стана. Град еще спал, хотя на темных стенах горели красные огоньки. Русу даже почудился горьковатый запах дыма смолистых факелов.

– Проедем вдоль берега? – спросил Сова.

– Да. Там у нас самое слабое место. Если бы иудеи догадались сделать вылазку, они бы успели перебить наш обоз. Или хотя бы часть.

– Я уже сказал Корниле, – быстро сообщил Сова, – чтобы оттянулся назад.

– И что он сказал?

– Что волхвы должны находиться в средних рядах.

– Дурень. Хоть и храбрый.

Дальше ехали молча, кони неслышно ступали по мокрой от росы траве. Дальше пошла вовсе вода, хоть и по щиколотку, но плеск был слышен в утренней тиши далеко. Не сговариваясь, разом повернули коней и поехали по берегу выше.

Со стороны иудеев была стена предрассветного тумана. В нем тонули как звуки, так и берег, кусты, редкие деревья. Рус всматривался и вслушивался до рези в глазах и ушах. Он точно попытался бы ударить с этой стороны, потому ждал и от иудеев, пытался предугадать каждое движение, а если они так и не выступили с этой стороны, то явно какая-то иная хитрость, еще более изощренная, ведь он – молодой князь, не все воинские хитрости и уловки знает.

Сова и трое всадников растянулись в широкую цепь, ехали шагом. Рус выдвинулся вперед, он же первый услышал подозрительный шум, плеск. Он прислушался, но плеск оборвался, как обрезанный ножом. Затем послышался уже ближе. Рус видел, как застыли Сова и его люди, будто вбитые в землю колья. Даже кони застыли, ухом не прянут.

Плеск послышался ближе. Из тумана вынырнула сгорбленная фигура человека. Одежда на нем блестела. Он брел как можно тише, часто останавливался, всматривался в мокрую землю, примятые стебли.

Рус прыгнул прямо с коня. Человек не понял, что обрушилось ему на плечи, но огромная ладонь уже зажала рот, а в следующее мгновение он рухнул под чудовищной тяжестью в жидкую грязь лицом.

Подержав трепыхающуюся жертву для верности, Рус приподнял, встряхнул. На него смотрела грязевая маска. Человек задыхался, наглотавшись вонючего ила. Глаза были выпучены от ужаса. Рус сказал злорадно:

– Попалась, ворона!.. Я ж говорил, оттуда попрут лазутчики!

Он швырнул его в руки дружинников. Пленнику скрутили за спиной руки. Сова всмотрелся:

– Э, да это тот, которого мы однажды уже захватывали! А потом он еще руководил обороной града!

– Где мы потеряли восьмерых? – спросил Рус хищно.

– Он. Еще и показывал нам вослед такое… Не при детях будет сказано.

Буська обиделся:

– Я не дитя, а отрок!

– Дозволь, княже, – попросил Сова, – я его тут же порешу?

Он толкнул пленника, тот рухнул на колени. Дружинник подошел с топором, примерился деловито, коснувшись лезвием топора склоненной шеи – худой, тонкой, грязной. Пленник покорно нагнул голову. На шее из пореза выступила полоска крови.

– Сейчас зарубишь, – пообещал Рус. – Эй, ты, тварь дрожащая, что успел выведать о нашем войске?

Пленник, поняв, что обращаются к нему, осторожно приподнял голову. Глаза смотрели исподлобья, недоверчиво. В лице была покорная обреченность.

– Яхве, – сказал он, – в твои руки вручаю жизнь мою. Суди строго, но суди справедливо… А тебе, князь скифов, разве не важно, что я отвечу? Ты все равно меня убьешь. Как убил многих моих родственников, как убил жену и брата, как убивал моих соплеменников.

Рус прорычал угрожающе:

– Они убиты по закону и праву войны! А ты ответствуй, когда спрашивает князь. Иначе умрешь не просто без головы, а сперва потеряешь ногти, зубы, кожу, тебе перебьют все кости, бросят в грязь, а умирать будешь много дней, пока тебя заживо не сожрут пиявки и болотные черви!

Даже под маской грязи было видно, как побледнел пленник. Голос его задрожал.

– Я не лазутничал!

– Все говорят, – усмехнулся Сова. Он ударил в ухо, тот рухнул на бок. Грязь плеснула на ноги коня, тот брезгливо отодвинулся. – Вставай и стой ровно, а то втопчу целиком.

Пленник, шатаясь, поспешно поднялся. Из разбитого уха текла кровь. Сова сказал почти ласково:

– И чем же ты занимался? Пугал уток?

– Искал… – прошептал пленник.

– Что искал?

– Детей искал.

Дружинники захохотали. Усмехнулся и Рус. Слишком нелепый был ответ перепуганного насмерть иудея, который не понимал, что лепечет.

– Детей? – удивился Сова. – Ах, детей… Я-то, дурень, думал, что детей ищут в другом месте… ха-ха!.. Хотя бы в капусте. А иудеи, значит, своих детей находят в грязи?

Дружинники весело заржали. Иудей стоял в грязи маленький и жалкий, с него текла грязь, глаза из-под грязи на лице смотрели затравленно и вместе с тем заискивающе.

– Они ушли вчера днем, – сказал он торопливо. – Не бейте меня!.. Я говорю правду. Ушли бить уток, а вечером не вернулись. Я бросился на поиски.

Рус посмотрел на алый рассвет. Вспыхнуло новое облачко, а небосвод алел огненно, как распустившийся маков цвет.

– Быстро ты сюда добрался.

– Я ушел ночью, – торопливо сказал пленник, он понял, что имел в виду грозный князь. – Всю ночь бродил по берегу, искал. Как я боялся, могли услышать скифы… ваши дозорные, потому ходил сам.

Рус оскалил зубы в злой усмешке:

– Врешь. Все слишком нелепо. Без факела в полной тьме? Даже луны нет, одни тучи. И не кричать? Как же ты надеялся их отыскать? На ощупь?

Дружинники посмеивались. Вранье запутавшегося иудея было видно и слепому. А тот, затравленно оглядываясь, сказал безнадежно:

– Да, глупо. Но что мне оставалось делать? Я все равно не мог спать. Не мог даже лежать в теплой постели, когда дети… когда не знаю, что с ними и где они.

Рус сдержал готовый сорваться с языка наказ Сове срубить голову лазутчику и ехать дальше. Подумал, покачал головой. Если бы потерялся Буська, к которому так привык, даже привязался сердцем, он бы тоже места себе не находил. Надо будет присматривать за ним получше.

– Веревку на шею, – распорядился он, – и пусть бежит следом. Упадет… что ж, он сам хотел попасть к своему богу.

Сова, скаля зубы, набросил петлю и затянул на горле потуже, так что лицо Нахима посинело. Другой конец прикрепил к седлу, лихо вспрыгнул на коня:

– Готово!

Разбрызгивая воду, они понеслись по берегу навстречу алому рассвету, похожему на стыдливый румянец на щеках молоденькой девушки.

Воздух был свеж и чист, от реки тянуло холодом. Слева туман начал рваться на куски, сбиваться в белесые валы, их катило к реке, остальные рассеивались, дробились, поднимались выше, где исчезли бесследно. Лишь над рекой туман еще стоял стеной, чуть-чуть приподнявшись от воды, так и завис в неустойчивом равновесии.

Буська все норовил вылезти вперед, но двое дружинников по немому наказу князя следили, прикрывали собой, буде из кустов грянет недруг или свистнет стрела. Сзади Рус слышал хрипы, шлепанье ног по грязи, потом пошла сухая земля. Ехали то рысью, то переходили на шаг, остерегаясь нестись сломя голову в чужой земле, где могут быть ловушки и засады.

Оглянувшись, Рус понял, что только это еще и спасло пленника от удушья. Он бежал с петлей на шее за конем Совы, его раскачивало, он хрипел, задыхался, но у него не хватало мужества руса пасть на землю и заставить себя помереть, не дать врагу глумиться напоследок.

Рус с презрением отвернулся, с таким жалким народом и воевать-то противно, и в это время впереди раздался удивленный возглас. Один из передних дружинников натянул удила, конь встал как вкопанный. Дружинник указал рукой в сторону крутого берега.

Там, под раскидистым явором, лежали на куче хвороста пятеро детей. Озябшие, они скорчились в три погибели, прижимались друг к другу, вздрагивали, видно было, как младшая девочка трясется от холода, хотя ее обхватывал, прижимая к животу, мальчик постарше.

Рядом на дереве были подвешены связанные за шеи тушки уток. Три связки, в каждой по десять уток. Рус слышал, как уважительно присвистнул дружинник. Он тоже понял, почему дети решились заночевать. В камышах уже возятся утки, шлепают дырявыми клювами, пропуская воду.

Сова подъехал ближе. Пленник, шатаясь, вышел из-за его коня. Струи пота текли по лицу, смыли грязь, теперь было видно, что измучен до крайности, глаза почти не видят, но когда дружинник тупым концом копья ткнул крайнего мальчишку в ребра, он прохрипел:

– Это же дети…

– Это дети врага, – бросил Сова холодно. – А вырастут, будут убивать наших детей.

Мальчишка испуганно открыл глаза, зашевелился. Увидев нависших над ними всадников, испуганно вскрикнул. Начали просыпаться другие дети. Девочка, бледная и заплаканная, широко распахнула глаза:

– Папа!

Ее трясло от холода так, что бросало из стороны в сторону. Она вздрагивала, дергала головой, лязгала зубами, словно ударялась подбородком о стол.

Нахим криво улыбнулся. Девочка уткнулась ему в грудь, удивилась, что руки отца связаны, прижалась все равно, от отца шел жар сильно разогретого тела. Другие дети приподнимались, терли глаза. Еще двое подбежали к связанному пленнику. Другие встали и смотрели исподлобья, уже все поняв. Осознание своей участи было видно в детских лицах.

Рус поморщился. Дети ревут – понятно, но чтоб взрослый так обливался слезами… Стыд, позор всему племени мужскому. Надо зарубить поскорее, чтобы не позорил род мужчин.

– Эй, – сказал он, – это твои дети?

Нахим, плача, наклонился к детям, те обхватывали его за шею, плакали, ревели в три ручья. Сова заехал сзади, вытащил нож. Прицелился, закусив губу, словно прикидывал, с кого начать, коротко и сильно взмахнул рукой.

Лезвие блеснуло в первых лучах утреннего солнца. Нахим дернулся, боль была короткая, выпрямился, его сведенные назад плечи вернулись в прежнее положение, он обхватил руками детей и только сейчас понял, что свирепый скиф перерезал веревку на руках.

Теперь он обнял уже троих, не разбирая, где свои, где соседские, вместе с ними обливался слезами. Но если он плакал молча, то дети ревели громко, слезы брызгали крупными жемчужинами, бежали по щекам, а дальше на землю.

Рус крикнул зло:

– Слушай меня, враг!.. Ты не был лазутчиком, значит, мы не в силах тебя сейчас убить, как бы этого ни хотелось. Но сегодня будет бой, и я очень надеюсь, что встречу тебя. И разрублю тебя с наслаждением до пояса, дабы небо увидело твои поганые внутренности!

Он повернул коня. Нахим с замершим дыханием смотрел на лоснящийся круп жеребца, который тоже, казалось, выражал презрение ненавистному иудею. Но круп этот начал удаляться, другие скифы тоже повернули коней и поехали дальше вдоль берега, и Нахим все никак не мог поверить, что его, злейшего врага, все же не убили! Он был в их руках, но его не убили.

Лишь один скиф, совсем ребенок, задержал коня. Его синие глаза придирчиво и с жадным любопытством обшаривали уток. Он кивнул Исхаку, спросил высоким детским голосом:

– Тебя как зовут?

Исхак с трудом понял, торопливо сглотнул слезы:

– Исхак, сын Нахима…

– Хорошо уток бьешь, Исхак, сын Нахима!

Он поднял коня на дыбы, красуясь могучим животным, конь яростно завизжал и страшно замолотил по воздуху копытами, где блестели железные подковы, так на двух задних мальчишка и развернул его, а когда конь опустился на все четыре, то сорвался с места как выброшенный из пращи булыжник.

Дети со всех сторон хватались за одежду Нахима. Голоса их были тоненькие, как у лесных птичек.

– Папа!.. Папа, что это было?

– Папа, ты был у чужих?

– Папа, нас отпустили?

Он обнял их всех, потом, чувствуя, что ноги не держат, опустился на землю. Дети сгрудились вокруг, подошли и Зяма с Гершелем, смотрели серьезно и печально.

Нахим прошептал:

– Я сам еще не понимаю, что произошло… У них какие-то правила войны, отличные от наших… Но сейчас быстро берите уток, возвращаемся!

Гершель оглянулся на камыши, где призывно крякали утки, ради них и остались, самое время продолжить избиение уток-акумов, но посмотрел на избитого Нахима, заторопился:

– Мы быстро! Может быть, послать Зяму в град за конем?

– Я смогу идти, – прошептал Нахим. Он ощутил, что горло еще перехвачено, он может только шептать, хотя волосяную петлю скифы забрали с собой. – Дети мои…