Глава 11.

Голоса умолкли, потом на стороне иудеев пронесся ликующий вопль. Все головы разом повернулись, как подсолнухи за солнцем, в сторону Нового Иерусалима.

Темные ворота отворились во всю ширь. Оттуда выступила монолитная масса, и дыхание Руса на миг остановилось, он не понял, что там движется, а потом из глубин живота поднялся нервный смешок, он ощутил дрожь в теле, понял, что хихикает. Рядом ржали, как большие сытые кони, дружинники, все громче и раскатистее, закидывая к небу лица. Ерш присел на корточки, весь кисло-сладкий от смеха, расплылся как кисель, знаками умолял пощадить, не давать лопнуть от хохота.

Иудеи вышли с огромными квадратными щитами. Настолько несоразмерными малому росту защитников, что уже все русы взревывали от хохота, по мере того как воины противника выдвигались из ворот. Все в металлических шапках, сапогах с металлическими пластинами, что должны якобы оберегать ноги, но в таких не набегаешься. Только одежду и оружие рассмотреть не удавалось: огромные щиты загораживали даже ноги выше колена. А уже за линией щитов вздымался лес копий. Все непомерно длинные, в два-три человеческих роста, одинаковые по длине, с блестящим металлом на кончиках, но и копья вызвали у русов такой приступ смеха, что вслед за смешливым Ершом без сил приседали на корточки, слезы текли из глаз, лица растекались, как ягодные кисели на широких блюдах.

– Во, богатыри! – всхлипывал Твердая Рука. – Копья-то, копья!.. Втроем будут держаться!

– А щиты? – хохотал рядом Ерш. – Два составить, уже можно жить как в шалаше всей семьей!

– Да как же с ними воевать? – ужасался третий. – Я грибы и ягоды рву только заметные, а ежели под лопухом спрячется – как пить дать прозеваю! А ихние щиты побольше лопухов!

– Да и покрепче, – добавил четвертый с преувеличенным почтением. – Может быть, крепче.

– Тогда и копья прочнее соломинок?

– Га-га-га!.. Корову бы сюда! Копья бы поела, а то и щиты заместо лопухов!

– Ну, лопухами подтираться и сами умеем!

Рус всматривался в отряд иудеев со смешанным чувством. Брезгливая жалость странно смешивалась с чем-то похожим на уважение: все-таки борются, вон какой квадрат составили. Если бы шли против таких же мелкокостных растяп, то могли бы и одолеть, но против гигантов скифов у них нет надежды. И за копья их самих повыдергивают из строя, и стену из щитов повалят, как быки валят плетень для гусей.

Иудеи, выравнивая квадрат, как овцы жались друг к другу, шли тесно, мешая друг другу размахнуться. Так и вступили с той стороны боевого поля. Рус рассмотрел, что три ряда идут со щитами, а четвертый и пятый держат длинные копья, подняв их остриями вверх, бесполезно угрожая синему небу. А следующие ряды так и вовсе не то с топорами, не то с мечами, а за плечами у них всех вроде мешков, не разглядеть…

Поигрывая мускулами, скифы неспешно двинулись навстречу, чтобы сойтись где-то в середине поля. За грядой белых камней справа слышались веселые вопли русов, задорно кричали женщины, подбадривая своих и насмехаясь над противниками, а на той стороне, где за черной молчаливой стеной застыли родственники иудеев, было гробовое молчание. Одетые в черное, они напоминали стаю ворон.

– Чуют, – сказал кто-то со смешком, Рус узнал голос Ерша. – Будет сегодня у них плач и стон…

– Ничё, – сказал другой грубовато, – мы их утешим!

– Га-га-га!

– Го-го-го!

– Глянь, как жмутся друг к дружке! Не хотят умирать, заразы. Прямо топчут один другого…

– Как же они собирались драться в такой тесноте?

Они сближались, скифы двигались вразвалку, похохатывая. Рус видел, как над головами третьего ряда иудеев взвились голые смуглые руки. Они раскручивали широкие ремни, и у него от недоброго предчувствия дрогнуло сердце.

– Закрыться щитами! – крикнул он.

Рядом Сова удивленно повернул голову. Брови на смеющемся лице воеводы поползли вверх.

– Чего?

– Где твоя осторожность… – начал Рус, но дальше слова потонули в зловещем свисте.

Теперь и Сова поспешно повернулся в сторону иудеев. Рус увидел, как воздух зарябил темными точками, и тут же рядом и дальше послышались глухие удары, крики боли, ярости и безмерного удивления.

Сова выругался, топор его выпал из ослабевшей руки. Плечо окрасилось кровью. Рус успел увидеть отпрыгнувший камень размером с кулак. По всему отряду скифов вскрикивали, бранились, сыпали проклятиями.

Он услышал треск, одновременно щит в его руке едва не вырвало вместе с плечом. В предплечье стегнуло болью. Верхний край щита отлетел, а булыжник, изменив дугу, отскочил вверх, едва не разбив Русу лоб. Он присел от неожиданности, и тут же сзади хряснуло. Рус похолодел, узнав звук разбиваемых костей, ему на спину и голову брызнуло теплым. Еще два сильных удара в щит потрясли так, что рука занемела по локоть.

Неровная стена щитов, зияющая дырами и прорехами, внезапно двинулась чересчур резво, прямо на них, и Рус не поверил глазам: иудеи перешли на бег. Они первыми бросились в сечу навстречу смерти!

– Руби! – взревел он и отшвырнул щит.

Сзади не было ответного рева. Он оглянулся, кровь застыла в жилах. Из его сотни бойцов не меньше двадцати опустилось на землю, оглушенные камнями или раненые, а другие злобно и растерянно кричали, утирали кровь, пробовали поднять упавших товарищей.

К нему поспешно подбежали и встали рядом Сова, Твердая Рука, Ерш, Громовой Камень. Но вперед не бросились, все еще бледные, ошарашенные, а стена огромных щитов надвигалась теперь бегом. Между двумя отрядами оставалось не больше сорока шагов, когда иудеи выравнялись, пошли тесным строем, прижимаясь плечами, так что никому из них не размахнуться для молодецкого удара, но когда на плечи передних сзади опустились длинные копья, Рус с внезапным страхом понял и свою ошибку: зря отбросил щит, только сейчас оценил пугающую умелость противника.

– Отступать! – крикнул он поспешно.

– Княже! – воскликнул Ерш негодующе.

– Здесь не выстоять!

– Да на меня из вирия плевать будут!.. Ты не знаешь моего деда! Еще и побьет, когда встретимся!

Рус попятился, воины заколебались, но Ерш упрямо остался, и еще шестеро его ближайших друзей встали с ним рядом. Рус взмахом руки велел отряду отступить, надо сообразить, что делать, супротив такой щетины копий голой грудью лезть глупо, сам пятился, а иудеи перешли на мелкий бег, острия копий колыхались, но все время были на уровне голых животов русов.

Он видел, как передний ряд соприкоснулся с шестерыми русами. Ерш взревел, выкрикнул клич и занес над головой богатырский топор. Три длинных копья быстро и смертельно точно ударили ему в грудь и живот. Топор выскользнул из поднятых к небу рук. Глухо стукнуло, это топор ударил веселого богатыря обухом в темя, но Ерш уже был мертв и медленно валился вперед, пригибая копья.

Точно так же острые длинные копья ударили в пятерых оставшихся. Только молодой и быстрый воин по имени Горностай успел широким взмахом срубить наконечники копий, но ударили и его под ребра, он вскричал и повернулся в ту сторону, похожий на рассерженного медведя в стае псов, тут же ударили в спину, и, что позорнее всего, торопливо пошли дальше, оставив раненых добивать задним.

Сова орал, сорвал голос, криком и руганью понуждал русов пятиться, оставляя раненых и убитых, но голос воеводы был растерянный, дрожащий, и Рус с ужасом понимал, что вот прямо сейчас не удается ничего придумать, чтобы проломить или хотя бы остановить эту стену из щитов и смертоносных копий!

Моряна орала, топала ногами. Жилы на шее страшно вздулись. Не замечая того, она все приближалась к черте, наконец поставила правую ногу на серый, отполированный ветрами валун. Все ее могучее тело напряглось, мышцы дергались, она уже была мыслями и чувствами там, на поле, уклонялась от стрел, бросалась на ненавистного врага и рубила, крушила, ее страшная секира разбрызгивала кровь, как будто она, всесокрушающая Моряна, била палкой по воде…

Корнило коротко переговорил с воинами за пределами поля, и пятеро крепких мужей, могучих как дубы, но кто хром, кто слеп на один глаз, для поединка не годны, торопливо приблизились к Моряне с боков и сзади. Она неотрывно смотрела на поле боя, сжимала кулаки, душа ее выпрыгивала и уже дралась на поле, показывая всем, как надо, как должно.

Крепкая петля захлестнулась на ее горле. Она тут же, не растерявшись ни на миг, задержала дыхание, молниеносно ухватилась за веревку, напряглась, пытаясь удержать удавку… но их не зря было пятеро. Тут же другую веревку набросили на руки, она чувствовала, как больно захлестнули петлями и ноги, чужие наглые руки сорвали пояс с ножами.

Она дралась, лягалась, хрипела от удушения, но ее подтащили к столбу в двух шагах от края поля, привязали крепко-накрепко. Рот не заткнули, она вскрикнула, призвав небо на головы предателей, но с нею оставили только мальчишку, и она зарыдала в бессилии:

– Предатели… Одни предатели!

Мальчишка сказал испуганно:

– Сам Рус велел!

Слезы катились по ее лицу, губы дергались, кривились, она старалась и не могла совладать с мокрым лицом, что кривилось в жутких гримасах.

– Они гибнут!

– Но еще жива честь, – донесся издали горький голос Корнилы. – Пока еще жива…

– Это честь? – выкрикнула она яростно. – Их уничтожают, как линялых гусей! Это позор нашему оружию!

– А преступить черту… Как зовут преступивших черту?

Рус второй раз услышал недобрый свист. Он поспешно подхватил с земли чей-то щит, едва успел выставить чуть сверху и перед собой. Треск, руку рвануло, щит сразу потяжелел. Проломив доски в самой середине, булыжник застрял в прокладке из бычьей кожи. Закругленные края блестели, оцарапавшись о доски с медными бляхами, и Рус передернул плечами, представив, как бы этот камень торчал из его разбитого черепа.

Со всех сторон раздавались крики, ругань. На этот раз на землю опустилось бойцов меньше, но все равно многие были без щитов, да и щиты укрыли далеко не всех.

Подбежал Сова, кровь текла по плечу, капала с разорванного уха.

– Они перебьют нас как муравьев!

– Сколько наших ранено?

Сова зло оскалил зубы:

– Ранено? Треть уже убиты!

Он кивнул на наступающих, и Рус ощутил, как на плечи обрушилась снежная лавина. Раненых и оглушенных русов не успели поднять с земли, а иудеи, наступая почти бегом, добивали их как скот, переступали и шли дальше.

В третий раз он услышал свист летящих камней. Сова закричал бешено:

– Они перебьют нас издали, не потеряв и человека!

А сбоку вскрикнул в страхе Твердая Рука:

– Откуда у них столько камней?

Только третий раз, подумал Рус смятенно. У них могут быть полные сумки. Недаром же задний ряд тащит за спинами мешки. Уже треть русов корчится на земле, а сколько еще лягут…

– Стоять! – закричал он, чувствуя себя униженным и опозоренным. – Стоять!.. За други своя!

– Не отдавать раненых! – закричал и Сова.

Они встали над сбитыми на землю, оглушенными и покалеченными. Топоры в их руках блистали грозно, и сами русы были велики и грозны своей мощью. Раненые с трудом поднимались за их спинами, ковыляли в сторону, оглядывались по сторонам, отряхивали кровь с глаз, снова подбирали оружие.

Щетина длинных копий надвинулась, и Русу свои воины уже не показались грозными великанами. Их руки, даже удлиненные топорами, оказались намного короче копий. Били ими из второго и даже третьего ряда, а передние иудеи лишь держали перед собой щиты и подставляли плечи для длинных копий. Едва русы делали движение броситься на них, те тут же опускали край щита оземь, прятались за ними, как черепахи за панцирем, а задние ловко и умело тыкали острыми концами в голое тело великанов русов.

Рус отбросил уже третий щит, расколотый копьем, топором срубил три наконечника копий, но из задних рядов с готовностью выдвигались еще, такие же смертоносные. Иудеи наступали, напирали, выдавливали русов, и те под ударами копий в голые тела, даже не прикрытые безрукавками, отступали, пятная землю своей кровью.

Раненые, оглушенные, ослабевшие от потери крови, пытались подняться и падали под ударами топоров, которыми добивали русов уже в третьем ряду. Рус оглянулся и похолодел от ужаса: едва ли половина его людей оставалась на ногах, но и те отступали шаг за шагом, угрюмые и уже потерявшие боевой задор, обагренные кровью. А у иудеев не потеряно ни одного человека!

Внезапно гул голосов прорвался в сознание. Краем глаза увидел лица людей за близкой чертой белых камней, это были женщины и дети русов. Они стояли всего в десятке шагов, но воины уже отступали к ним, пятились под ударами! На лицах женщин был ужас.

– Стоять! – закричал он. – Лучше смерть!.. Стоять!

И Сова вскрикнул во весь голос:

– Нас вытесняют с поля!

В грохоте ударов металла по металлу, криков ярости и боли его вопль если и был услышан, то сделать уже ничего не могли. Неуязвимая стена медленно и упорно выдавливала металлической щетиной отважных воинов с поля боя. Вот уже один, отступая, наступил на линию, другой перешагнул, отбиваясь топором и обломком щита, их тут же подхватили под руки и оттащили, еще непонимающих, но тут стало не до вылавливания одиночек, ибо один за другим воины переступали, пятясь, линию, которую клялись переступить только мертвыми.

– За мной! – заорал Рус. – Мы должны прорваться!

Он бросился вправо, увлекая за собой Сову. Им пытались преградить путь копьями, но Рус остервенело рубил толстые древки, стоял сухой треск, даже дважды достал чьи-то руки, наконец вырвался вдоль самой линии, забежал сбоку, а затем и вовсе отбежал от линии подальше. Его трясло от ужаса, могли вот так выдавить за черту, а это позор – хуже гибели.

Часть русов, поняв, что их уже вытесняют за линию поля, остановились и дрались отчаянно и мужественно. Другие бросились за Русом, их почти не задерживали, добивали прижатых к позорной черте.

Когда пал последний рус, отряд начал медленно поворачиваться в обратную сторону. Рус, хрипло дыша, поспешно оглядел остатки своего отряда.

Всего двенадцать! За линию оттеснили примерно столько же, так что погибло семьдесят-восемьдесят человек, а пал ли хоть один иудей?

Рус смотрел на могучий отряд иудеев налитыми кровью глазами. Ярость берсерка начала закипать в душе, он дышал хрипло, чувствовал, как разум начинает мутиться.

– Мы опозорены, – прохрипел он. – Теперь ничто не смоет с нас позор!

– Мы умрем, – сказал Сова рядом. Он был бледен, щека дергалась. – И кровь наша смоет наш стыд…

– Смотря как умрем, – бросил с другого конца Твердая Рука.

Рус шагнул к иудейскому отряду и понял, что опоздал. Те уже перестроили ряды, теперь длинные копья смотрели в их сторону. В передних рядах стояли воины с квадратными щитами. Пращники не метали камни: то ли кончились, то ли русы были уже не страшны. Но скорее всего русы стояли чересчур близко. Иудеи, как понимал теперь Рус в бессильной ярости, не сделают ни одного неосторожного шага. И даже палец не оцарапают, если могут обойтись без царапины.

Иудеи, закрывшись щитами, ставили ногу как один человек. На русов давила стена щитов, ровная и непробиваемая. Ему показалось, что квадратные щиты, соприкасаясь краями, даже сцепляются, чтобы держать единую линию. Иудеи давили, теснили, наступали, но ни один не вырвался вперед, как ни один и не отступил.

Рус увидел прямо перед собой блестящие черные глаза в узкой щели над краем щита и под железным краем шлема. Глаза блестели черным, как у Ис, в них была ненависть. Он содрогнулся при мысли, что однажды может увидеть такое же и в ее глазах.

На миг ему показалось, что, если поднырнуть под копье, а второе ухватить рукой и поднять кверху, он сможет навалиться на этого иудея и вдавить его вовнутрь их отряда… Но тогда хоть правый, хоть левый иудей просто всадят ему короткий меч в незащищенный бок… даже понятно, что всадит иудей справа в левый бок, прямо в сердце: наверняка это испробовали на учениях… он сам им дал целых десять дней!..

А если ухватить за копье и с силой дернуть на себя? Удастся выдернуть заднего копейщика вместе с передним щитоносцем. Опять не получится, брешь тут же затянется, как вода в омуте: вперед ступит щитоносец из второго ряда, а его, упавшего навзничь, тут же добьют в живот и грудь наступающие…

Он отступал шаг за шагом, с ужасом подумал, что стряслось бы, не выровняй они с иудеями тогда все поле, не убери коряги и камни. Тогда либо падали бы навзничь, подставляя голые животы этим страшным длинным копьям с широкими наконечниками, похожими на длинные ножи, либо вынуждены были бы поворачиваться спиной к этим же копьям. Иудеи отчаянно ждут этого мига, добиваются его, ибо тогда начнется уже не бой, а бойня…

Уже бойня, подумал он с отчаянием. Расплата за десять дней пьянки. За то, что разрешили им сновать по всему стану, вызнавая наше вооружение, наши воинские обычаи, привычки. За то, что сами даже не подумали узнать, как и чем будут воевать иудеи!

Сквозь завесу соленого пота, выедающего глаза, он увидел, как набросили веревки на беснующегося Бугая, свалили, стоптали, били по голове дубинами и вязали накрепко. В трех шагах от бугая Моряна в отчаянии раскачивает столб. Даже отсюда Рус видел, как блестит ее лицо, то ли от усилий, то ли от слез, хотя никто ранее не видел, чтобы богатырка плакала. Приставленный к ней мальчишка в страхе привел двух мужей, но те, вместо того чтобы смотреть за Моряной, не отрывали глаз от поля и не замечали, что путы богатырь-девицы слабеют.

Он видел, как Моряна высвободила руку. Красную, видно, содрала всю кожу. Хотел крикнуть, чтобы не смела, но в пересохшем горле был только сип. Сквозь красную завесу в глазах с трудом различил приближающиеся фигуры.

Стену из щитов.