Часть третья.

Глава 1.

Ночью волки без страха подходили к домам, ломали ветхие двери в сараях, прорывались к козам, овцам. Злых собак зарубили русы, а трусливые прятались в домах, визжали в страхе. Лисы без препятствий таскали уцелевших кур, уток.

Людей зарубили вроде всех, но после кровавой резни, зачастую на второй-третий день, в подвалах и подполах обнаруживались уцелевшие. Их почти не трогали, это в горячке боя режешь всех, даже стариков и детей, а потом что-то останавливает. Уцелевшие иудеи, прячась от страшных детей Гога и Магога, потянулись в град. Рус велел не мешать: чем больше народу там скопится, тем скорее задохнутся в своем же дерьме, утонут в нечистотах, пожрут все, сперва скот, потом собак, кошек и ворон, а затем все равно выйдут на милость сильных…

В захваченных весях остались больные, немощные, дряхлые старики, а с ними, к удивлению русов, добровольно осталась, прячась в подвалах, часть их молодой родни. В двух-трех местах русы с хохотом вытаскивали молодых женщин, насиловали, отпускали в изорванной одежде, но и тогда те не убегали в град, ибо в уцелевших домах ютились престарелые родители. Одна молодая женщина, говорят, своим молоком кормила престарелого отца, не давала умереть голодной смертью. Русы ходили смотреть на такое диво, звали и Руса, но тот раздраженно отмахнулся.

Из града по просьбе Соломона и по разрешению Руса стали приходить их волхв и лекарь. Волхва звали ребе Ездра. Корнило затевал с ним споры о происхождении мира, ярился, уговаривал отказаться от ложного бога и поклониться истинным богам скифов.

На третий день Ездра, выполняя какие-то дикие требования своих богов, остался на ночь в веси. В пустых домах гулял ветер, ночами шныряли лесные звери. Он выбрал дом, что сохранился чуть лучше других, и под насмешки русов весь вечер молился, сгибался, возжигал благовония и разговаривал со своим богом.

Вечером он малость вздремнул, но затем с кряхтеньем сполз с жесткого ложа. Это был его долг вставать до рассвета и читать заветы. По субботам запрещена всякая работа, и вчера он даже оставил светильник горящим, дабы до рассвета взяться за чтение.

Он не сразу понял, почему так темно, и только выбравшись в комнату со свитками, понял, что случилось страшное: светильник погас! Масло не могло кончиться, но щель в стене после страшного удара дикого гоя стала шире, ветер и задул… Бесценные утренние часы для молитвы потеряны!

В ужасе он выглянул в окно. Темно, слышно только, как чешется о забор лошадь варваров да на звездном небе промелькнул чудовищный силуэт, больше похожий на небесного великана, чем на человека.

А если попросить гоя, мелькнула мысль. Они могут выполнять любую работу и в субботу. Варвары чисты как дети, старших уважают. Какой-нибудь тупой гой зажжет светильник для него… Нет-нет, даже думать о таком великий грех! О работе гоя в субботу правоверный иудей должен договариваться заранее. Только так.

– Да что я за иудей, – сказал он сердито, – если этот скиф не зайдет по своей воле? И по своей же не зажжет светильник? Да еще и скажет спасибо!

Он высунул в окно голову. Ночь была темна, в холодном осеннем воздухе пахло горелым деревом, сладковатым дымком, далеким ароматом вареной рыбы. Когда тень вартового мелькнула снова, Ездра позвал:

– Эй, Бугай!… Это ты, Бугай?

Послышались шаги, мощный голос проревел:

– Ну.

– Не холодно там?

Густой, как медвежий рев, голос ответил насмешливо:

– Это вы, мелкокостные, и под солнцем мерзнете. А мы, скифы, ко всему привычные.

Магоги вы, а не скифы, подумал он злорадно, а вслух сказал бодренько:

– Ну смотри. Если что, загляни на минутку. У меня еще осталось вино. Согревает!

Там хмыкнуло, он слышал, как грузный варвар переступил с ноги на ногу, затем голос стал чуточку тише:

– Ну, вроде бы малость продувает. Скоро заморозки, иней по траве…

– Заходи!

В темноте дверь скрипнула, он на миг увидел в черноте квадрат со звездами. Возникла и качнулась вперед гигантская фигура, хлопнула дверь. Мощный голос подозрительно проревел:

– Почему темно? Никак нож в руке?

– Да ты что? – удивился Ездра. – Такое подумать про волхва!

– А что, волхв тоже человек.

– Погоди, – сказал Ездра, – сейчас отыщу кувшин…

Он топтался в темноте, натыкался на стены, бурчал под нос, но достаточно громко, наконец сзади прогудел нетерпеливый голос Бугая:

– Погоди. Что вы за дурни все такие, иудеи? Я сейчас высеку огонь.

Ездра затаил дыхание. Послышались сильные удары огнива по кремню. Тупой гой сопел, пыхтел, наконец послышалось его мощное дыхание: раздувал искорку. Затем за спиной вспыхнул дрожащий свет. Потек сладкий запах благовонного масла в светильнике.

Ликующий Ездра взял с полки кувшин. Бугай деловито спрятал огниво в кисет, принял полную кружку из рук ребе, понюхал, с удовольствием поднес к губам. Ребе следил, как дергается мощный кадык. Гой пил крепкое вино, как скот пьет простую воду. Пара капель сбежала по мощному квадратному подбородку. Бугай осушил до дна, глаза блестели от удовольствия, как у большого, довольного удачным воровством кота.

– Чудо, а не вино! Даже если отравил, все равно не жаль умереть от такого. Спасибо, волхв!

– На здоровье, – ответил Ездра вежливо.

Бугай отдал ему кружку и направился к двери, по дороге двумя пальцами заботливо загасив слабый огонек светильника.

Пышущий жаром после работы в кузнице, Вениамин вбежал в конюшню и сам ощутил, как к запаху свежего сена сразу примешался аромат горящего металла и древесного угля. Крупные капли пота падали на руки, когда он наклонился за седлом, и едва не шипели, возгоняясь в пар.

Он уже затягивал подпруги, когда услышал сзади шаги. В дверном проеме зловеще раскорячилась черная тень с торчащими волчьими ушами. Он вздрогнул, не сразу понял, что это его мать с завязанным на голове платком.

– Куда ты собрался на ночь глядя? – сказала она ­не­добро.

Он чувствовал по ее голосу, что мать уже взвинтила себя, голос был хриплый и горячий, будто мысленно уже ругалась с ним полдня.

– Мама, – сказал он примирительно, – я не хотел тебя тревожить. Днем я работал тяжко, у меня от усталости ноги подгибаются, а руки не держат молот, потому я собрался лишь сейчас. Я отлучусь ненадолго.

Он услышал сперва шипение, с такой силой она выпустила воздух между плотно стиснутых губ. Голос ее был горячий, словно слова вылетали из горящего горна:

– Опять к золотоволоске?

– Мама…

– Что, не нравится? До какого позора дожили, не могу людям в глаза смотреть! Мой сын, мой любимый сын якшается со скотом как с человеком! Разговаривает с ним, трогает и даже… О господи! За что мне такая кара?

Она кричала все громче, пронзительнее. Он услышал, как у соседей хлопнула дверь, а в доме напротив вспыхнул и затрепетал слабый огонек масляного светильника.

– Мама, – сказал он морщась, – не надо. Ты перебудишь всю улицу. Уже давно ночь, люди спят. Зачем?

– И пусть все люди знают, что ты за человек…

– Мама, – крикнул он уже громче, мать приходилось перекрикивать, – я поеду все равно. Ты не должна меня останавливать.

Он подтянул подпруги, стараясь не смотреть на разъяренную мать, а когда накидывал узду, вздрогнул от ее пронзительного вопля:

– Если посмеешь выехать, я тебя прокляну!

– Мама! Даже ребе Аарон разрешает ездить к скифам. А ребе Соломон вовсе советует общаться с ними чаще.

Не слушая, мать выкрикнула неистово:

– Клянусь вечным спасением, прокляну!

Голос ее осекся, Вениамин словно ощутил ее страх и запоздалое сожаление, но слово не воробей, мать умолкла, отступила на шаг, но все еще загораживала дорогу.

Судорога перехватила ему горло. Почему-то слезы подступили к горлу.

– Мама… Я не знаю, это какое-то наваждение, но я не могу без нее. Это не колдовство, ибо с нею рядом я просветлен, я чище и лучше! Эта девочка виновна в том, что я становлюсь ближе к своему богу. Разве наш господь осудил бы меня?

Он вскочил на коня. Мать смотрела с ужасом. Сын и на коне научился скакать как дикий гой, хотя раньше и не подумывал сесть верхом, довольствовался телегой. И что-то в осанке появилось гордое, независимое, словно готов на удар отвечать ударом, а не сносить смиренно, как завещано.

– Ты не посмеешь выехать за ворота, – сказала она с угрозой.

– Мама, не делай этого, – попросил он с глубокой печалью.

– Ты знаешь, я это сделаю! – выкрикнула она.

Он скорбно наклонил голову:

– Догадываюсь.

Конь под ним всхрапнул, она ощутила его горячий бок, ее отпихнуло в сторону, и сын освобожденно выехал во двор. Черное небо колыхалось сверху, его голова была среди звезд. Когда оглянулся на мать, на бледном лице глаза тоже блестели как звезды.

– Мама, я люблю тебя!

Она видела, как его каблуки ударили коня под бока, тот прыжком мотнулся к уже раскрытым воротам. Мать задержала дыхание, еще оставалась искорка надежды, что сын в последний миг одумается, не переступит роковую черту, но конь без задержки вылетел в звездную ночь.

И она крикнула во всю мочь, чувствуя, что делает непоправимую ошибку, но не в состоянии остановиться, ибо человек не волен своим чувствам:

– Да будешь ты проклят!.. Отныне и навеки!

Конь прогрохотал копытами, в бледном свете луны мелькнула и пропала тень скачущего всадника. Мать без сил опустилась на крыльцо. Ощущение, что сделала непоправимое, стало настолько сильным, что зарыдала во весь голос, завыла, закричала, как раненый насмерть зверь.

А Вениамин скакал в ночи, луна часто ныряла за обрывки туч. Ветер дул сильный, пронизывающий до костей. Он зябко передернул плечами, хотя совсем недавно так разжарился в кузнице, что думал остаться до утра раскаленным, как болванка в горне.

Основной стан русов располагался по ту сторону реки, а женщины и дети уже заняли брошенные дома. Ближайшая родня Руса, или его самые близкие сторонники, присмотрели шесть домов ближе к лесу, и Вениамин, когда ездил к дому Алого Цветка, всегда проезжал под прицелом множества недобрых взоров. Спина его всякий раз напрягалась, от напряжения выступал пот на шее, он уже чувствовал, как вонзаются острые стрелы, рвут его плоть, разбивают хрящи, разбрызгивают кровь…

Только бы никакой дурак не спустил тетиву, подумал он обреченно. Мать прокляла, ему уже не жить… Теперь обречен, а от скифов всегда можно ожидать меткой стрелы – просто так, для забавы! – могут метнуть нож или топор, и то и другое швыряют с невиданной силой и точностью… Он обречен, но только бы добраться до Алого Цветка, только бы увидеть ее и обнять ее сильное горячее тело. Мать не права, он был обречен еще с того дня, когда впервые увидел эту золотоволосую девушку, услышал ее звонкий смех, коснулся ее руки!

Конь всхрапнул, пошел осторожнее. Земля размокла от ливня, копыта скользили, ноги проваливались по бабки. Когда спустились по берегу, у Вениамина побежала дрожь от недоброго предчувствия. Река стала вдвое шире, волны мчались крупные, черные, по реке плыли стволы деревьев, раздутые трупы диких коней, оленей, выдранные с корнями прибрежные кусты… От реки веяло смертью.

– Ну же, сивый, – сказал он громко, стараясь перебороть страх, – что задумался?.. Ах ты, волчья сыть… Э-э… травяной мешок… как говорят скифы… Надо плыть! Нас ждут.

В воду конь вошел дрожа как осиновый лист. Глаза были пугливые, огромные. Над головой страшно громыхало, тяжелые тучи сминали звезды. Молния блистала вдалеке, но грозные раскаты сотрясали землю с такой силой, что конь шатался и пошире расставлял ноги.

Вениамин видел, с какой неохотой он вошел в черный бурлящий поток. Вода сразу заклокотала вокруг ног. Конь задрожал, мышцы напряглись, он уже боролся с потоком, хотя вода еще не достигла коленей.

– Надо, – шепнул он, в горле был комок, – любимая… Я иду к тебе! Я все равно иду.

Конь упирался, Вениамин заставил идти глубже, конь дрожал, дико всхрапывал. Прямо на них быстро несло куст со страшно растопыренными корнями, блестящими, как слизни, с налипшими водяными травами и тиной. Вениамин с силой ударил коня плетью, тот взвизгнул и прыгнул вперед. Вода с шумом взлетела выше головы. Вениамин ощутил, как их подхватило и понесло. Конь неистово бил копытами, вздымал горы брызг, но их упорно уносило вниз по течению. Он поспешно соскользнул с седла, ледяная вода ударила с такой мощью, что у него на миг остановилось сердце. Немеющими пальцами ­ухватился за седло, прошептал, чувствуя, как сразу задубели губы:

– Ну, милый… вывози… Мы погибнем оба…

Конь рвался вперед, изнемогал, Вениамин дрожал от лютого холода и страха. Над головой качалось черное равнодушное небо с холодными как льдинки звездами. Вода проникла под кожу, наполняла мертвящим холодом. Волны захлестывали с головой, он дрожал и молился, пальцы стиснулись на седле так, что стали похожи на побелевшие от старости корни дерева.

Когда волна ударила с такой силой, что едва не оторвала от коня и не унесла в черноту, он вскрикнул с мукой:

– Ты гневаешься, река?.. Да, никто не смеет перечить, когда ты в гневе… Но возьми мою жизнь, если уж так хочешь, но только когда вернусь! А сейчас пропусти…

Луна снова скрылась, он плыл с конем через ледяной ужас в кромешной тьме, тело пронизывал холод, в груди возникла острая боль, стало трудно дышать. В лицо плескали ледяные брызги, он чувствовал, как сотрясают судороги, а из глаз брызнули слезы.

– Еще немного, – шептали его губы, – еще…

Что-то холодное и страшное с силой ткнулось в шею. Он дернулся, выглянула луна, и он понял, что течение понесло дальше труп волка. Впереди ночь делилась на звездное небо и черную, как грех, полосу, что медленно приближалась. Вениамин стиснул зубы, чувствуя страх, безнадежность, но в глубине души не угасала искорка протеста, и он греб, понукал коня, отплевывал воду, черная полоса берега росла, и вдруг седло под его рукой дернулось и медленно пошло вверх.

Дважды конь терял дно, их сносило еще, но упорно двигались в ночь, копыта поймали песчаное дно и уже не отпускали, пока конь не вытащил обессилевшего человека на берег.

Вениамин дрожал, холодный ветер пронизывал уже до мозга костей. Едва двигаясь, заледенелый, он ухватил узду и повлек коня наверх по пологому берегу. Конь шел споро, Вениамин заставил его бежать, сам побежал сперва на негнущихся ногах, медленно разогревался, в груди начались хрипы, но озноб перестал сотрясать худое тело, в горле запершило.

Они выбежали на ровное место, в трех полетах стрелы ровно горели костры. Вениамин разглядел даже человеческие фигуры в красноватом свете, когда совсем рядом из темноты раздался страшный возглас на чужом языке. Вениамин не знал слов, догадался лишь, что незримый страж скифов его заметил и что в руке скифа сейчас появились меч или копье.

– Я… оттуда… – пролепетал он обреченно, понимая, что скифы не понимают его языка, – я пришел… мне очень нужно… просто пришел…

Он ощутил смерть, слова звучали глупо, да и кто с добрыми намерениями будет переправляться ночью через бурную реку? Он слышал, как в тишине звякнул металл, даже успел увидеть слабый лунный блеск на обнаженном лезвии. Он сжался и стиснул зубы, чтобы встретить удар без крика и перетерпеть жуткую боль, что кончится быстро, кончится вместе с жизнью, нужно только перетерпеть один миг…

Конь под ним нетерпеливо дернулся. Вениамин раскрыл глаза. Он стоял в темноте, костры полыхали на прежнем месте, а ощущение близкой смерти исчезло. Он нерешительно шевельнулся, шагнул, конь пошел вперед, натягивая повод, и Вениамин, еще не веря себе, ускорил шаг, потом побежал.

Под ногами хлюпала ледяная грязь, но луна выбралась из туч, он видел темные крыши домов, почти в каждом еще горели огоньки. Скифы ложились поздно, если ложились вообще. Светились окна и в доме, который он отыскал бы на ощупь в любой мгле.

Чувствуя себя снова живым, как это восхитительно, он добежал, все убыстряя шаг, до знакомых ворот. Заостренные колья торчали голо и страшно, но Вениамин с облегчением перевел дух. Еще вчера на кольях забора были нанизаны отрубленные головы. Алый Цветок удивилась, что Вениамин едва не терял сознание от ужаса и отвращения, и сегодня, похоже, она сама сняла и закопала страшные трофеи.

Он накинул повод на крюк, ноги сами понесли во двор. Раньше здесь был злой пес, но скифы перебили всех собак, и Вениамин без препятствий пробрался к заветному окошку. Наглухо закрыто толстыми ставнями, но в щели пробивается слабый, трепещущий свет. На миг мелькнул силуэт, сердце Вениамина забилось счастливо, кровь разогрелась, он снова ощутил себя живым и настолько сильным, что, наткнись сейчас на цепь, соединяющую небо с землей, – ухватил бы и притянул бы небо к земле, дабы все люди могли пройти в небеса!

Осторожно встал у окошка, страшась спугнуть своим дыханием странное очарование. В сердце разливалась сладкая радость, смешанная с такой же сладкой болью. Тихохонько поскреб ногтями наличник, прислушался. По ту сторону ставен слегка шелестнуло. Ему почудились легкие шаги, в ответ сладко екнуло сердце.

– Алый Цвет, – прошептал он едва слышно, – Алый Цветок… Жизнь моя! Это я, Вениамин!

За ставнями погас свет. В щель донесся тихий, приглушенный голос:

– Ты переплыл реку?..

– Да, – шепнул он одними губами.

– Уходи, – донесся голос, – нам нельзя сегодня видеться. Князь озверел почему-то, велел всех иудеев ловить и казнить люто.

Сердце его, взлетевшее было к небесам, упало в черную холодную пропасть. Через силу спросил:

– Что случилось?

– Не знаю. Уходи как можно скорее! И лучше всего не приходи больше. Это грозит смертью нам обоим.

Чернота нахлынула на него, он стиснул зубы, борясь со слабостью. Тело пробрала дрожь. Он ощутил, что стоит в мокрой одежде, с него еще течет, вода ледяная, а осенний ветер снова пронизывает до костей.

– Любимая, – прошептал он, – будь что будет. Я не могу без тебя. Отвори, я войду.

По ту сторону в голосе послышался испуг:

– Нет, ни за что! Ты должен уйти. Нас не должны больше видеть вместе.

– Мы будем таиться, – пообещал он.

На этот раз в ее голосе прозвучала твердость:

– Нет. Мы больше не должны встречаться. ­Возвра­щайся!

Судорога скрутила его мышцы с такой силой, что сухожилия натянулись до боли, едва не прорывая кожу. Он проговорил, стуча зубами:

– Не смогу… Открой хотя бы чулан. Я пережду до утра. А утром, если князь захочет меня казнить, пусть казнит. Мне будет все равно.

– Нет, – донесся ответ, в котором он уловил жалость и сочувствие. – Я не смогу открыть чулан. К отцу заехали гости. Их пятеро, они спят в чулане вповалку.

Он взмолился:

– Ну тогда хотя бы в конюшню!

И снова вместе с жалостью в ее голосе прозвучала непреклонность, так свойственная скифам, даже их женщинам:

– Нет. Они охраняют своих коней лучше, чем собственные жизни.

Ветер выл, взревывал зло и торжествующе, и в его реве ясно прозвучали слова «Да будешь ты проклят!». Дрожь сотрясала его непрерывно, ветер трепал мокрые волосы, дождь усилился, с темного неба хлынули плотные холодные струи. По лицу бежала вода, он так застыл, что почти не чувствовал холода. Губы прошептали:

– Материнское проклятие… Не быть мне живым…

Он с трудом отклеился от стены, побрел через ночной двор, зачерпывая в обувь грязную воду. Конь вздрагивал под струями воды, прядал ушами. Вениамин не помнил, как взобрался в седло, повернул коня. Тот вздохнул, едва не заплакал, но хозяин упорно тыкал пятками под бока, и конь послушно потрусил сквозь стену ливня.

Берег раскис еще больше. Потоки воды сбегали в реку, несли мусор, ветки, щепки, мелкие камешки, размывали берег. Конь дрожал как заяц, Вениамин безжалостно вогнал его в темную воду. Их подхватило уже через два шага, понесло. Он оказался в темном ледяном ужасе, рядом отчаянно бил по воде копытами конь, брызги и волны с силой били сбоку, а сверху падали струи злой холодной воды.

Вениамин выплевывал воду, она заполняла грудь, он отяжелел, руки ослабели. Конь тянул в ночь к тому берегу, такому же чужому. Пальцы свело, он понял, что это их затянул повод, попытался высвободить руку, не смог. Лицо кривилось, он с удивлением понял, что плачет среди реки, плачет, уже утопая, а в ушах звенит страшный проклинающий голос.

Впереди вырастал берег, конь тянул из последних сил, но в черепе всплыло беспощадное: мать меня прокляла, любимая отвергла. Зачем барахтается из последних сил?.. Зачем жить?

Все же тело боролось, руки загребали воду, наконец ноги коснулись дна, снова потеряли, потом он задел дно снова, снова… Однако течение несло его вдоль берега стремительно, пологий сменился крутым, обрывистым.

Он вскинул руки, пальцы ухватили свисающие корни деревьев. На миг повис, но корни оборвались, он рухнул со страшным плеском, поднялась туча брызг. В раскрытый в усилии рот хлынула грязная холодная вода. Он закашлялся, вода хлынула еще. Сознанием завладел ужас, руки за что-то хватались, и он скрылся под поверхностью, где еще некоторое время пытался грести, хвататься, отталкиваться ногами.

Глава 2.

Алый Цвет очнулась от сна, как от толчка. Ей показалось, что холодная грязная вода увлекает ее в пучину, ей страшно и одиноко, у нее нет сил бороться, она сейчас умрет… Вскрикнула, поднялась на постели, глаза дикие, зрачки расширенные спросонья, как у обезумевшей:

– Боги!.. Такой страшный сон!

В щель между ставнями просачивался серый рассвет. Дождь прекратился, светлеющее небо от туч очистилось, крупная луна бледнела, готовилась тихо исчезнуть при первых же лучах солнца.

С полатей свесилась голова Троянды.

– Что тебе, доченька?

В голосе матери звучала глубокая любовь. Алый Цвет торопливо сказала трепещущим, как пламя светильника, голосом:

– Привиделось, что Вениамин в эту страшную ночь переплыл реку и стучал к нам!.. О боги!

– Что, что ты так взволновалась?

– Привиделось еще, что ты прогнала его!.. А я… я была нема и безмолвна как рыба.

Троянда помолчала, видно было, как не хочется говорить, наконец пробурчала ласково:

– Спи, еще далеко до рассвета. Спи, мое солнышко… Он в самом деле был, этот грязный иудей. Я погнала его прочь.

Алый Цвет похолодела, будто прямо из теплой постели очутилась нагая посреди холодной заснеженной степи. Непослушные ноги с трудом понесли ее к выходу. В спину что-то вскрикнула мать, сперва ласково-требовательное, потом с угрозой, криком. Засов долго не поддавался, наконец выбралась на крыльцо.

Воздух был сырой и промозглый, хотя небо очистилось. Везде стояли широкие лужи. Она вскрикнула, увидев глубокие следы, заполненные водой. И поняла, кто долго ходил вокруг дома, стучал, просил впустить, звал ее, надеялся, недоумевал, отчаивался…

– Мама, – прошептала она, – как ты могла…

Она вышла, не чуя под собой ног. Воздух был холодный и чистый. Все расплывалось перед ней, словно струи дождя бежали по лицу, только капли были горькие и соленые, обжигали губы.

Вдали у костра стоял, опершись на копье, рослый воин в роговом доспехе. Увидев ее, приветливо взмахнул рукой, широкое лицо расплылось в улыбке.

Ничего не видя перед собой, она прошла к реке, угадывая путь, по которому он шел. Земля раскисла и скользила под ногами. Река неслась почти вровень с берегами, вода была темной от грязи, мусора.

– Боги, дайте мне силы, – прошептала она.

Ледяная вода ожгла босые ноги. Когда же поднялась до колен, она перестала чувствовать холод, только боролась с быстрым течением. Дно уходило из-под ног, ее влекло в глубину, она услышала далеко на берегу предостерегающий вскрик.

– Не помешаете, – сказала она сквозь зубы. – Вениамин, я иду к тебе!

Она сделала еще шаг, вода сбила с ног. Уже падая, Алый Цвет устремилась к глубине, и когда темная вода сомкнулась над головой, она увидела Вениамина. Бледный, с робкой улыбкой, он протягивал к ней руки. Она вскрикнула, выдохнула остатки воздуха и устремилась к нему в глубину.

Должна была погибнуть, утонуть, она это знала, верила, но жизненных сил в ней оказалось слишком много, она захлебывалась, глотала воду, тонула, снова всплывала, и так, сражаясь в полубессознательном состоянии, она внезапно ощутила под ногами дно. Кашляя, выплевывая воду, она упорно двигалась вперед, тело внезапно отяжелело, и она поняла, что уже выходит из воды на другой берег.

– Я не хочу, – промычала она глухо. – Вениамин… Где ты?

На подкашивающихся ногах она шла вдоль берега по щиколотку в воде. Грязные струи омывали ноги, с нее текло в три ручья. Внезапно впереди увидела очертания человеческой фигуры. Человек лежал, наполовину выбравшись на берег, ноги его оставались в воде.

– Вениамин!

С нечеловеческим криком она кинулась вперед. Ноги подкашивались, увязали в мокрой земле. Упала на колени, ее руки жадно ухватили утопленника за плечо. Он перевернулся на спину. На нее смотрело мертвое лицо Вениамина. Глаза были раскрыты, по щеке ползла многоножка. Губы распухли, разбитые то ли корягой, то ли конскими копытами.

Она бережно смахнула насекомое, тихо легла рядом, обняла. Все чувства ушли, остались только тихая печаль и грусть. Больше не нужно никуда спешить, торопиться, что-то делать.

– Любимый мой, – прошептала она нежно. – Мы не успели стать мужем и женой. Позволь же лежать рядом с тобой хотя бы как сестре…

Она прижалась к нему, уже не чувствуя леденящего холода. На сердце становилось все спокойнее, а тихая печаль медленно растворялась, растворялась, как сырой туман в лучах восходящего солнца, потом солнце внезапно вспыхнуло ярко-ярко, выжгло все тени, и мир заблистал грозным огнем.

Рус в сопровождении Совы и Буськи ехал к граду, когда заметил на берегу столпившихся воинов. Буська без наказа сорвался туда вихрем, а когда вернулся, глаза были красные как у карасика, а напухшие губы дрожали.

Рус и Сова переглянулись, кони послушно перешли на рысь. Воины расступились. У самой воды лежали двое. Молодой парень и девушка, но лиц не видать – длинные золотые волосы девушки закрывали как покрывалом из солнечных лучей. Обнаженные руки девушки обхватили парня, она прижалась к нему всем телом, молодым и гибким, замерла. В их объятии было отчаяние, но также и странный покой.

Рус вскрикнул как раненый зверь:

– Алый Цвет?.. Не может быть!

Он прямо с коня прыгнул на их тела. Его горячее тело обожгло холодом мертвых. Дрожащими от ужаса пальцами ухватил ее за плечи. Тяжелые намокшие волосы соскользнули с мертвенно-бледного лица. Их объятие было крепким, он невольно приподнял их обоих. Сова взял князя за руки, и Рус, опомнившись, отпустил холодные плечи двоюродной сестры.

– Почему? – спросил он в яростном непонимании.

Все молчали, отводили взгляды. Сова сопел сочувствующе. Кто-то за их спинами горько и витиевато ругался, клял богов, разлившуюся реку, злых людей, проклятую жизнь.

– Почему? – спросил Рус снова. В голосе были ярость и недоумение. – Это же всего лишь трусливый иудей!

С берега к воде спустился Корнило. Поглядел, покачал седой головой:

– Они счастливы, князь. Они не были счастливы здесь… и не могли быть счастливы, проклятая жизнь, но там каждому воздается. А они… чистые души.

Голос его дрогнул. Буська хлюпнул носом, всплакнул, устыдился немужского проявления чувств, вскочил на коня и погнал вдоль берега, подставляя заплаканное лицо встречному ветру.

Рус в ярости сжимал кулаки, но вдруг пришла страшная мысль, от которой похолодел весь, будто очутился в глыбе льда. А он бы разве смог жить, если бы что случилось с Ис?.. О боги, только уберегите ее! Сам отдаюсь в ваши холодные руки, только оградите ее от любых бед. Что хотите со мной, но только ее, для которой живу, не троньте…

Старый Иосиф чувствовал, что на этот раз умирает, но за делами и суетой сует так и не составил завещания. А потом пришли страшные народы севера, предсказанные Гог и Магог, стало вовсе не до завещания. А сейчас… Семья большая, сейчас даже дальняя родня прибежала сюда под защиту стен Нового Иерусалима, так что распределить надо мудро. Последняя воля умирающего священна: как завещает, так тому и быть, потому, чтобы в самом деле распределить все мудро и окончательно, он слабым голосом позвал жену.

Явилась заплаканная Сара, сразу с громким плачем бросилась к его ложу:

– Иосиф! Неужто ты уже не чувствуешь в себе сил?

– Откуда они возьмутся? – ответил он. – Разве не я их тратил?.. Сара, я хочу составить предсмертное завещание.

– Все, что скажешь! – сказала она со слезами. – Как скажешь, так и будет!

Он перевел дыхание, сказал размеренно:

– Во-первых, все стадо оставляю Абраму…

Глаза Сары округлились.

– Абраму? Да он их променяет на гульки с дочерями Цили. Ни в коем случае! Оставь их Мойше. Тот настоящий скотовод… в душе. Он сумеет из одного стада сделать два.

– Хорошо, – сказал он слабо, – Мойше так Мойше. А лавку с товаром оставляю Давиду…

– Что? – ахнула она. – Давид меньше всех людей на свете годится для торговли. Он сам там все выпьет и съест, а что не сможет – пригласит приятелей. Оставь это молодому Соломону, твоему племяннику. Он готов торчать за прилавком дни и ночи!

– Соломону, – согласился он покорно. Вздохнул. – А сад по реке завещаю Исаву…

– Дорогой, – воскликнула она, – только не Исаву! У него уже есть сад. Да и тот запущен. Оставь Аарону.

– Хорошо, – вздохнул он. – А склад с мотыгами и прочим – Исхаку…

– Нет, – возразила она. – Ты забыл, что у тебя есть еще и сын Перец. Ему и оставь!

– Хорошо, хорошо, – вздохнул он. – Перецу так Перецу.

Она заботливо потрогала ему лоб:

– У тебя жар…

– Да, – согласился он. – Наверное, потому, что я перестал понимать, кто из нас умирает?

Рус со злостью проследил взглядом за старым, согнутым иудеем. Тот шмыгнул между кострами стражей, кланялся часто и много, ему что-то кричали, он отпрыгивал, угодливо улыбался. Через плечо нес полупустой мешок, а когда заметил возле костра Сову, поспешил, на ходу вытащил сапоги, протянул обеими руками:

– Вот, великий и славный воевода! Как и заказывали…

Рус слышал, как Сова прорычал зло:

– Вы ж говорите, что твой бог сделал мир за семь дней! А ты шил простые сапоги восемь?

Иудей всплеснул руками:

– А ты посмотри на этот мир! И посмотри, какие сапоги.

Сова вертел, щупал, дергал, выворачивал голенища наизнанку. Подошли еще двое, щупали, он отпихивал их локтями. Наконец Сова кивнул удовлетворенно, сел, прямо у костра заменил свои вконец стоптанные, прошелся, прислушиваясь, не жмут ли, не давят. Это юнцам важна красота, а зрелому мужу куда нужнее добротность.

Иудей следил настороженно, но страха в лице не было. Сова наконец кивнул милостиво, бросил ему пару золотых монет. Иудей часто кланялся, что-то говорил, Рус не слышал, руки иудея суетливо рассовывали по карманам монеты, захваченные скифами в одном из горящих домов, а Твердая Рука взял его за локоть, указывал то на свои разбитые в дороге сапоги, то на щегольские сапоги Совы.

Слишком часто, подумал Рус в который раз, иудеи посещают стан скифов. Боятся до свинячьего визга, видно по рылам, но все же лезут, общаются, навещают тех, кто не сумел сразу убежать за высокие стены града. Убеждают, что тем надо потерпеть, в Новом Иерусалиме и так задыхаются от тесноты…

Ишь, сапоги воеводе! Понятно, лазутчики врага. Стараются выведать, как скифы будут сражаться в поединке. Как будто здесь что-то тайное. Не может быть, чтобы из-за золота рисковали шкурами. Хотя по их виду не заподозришь… Не может же быть на свете народа, который бы так ценил золото?

Был соблазн распять их всех на виду у стен града, узрят, что их хитрости разгаданы, устрашатся, но, к удивлению Руса, горячо запротестовали воины: чего, мол, страшиться, пусть ходят, забавный народ… Еще больше удивился, когда и Бугай пробасил укоризненно:

– Это что ж, мне свою рабыню держать где-то за станом?.. Ты чересчур стал страхополохом, Рус.

И совсем уж пошатнулся как от удара, когда Моряна сказала с некоторым смущением:

– У меня тоже бывает гость. Он приносит мне ихние притирания.

– Что? – не понял Рус.

– Притирания, – повторила она с неудовольствием. – Я сама заказала! От них кожа становится белее и чище.

Он вытаращил глаза. С Моряной что-то происходило. Нет, лицо не стало белее, все та же гигантская земляника, но как-то держится иначе, плечи выпрямляет по-другому, и что-то в ней появляется… от женщины.

– Боги, – прошептал он. – Мне уже страшновато… Сколько дней до поединка?

– Два, – ответил Буська с готовностью.

– Скорее бы, – прошептал Рус. – Ох, скорее бы!

Ерш ухмыльнулся, слушая, опустился у ближайшего костра на корточки. Ему сунули кость с ломтем мяса, он быстро сожрал, хлопнул себя по лбу ладонью:

– Князь дело молвит! Вы зря противитесь. Надо от них держаться подальше. А то знаете, что натворил Бугай?

Дружинники уже начали ржать заранее, Ерш чересчур серьезен, даже побледнел, это он умеет, глаза выпучил в страхе, а рассказывает так, что сам трясется:

– Прибежал наш Бугай к Корниле, кричит с порога: эй, волхв! Побыстрее сделай мне отрезание! Ну, наш Корнило удивился, даже забеспокоился: мол, а может, не надо? Бугай настаивает, торопит: побыстрее делай! Волхв опять тянет как у клопа из задницы клей: а как же, мол, ты будешь… А тот слушать не хочет, перебивает, швырнул ему черно-бурую лису, обещает кабана принести, только что убитого, кричит: поторопись, старый хрыч! Ну, нашему Корниле, заботливый или ­незаботливый, а деваться некуда. Взял острый нож, дал хлебнуть Бугаю дурман-травы, чтоб не так больно было, и все сделал, как тот и требовал. А потом и спрашивает из любопытства: а зачем, мол, это тебе? А тот и говорит гордо: я, мол, беру в жену иудейку, а у них обычай такой! Тут Корнило и спрашивает так это задумчиво: а может быть, ему нужно было сделать обрезание?.. Тут Бугай ахнул: а я как сказал?

Мужики от хохота ползали, двое держали Бугая за руки и плечи, не давали кинуться на Ерша с кулаками. Еще двое отбежали и громко жалели Бугая, сочувствовали, едва не лопаясь от хохота.

– Вот до чего доводит шибко большая дружба, – закончил Ерш очень серьезно.

Бугай рычал, глаза налились кровью. Лещ, посмеиваясь, с разбегу вскочил на коня и ускакал. Слышно было, как заорал удалую песню, но Бугай даже в ней отыскал гнусный намек.

Оглядывался, сжимал кулаки, с кем бы подраться, выместить злость, но его знали, посмеивались, но держались в сторонке. Бугай увидел, как в этот момент из шатра Моряны вышел сгорбленный иудей, которого соплей перешибить просто, еще и подслеповатый, что ли, все морщится, втягивает голову в плечи.

Заорал, как огромный медведь, вдруг научившийся говорить человечьим языком:

– Еще один!.. Эй, ты!.. Она ж на голову выше тебя!

Ламех пугливо оглянулся по сторонам, побелел, видя страшные лица. Перед ним стоял, уперев бревна рук в бока, настоящий великан, Голиаф. Голова его была как котел, глаза как у разъяренного быка. У Ламеха от ужаса отнялся язык. Он услышал смешки, хохот, со страхом и недоумением понял, что смеются и над ним, и в то же время над этим великаном. Собрав все мужество, проговорил осевшим, как весенний снег, голосом:

– Мало ли что кому кажется.

Бугай вытаращил глаза:

– Мне кажется?

– Ну да, – сказал Ламех. Он готовился к лютой смерти и страстно жалел, что Моряны сейчас нет близко. Увидела бы, как он стоит отважно, и… спасла бы, успела. – Она так не считает.

– Чего? – гаркнул Бугай. Не понял, почему ехидные насмешки стали громче. Возвысил голос: – Да ты стань с нею рядом!

– Мы всегда рядом, – сказал Ламех осторожно, стараясь не сердить гиганта.

Неожиданно один скиф, тоже огромный как все скифы, лицо в шрамах, вмешался:

– Да что вы, ребята… Сами знаете, что мелкий дуб растет в корень. Верно, иудей?

Ламех скромно улыбнулся, но смолчал, чтобы не раздражать скифов, только потупил глазки. Судя по его довольному виду, с корнем у него было в порядке. А скиф заорал уже совсем весело:

– А Бугаю вовсе не нужен корень, и без того вон какой вымахал!.. Верно, Бугай? Корень нужен мелкоте, у кого ни роста, ни силы, ни таких рамен, как у тебя! Верно?

Бугай побагровел от такого утешения. Похоже, всю свою могучую стать не считал достаточной платой за слабый или мелкий корень. Удалился под смешки, злой и красный от унижающего мужчин смеха, а страшный скиф похлопал книгочея по сгорбленной спине:

– А ты просто лев, братец!

– Я Ламех, – ответил тот смиренно, – а Лев у нас вон там…

– Да нет, чтобы справляться с нашей львицей, самому надо быть каким зверем! Прикидываешься овечкой?

Глава 3.

Рус издали следил одним глазом, как Ламех цел и невредим выбрался из окружения дружинников. Когда уже выскальзывал за кольцо костров, свистнул как псу. Ламех вздрогнул, сгорбился еще больше. Рус поманил пальцем. Он чувствовал злость и раздражение, что трусливые иудеи буквально наводнили стан, но против воли спросил совсем иное:

– Иудей, как ты сумел?.. Это же зверь! Она ж любого на части… К ней мужчины боялись подойти близко. Ежели какой наступит на ее тень, то хоть беги из племени.

Ламех чуть разогнул спину, глаза были пугливые, будто два черных таракана не знали, куда бежать.

– Магия.

– Магия? Ты маг?

– Все мы маги, – ответил Ламех торопливо. – Только не хотим или не умеем пользоваться.

Рус не понял:

– Как это?.. И я могу? Гм… Научи! Хошь, шкуру пардуса отдам?.. Или даже свой меч?

Ламех впервые робко улыбнулся:

– К чему меч искателю знаний? Они мечом не добываются. Да и шкуру оставь себе, доблестный вождь, которому нет равных. А магия проста… Если ты не меньше трех раз в день будешь говорить женщине, что она самая красивая и нежная на свете, что она – сама хрупкость, то из нее можно будет веревки вить. Она все для тебя сделает, будет за тобой ходить как козленок за матерью, смотреть ласково и покорно.

Рус отшатнулся:

– Ну да! Сказать такое Моряне, она ж за насмешку в клочья раздерет!

– Не раздерет, – возразил Ламех. – Меня ж не разодрала. Все женщины хотят это слышать. Трудно ли сказать? Я от этого не облезу.

Рус отпустил кивком, долго смотрел вслед. Вот он, путь иудеев, путь обмана, подлейшей лжи и коварства! Да, такой народ заслуживает истребления.

Рассерженный и встревоженный, шел к шатру, надо быстро перекусить и ехать, когда из-за полога одной телеги раздалось ворчливое:

– Мы – гордый народ, понятно? Издавна мужчины берегли воинскую честь, а женщины – женскую. Наши женщины, обесчещенные насильником, бросаются в реки, со скал, но всегда убивают себя…

Рус медленно обходил повозку, слушая, он ощущал гордость, что это его народ настолько могуч и чист, со стороны дышла полог был открыт, он увидел старую женщину с девчонкой лет двенадцати. Девчонка мило улыбнулась ему, бесстыдно выставив голые ноги.

Из-под повозки с суматошным воплем выметнулась курица. За ней несся петух, растопырив крылья, истекая слюной от желания. Курица пометалась из стороны в сторону, петух настигал, попробовала перебежать к другой повозке, но мимо пронесся на лихом коне Шатун, копыто угодило курице в спину, буквально расплющило.

Из повозки донеслось наставительное:

– Видишь? Даже она предпочла смерть.

Девочка возразила тоненьким голоском:

– Гм… А вон иудейкам так ничто… Я видела, как одну все скопом, а она потом только отряхнулась и пошла себе.

– Бесстыдница! Нашла на что глазеть! Они живут как животные, дикий народ, без чести и совести. А мы – народ благородной крови. Ведем свой род от солнечного бога.

Рус, злой и угрюмый, вернулся к себе. Всегда трудно идти в гору, а катиться вниз – легко. А иудеи подают пример, как можно жить без чести и совести, без благородства – и в то же время не чувствовать себя уродами.

Истребить, напомнил себе свирепо. Истребить всех. Ни один не должен остаться в живых после того, как уйдут их последние телеги! Одна паршивая овца все стадо портит.

Ис торопливо внесла в шатер дымящуюся широкую жаровню. Рус повел носом, в желудке голодно заурчало. Солнце уже стояло в зените, он отмахнулся от Буськи, любопытный, как белка, все ему знать надобно, откинул полог.

Запах жаренного с иудейскими специями мяса защекотал ноздри. Ис перекладывала с жаровни на блюдо пахнущие коричневые ломти, они еще шипели и брызгали соком. Улыбнулась Русу, крепкая и обцелованная солнцем почти до черноты:

– Готово!

Он торопливо подсел к столу, покачал головой:

– Ис, ты моя самая красивая и нежная на свете…

Ее лицо осветилось нежнейшей улыбкой, глаза засияли. На щеках заиграли милые ямочки, отмахнулась застенчиво:

– Ну, скажешь такое!

Он ухватил ломоть мяса. Обжигаясь, перебросил в другую ладонь, откусил торопливо и уже с набитым ртом добавил:

– Ты – моя сама хрупкость. Когда только успеваешь все готовить, Заринке помогать, даже за станом присматривать!

Она опустила руки, смотрела на него с любовью и растерянностью.

– О Рус… Что с тобой?

– Со мной? – удивился он.

– Ну да. Ты никогда таких слов не говорил!

Он поерзал, сам удивляясь, почему это раньше стыдился сказать вслух то, что чувствовал, что само рвалось из глубин сердца, а он заталкивал вовнутрь, ибо недостойно мужчине изливаться в сердечных чувствах.

К счастью, за пологом послышались тяжелые шаги Ерша. Чуткое ухо Руса уловило и мелкую шаркающую походку, сам удивился, что уже узнает шажки престарелого волхва иудеев.

Полог приоткрылся, Ерш сунул голову.

– Княже… Ихний мудрец явился. Велишь в шею?

– Что ему надо?

– Говорит, надо условия поединка уточнить.

Рус мотнул головой, руки были заняты бараньим боком, жаренным в собственном соку:

– Зови.

Соломон вошел, остановился в нерешительности, хотел выйти, но Рус повелительным жестом указал на скамью по ту сторону стола:

– Садись. Ешь.

Улыбающаяся Ис как раз ставила перед Русом широкое блюдо с жареным молочным поросенком. Тот лежал среди гречневой каши и держал яблоко во рту. Рус приглашающе указал на блюдо. Соломон выставил перед собой обе ладони:

– Благодарю, но мой бог запрещает есть мясо… некоторых животных.

Он не сказал «нечистых», а Рус тоже только хмыкнул, не стал настаивать. Продолжал есть, а Ис поставила на середину стола широкое блюдо с большими ломтями жареного мяса. Сок вытекал, пузырясь, заполнял блюдо. Одуряющий аромат ударил в ноздри с такой силой, что Соломон едва не захлебнулся слюной, а голова закружилась. Он ощутил голодные спазмы в желудке. С раннего утра на ногах, а не в его возрасте носиться по городу как мальчишка, да еще поспеть и в скифский стан.

– Отведай, – предложил Рус. – Моя жена готовила сама.

Соломон сглотнул, ответил осевшим голосом, глаза его с таким трудом оторвались от жареного мяса, что едва не выпали из черепа.

– Спасибо… Но мы, иудеи, не употребляем не кошерную пищу.

Рус пробурчал:

– Что за вера?.. А если бы ты тащился ползком, помирая от голода, через пустыню? И единственная еда твоя – этот жареный поросенок?.. Если съешь – выживешь, нет – умрешь. Что тогда?

– Ну, – протянул Соломон с некоторым неудовольствием, – это другое дело. Раньше наш образ жизни заставлял идти до конца, но теперь… Я помню по книгам, что в древности наши предки в субботу предпочитали подставить горло под меч врага, чем взяться за оружие. Враги этим пользовались, именно по субботам бросались на штурм наших городов.

Рус захохотал, с удовольствием потер ладони:

– Молодцы! А кто бы не воспользовался такой дурос­тью?

– Да, конечно… Только дурость это или… Не знаю, не берусь судить. Но потом в правилах было сделано исключение. Когда выбор между жизнью и смертью, то я могу, не нарушая запретов, есть и нечистую пищу.

– Жаль, – хмыкнул Рус. – А то бы поединок мы назначили на субботу!.. Ха-ха!

Он смеялся, а глаза говорили, что скифы никогда бы не унизились до такого, но Соломон насупился, смолчал. Рус покачал головой, тупые иудеи шуток не разумеют, ел в молчании. Закончив с мясом, он жестом велел подать родниковой воды, долго и жадно пил. Соломон сидел недвижимо, на еду не смотрел, только худой кадык подергивался. Рус сыто перевел дух, повернулся к старому иудейскому волхву. Уже хотел было спросить о поединке, но внезапно другая мысль заставила ухватиться за меч.

– Измена! – вскрикнул он. Острие блеснуло в насыщенном ароматами воздухе, со свистом пронеслось над столом. Самый кончик уперся Соломону в грудь. – Ты отравил это все?.. Ешь быстро, или я тебя сейчас убью!

Переход от сытого благодушия к ярости был так страшен, что Соломон подпрыгнул, дрожащими руками ухватил ломоть мяса, сунул в рот, принялся жевать. Рус наблюдал некоторое время, затем убрал меч в ножны, сел. Яростное выражение сменилось насмешливым:

– Я только хотел, чтобы ты отведал нашей пищи. Разве моя Ис плохо готовит?

Соломон на мгновение остановился, второй ломоть мяса в нерешительности завис над блюдом, затем отправился в рот. Прожевал половину, сказал с набитым ртом:

– Если не можешь без глупых шуток, то хотя бы мог додуматься раньше! Когда мясо еще не остыло!.. Эх, чего ждать от толстолобого гоя…

Рус хохотал так, что поперхнулся. Ис с готовностью бухнула ему в спину сцепленными кулаками. Поморщилась, будто ударила о каменную стену, размахнулась и грохнула еще и еще. Рус довольно скалил зубы. Не так уж и цепляется их волхв за обряды и обеты. Но то верно: как можно все соблюсти в походе или в гостях у чужака? Ежели их бог не последний дурак, то поймет и простит.

– Чудной вы народ, – сказал он. – Свиней не едите, нас обзываете гоями… а ваших людей я все чаще зрю в нашем стане.

Соломон мирно ответил:

– Мы не едим свинину. Но разве нам кто запрещает ­носить сапоги из свиной кожи?.. К тому же и вы нас зовете юдами.

– Вы и есть чуды-юды, – отмахнулся Рус. Он кивнул на свисающие перед ушами Соломона пряди седых волос. – Я впервые вижу такой чудной народ!

– Мы и есть странные, – ответил Соломон тихо. – Но не дивись нашему странному виду. Что-то мы сохранили из подлинного облика моего древнего народа, что-то в бегстве потеряли, а что-то и появилось здесь, на новой земле. Мы сами сейчас не можем сказать, что подлинное, а что нет.

Рус фыркнул:

– Чудно говоришь. Все подлинное!

Соломон несколько мгновений пристально смотрел на варвара. Слабая улыбка тронула бледные губы:

– Да, но я не уверен, что так бы сказали наши древние патриархи. Возможно, кто-то решил бы, что я вовсе не похож на иудея.

Рус с безразличием пожал плечами:

– Разве это важно? Мы тоже не совсем те люди, что бежали из тцарства Пана. И ничего, живем.

Против желания в его словах прозвучала горечь. Глаза затуманились. Ис вздохнула, участливо положила узкую ладонь на плечо. Соломон быстро взглянул на обоих:

– Не сетовать на удары судьбы надобно, а благодарить господа… или пусть ваших богов.

– Как это? – опешил Рус.

– Мы просыпаемся в несчастиях. Сколько лет или столетий жили безбедно и счастливо Адам и Ева? Но когда изгнали, пришлось от простого собирательства, подобно козам, ­перейти к скотоводству и земледелию. А прежде чем рвать яблоки, теперь надо было научиться их сажать. И началось восхождение. Придумали, как запрягать скот, ковать оружие, разукрашивать горшки и ткать красивые ткани… И я думаю: лучше ли было в раю? Когда наши прародители жили как не ведающие забот и сомнений козы, собирали плоды?

Рус вытаращил глаза. Иудей, а как глубоко копнул. И как верно!

– Да, – сказал он искренне, – что у них была за жизнь без набегов, звона мечей, удалых грабежей? Я тоже думаю, все, что стряслось тогда, повернулось к лучшему. Если бы бог не изгнал их из вирия, надо было бы самим уйти. Я думаю, что вам повезло в бегстве тоже?

Соломону почудилась издевка. Ис вздохнула, погладила страшного вождя варваров по обритой голове. Тонкие пальцы играли с его длинным чубом.

Соломон долго не отвечал, голова его опустилась на грудь. А когда тяжело поднял ее, это выглядело словно поднимал каменную гору.

– Мы бежали, как и вы, в страхе…

Рус дернулся:

– Мы бежали не в страхе! Мы бежали… впрочем, рассказывай.

Соломон кивнул с печалью:

– Да-да, я все понимаю. Но вы бежали от своих, а мы – от врагов. Мы в самом деле бежали, бросая все… Можно бы повернуться к врагу и красиво погибнуть… боюсь, что колено Вениамина так и сделало, там одни горячие головы… а то и племя Сруля… Но мы бежали, ибо разве по силам мертвым построить великий Израиль? А у живых есть надежда… Беда наша была в том, что мы находились в центре белого света! На перекрестке всех главных дорог. И всякий народ, который туда вторгался и покорял, вскоре сам становился жертвой. Мы сами захватили ту цветущую страну с ее зелеными долинами, тучными стадами, богатыми городами, полноводными реками, где воде было тесно от жирной рыбы. Мы истребили местный народ, а от него узнали, что и они точно так же пришли когда-то, истребив предыдущих… То ли проклятие висело над этой землей, то ли еще что, но все народы, жившие там, погибали… Филистимляне, ханаане, аммореи, явусеи… От иных не осталось даже имен! Мы долго упорствовали, мы сражались на той земле. Но враги нападали со всех сторон. Мы таяли, как глыба старого меда, брошенная в горячую воду.

– А кочевников не убывало, – сказал Рус знающе. – Продолжай.

– Мы не просто бежали, – сказал Соломон печально. – Мы старались забраться в столь дикие земли, чтобы никто и никогда нас не отыскал. Ни враги, преследующие по пятам, ни просто… Хотя понимаю, что не бывает «просто». Человек, встречаясь с другим человеком в чистом поле, дремучем лесу, в пустыне или горах, всегда старается помериться силой, убить и отнять все, что тот несет. Не знаю, настанет ли день, когда незнакомому станут говорить при встрече «шолом»? Прости, я говорю лишь о приветствии…

– Это я уже запомнил, – сказал Рус с нетерпеливым высокомерием. – Шолом алейхам, алейхам шолом… Что дальше?

В глазах Соломона мелькнули странные огоньки:

– Гм… Может быть, все-таки настанет. Но пока что и люди, и целые народы, завидя друг друга, сразу же бросаются резать один другого. Потому мы забрались как можно дальше на север, куда не ступала нога человека. Ты не поверишь, что здесь было! Деревья – до небес, сквозь чащу не проломиться и медведям, завалы из деревьев сродни горам, неба мы не видели месяцами – так плотны вверху ветки в пять рядов… А все эти ухоженные поля – это труд дедов, отцов наших.

Русу показалось, что хитрый иудей пытается разжалобить, что-то вымаливает. Он нахмурился, выпятил грудь, а голос сделал резким и отрывистым:

– Да, мне рассказывала Ис о ханаанах. Они тоже выкорчевали лес, распахали поля, насадили сады, провели каналы и настроили городов… А это верно, что когда вы вторглись в их прекрасные земли, то не только убили всех до единого, но даже срубили все деревья, засыпали колодцы и каналы?

Соломон побледнел. Он даже дыхание задержал, словно пережидал боль, не давая ей вырваться стоном. Рус молчал, в груди шелохнулось странное сочувствие, но поспешно задавил недостойную воина жалость.

– Да, – прошептал Соломон подавленно. – Это были мы… Тысячи лет тому, но все же мы. Дни нашего жестокого детства. Но мы помним о детстве… чтобы расти, взрослеть.

Рус усмехнулся:

– Сейчас твой народ повзрослел?

– Да…

– Даже постарел, – сказал Рус с жестоким презрением. – И я думаю, что пришло время ему умереть.

В шатре повеяло могильной сыростью. За их спинами тихонько ахнула Ис. Слышно было, как она отступила, часто дыша. Звякнула выпавшая из ее рук миска.

Глава 4.

За пологом послышались шаги. Рус узнал пришлепывающую походку Корнилы. Верховный волхв ходит как гусь, что только что выбрался из воды и неспешно шлепает по берегу, на ходу подергивая задом, отряхивает воду.

Блеснул яркий свет, темная фигура на мгновение застыла на входе. Старый волхв всматривался в полумрак, затем степенно поклонился Русу, с холодным безразличием кивнул Ис, а Соломону пробормотал что-то вроде «Шолом алейхам», на что старый волхв иудеев ответил «Алейхам шолом».

– Что так сумрачно? – сказал Корнило. Он присел на лавку, оглядел всех острыми глазами. – На дворе солнце, а вы тут как сычи!

– Да вот говорили о взрослости, – усмехнулся Рус.

– О взрослости? – не понял Корнило.

– Три поколения, – объяснил Соломон невесело, – отделяют нищету от голытьбы. Так говорят наши пророки.

– Как это? – не понял Рус. – Что-то мудрено.

– Каждый род, увы, жизнеспособен в трех поколениях. А потом вырождается. В начале обычно стоит нищий герой, который совершает подвиги, завоевывает богатства, затем его дети умножают, внуки начинают тратить, а правнуки уже снова нищие… И так повторяется снова и снова. Все возвращается на круги своя. До бесконечности.

Рус сказал с презрением:

– Тебя послушать, вовсе жить не захочешь!

– Во многих знаниях много горя, – ответил Соломон.

– Так не лучше ли вовсе без знаний? – воскликнул Рус горячо. – Зато кровь как живой огонь струится в жилах, а как здорово прыгнуть на дикого коня и скакать навстречу заре! Просто потому, что душа зовет, сердце требует! Схватить скалу и прижать к груди, и чтобы стала горяча, и чтобы любить яро, сражаться яро, жить яро! Неужто ваши первые, откуда вы пошли, жили не так?

– Да, так… Но тогда мир был моложе. А сейчас, как я понимаю, начинается новое великое переселение народов. Сколько их уже было! Молодые сильные племена ищут новые земли… Но увы, на земле, похоже, уже не осталось незанятых земель. Даже наш первый народ, ведомый Моисеем, когда бежал из египетского плена, пришел в землю обетованную, уже занятую народом, который жил там сотни и сотни лет. Если не тысячи. Мы были в отчаянии, но отступать было некуда. Мы объявили тот народ нечестивым, чтобы хоть как-то оправдать нападение, была великая война, наше племя победило ценой гибели двух третей наших людей. Конечно, всех местных не истребили. Это было только с первыми захваченными городами… Их приносили в жертву целиком! Но мы страну Ханаанскую завоевывали сорок лет. И уцелевшие ханаане и явусеи жили среди нас и влили свою кровь в жилы нашего народа.

Русу почудилось, что старый волхв иудеев пробует припугнуть его воинской мощью и свирепостью своих предков. Нахмурился, не зная, как ответить резко, но и чтобы не очень обидеть старого человека.

Корнило, похоже, тоже уловил что-то угрожающее, кашлянул, сказал, как бы продолжая речь Соломона:

– А потом на те земли пришли наши прадеды… Я говорю о детях Скифа. Двадцать девять лет…

– Двадцать восемь, – поправил Соломон, к радости Руса, сразу насупившись и помрачнев.

– Пусть двадцать восемь, – согласился Корнило великодушно, он упивался победой, – двадцать восемь лет скифы, захватив Палестину… как и другие многие страны Востока, правили всеми теми землями и местными народами. Брали в жены местных женщин, плодили детей без числа. А когда через двадцать девять лет…

– Двадцать восемь, – сказал Соломон безучастно.

– Гм… так вот, многие остались, не захотели возвращаться на Север. Да и постарели многие, к тому же – семьи, дети, огород, коровы… Целые города скифов там остались! До сих пор, говорят, там кладбища наших предков на том берегу Иордана поболе местных. Так что нет больших и сильных племен, единых по крови. Это только малые так… А сильные едины не кровью, а духом. Потому и сильны.

Рус уловил одобрительный намек, мол, не зря младший брат Чеха принял беглых из каменоломни. Там были не только скифы. В плен к Пану попадали из разных племен, но что с того теперь? Уже и скифов не осталось – только русы с бритыми головами.

Соломон зябко передернул плечами:

– Мы все родились здесь, другой жизни не знали. Мы только читаем в старых книгах, что наши предки жили в землях, где не бывает зимы, где никто не видел снега… Я представляю, в какое отчаяние впали наши бежавшие от истребления предки, когда увидели, как становится все холоднее и холоднее, как, к их изумлению и ужасу, с неба посыпались белые перья, а вода в ручьях превратилась в твердый прозрачный камень!

– Все-таки вы сумели выжить, – сказал Рус с невольным сочувствием.

Соломон посмотрел на него остро:

– А знаешь ли, сколько десятков тысяч бежало, сколько погибло в дороге, сколько лет мы добирались сюда, углублялись в эти дебри, все время теряя людей? И когда добрались до этой земли, нас оставалась совсем горстка!

Удивление, уважение были в синих глазах князя скифов, потом же, к удивлению Соломона, появилось сомнение:

– Все ваше племя… потомство той горстки?

– Да.

Он посмотрел по сторонам. Голос стал тверже.

– Ты в чем-то врешь. Как все племя может знать всю вашу историю? Знать о разных странах?

– Огонек, – ответил Соломон тихо. – Мы сохранили огонек.

– Не понял, – признался Рус.

– По нашему обету с богом мы обязаны быть грамотными. Все до единого человека. И когда племя убегало, мы несли с собой книги. Когда в эти земли добрались первые беглецы, половина груза были книги. И наши дети, что родились здесь, выросли не лесными жителями. Мы не стали новым племенем! Мы не хотели становиться новым, понимаешь?..

Рус подумал, покачал головой:

– Не понимаю. Дело не в том, чтобы стать родоначальником, прародителем, по имени которого будет назван целый народ. Хотя это страстно жаждется каждому мужчине.

– Понимаю, – согласился Соломон. – Еще как понимаю.

Глаза его на миг затуманились, и Рус подумал внезапно, не посещала ли и этого волхва мысль увести пару молодых баб в дремучий лес да заложить из своих детей новое племя, дабы осуществить все мечты, дабы дети осуществили его желания и стремления…

– Дело в том, – продолжил Рус уже мягче, – что дети – чистые души. Куда повернешь, туда и пойдут. А в старом племени слишком много советчиков! И повернуть ко злу куда легче, чем к добру.

– Понимаю, – повторил Соломон. – Но есть страх, что такое новое будет лишь повторением старого. А думать это старое будет, что творит вовсе небывалое! И все вернется на круги своя. И человек останется таким же. Не станет лучше.

Он поднялся, поклонился. Корнило тоже встал, сказал с некоторым смущением:

– Княже, он обещал показать мне, как они останавливают кровь. Хоть и тупой народ, но вдруг какую малость знает, что мы невзначай просмотрели? А волхв, если хочет быть мудр, должен пить из любого родника. А придется – из лужи тоже, как вот сейчас.

Рус развел руками:

– Давай, только в луже вода может быть вовсе гнилой. А ты, старик, много сомнений вызвал во мне. Я вижу, и твой бог требует, чтобы вы, иудеи, стали лучше. Тем более такое требуют наши боги, ибо мы – лучшие! Но они только требуют… Дороги же не указывают. Иди, я скоро приду. И поговорим, как верно устроить ристалище богам на потеху, людям на славу, витязям в честь!

Соломон молвил, уже откинув полог:

– Выбирать дороги боги оставили нам.

Иудеи ревностно охраняли ворота, даже своих впускали не сразу, на ночь запирали. Но Буська, подсмотрев, что Бугай побывал в граде врага и вернулся цел, ночь не спал, извертелся, а когда забрезжило утро, уже седлал коня.

– Ты куда собрался? – рявкнул Рус.

– Я… я… – пролепетал Буська, – мне бы на их муравейник поглядеть! Говорят, у них там и двухголовые есть…

– Дурень, – сказал Рус с отвращением. – Их скоро сотрем с лица земли, как никчемный род.

– Потому и хочу успеть!

Неожиданно сзади его плечи обхватили тонкие руки. Ноздри уловили милый запах. Голос шепнул в самое ухо, щекоча теплыми губами:

– Пусть посмотрит. Ты так спешишь сделать из него сурового воина, а он еще ребенок! Позволь ему смотреть на мир.

Осчастливленный Буська стрелой взлетел в седло. Конь радостно заржал, застоялся за ночь, встал на дыбки и с удовольствием помесил воздух крепкими копытами.

Рус проводил его насмешливым взглядом:

– Двухголовые… Чуд-юд ему подавай!

– Рус, он ребенок…

– Он уже убивал в бою, – возразил он. – По нашим правилам, мальчик считается мужчиной не раньше чем убьет троих воинов. Я слышал, что бывали и такие, что доживали до старости в мальчиках. Сам не видел, не стану клясться. Но Буська уже срубил в бою четверых иудеев.

– Он ребенок…

Обернувшись, он схватил ее в объятия:

– Это ты мой ребенок!

Ее голос был тихим и потерянным:

– Мы все дети… заблудившиеся дети на этой земле.

Буська подскакал к воротам, с верха стены за ним следили десятки настороженных глаз. Он гордо выпрямился и вскинул руку:

– Говорит воин племени русов!

На стене долго разговаривали между собой. Буська извертелся в седле. Наконец появился один в простой одежде, крикнул на ломаном языке скифов:

– Кто… и зачем?

– Воин племени русов, – повторил Буська громче, он ненавидел свой звонкий детский голос, старался подпустить взрослой хрипотцы, – изволил приехать в гости к Исхаку, сыну Нахима.

На стене снова долго шептались, бросали на него курьезные взгляды. Похоже, долго не могли понять, кто такой Исхак, наконец сверху закричали вниз, ворота заскрипели, створки чуть раздвинулись.

Буська, с сильно бьющимся сердцем, пустил коня вперед. В груди то все сжималось от страха, то там начинало колотиться в отчаянной решимости въехать в стан врага, все увидеть, все запомнить, рассказать Русу о слабых местах в Новом Иерусалиме, граде презренного врага. А то они шастают даже в воинском стане, все вызнают, русы же ничего не знают, а Бугай на то и Бугай: не помнит, где у него правая, а где левая!

Я буду героем, напомнил себе твердо. Я вызнаю их тайны!

Когда конь пошел по тесной улочке, уже не осталось иудеев, знающих людской язык, все жевжекают на своем свинячьем. Буська даже не пытался расспрашивать, только дивился странным одеждам, тесным улочкам, тесно прилепленным один к другому домам.

Его о чем-то спрашивали, он твердил: «Исхак, сын Нахима», ему указывали направление, он поворачивал коня, и так плутал долго, но не терзался, ибо чем больше лазутчик узрит, тем больше ему честь и хвала.

На него смотрели со страхом и удивлением. Шарахались, издали уступали дорогу. Он надменно смотрел поверх голов, даже взор сделал гордо-недвижимым, только уголками глаз цепко хватал все и, как белка, суетливо рассовывал во все уголки памяти.

Народу много, отметил сразу. И на улицах, и во дворах, откуда слышны и голоса, и стук больших молотков по металлу. Куют оружие, понятно. Пахнет горелой окалиной, жженым маслом: тоже понятно – окунают раскаленные мечи для крепости.

Конь под ним ступал мощно, уверенно. Буська с гордостью видел, что сам держится как сокол среди серых утиц, так и его конь среди невзрачных лошадок иудеев будто Змей Горыныч среди коров, да и то немаловажно, что сам он на таком коне выше и шире в плечах местных взрослых мужчин.

Он начал покрикивать, подпустив в голос повелительную нотку:

– Исхак! Исхак, сын Нахима!

От него прыгали в стороны, тряслись, судорожно указывали пальцами. Часто – в противоположные стороны. Наконец подъехал к низкому забору, с высоты седла видел, как во дворе десятка два мальчиков сидели тихо и смирно как мыши, у каждого на коленях свитки тонкой телячьей кожи. Каждый что-то бормочет под нос, раскачивается всем телом.

Мороз пробежал по телу Буськи. С магией еще не сталкивался, но на то и дикие народы, чтобы здесь ее найти, и он, преодолевая дрожь в горле, заорал во всю мощь:

– Исхак! Исхак, сын Нахима!

По ту сторону забора раздался визг. Все вскакивали, подпрыгивали, разбегались. По всему двору разлетелись клочья кожи. Один из мальчишек на бегу запнулся, словно что-то сообразив, повернул перекошенное страхом лицо. Буська приветливо помахал ему рукой.

Мальчишка, это и был Исхак, остановился, борясь со страхом, но потом, видимо, сообразив, что он дома, а чужак явился один, робко приблизился к забору. В глазах были все еще страх и недоумение. На крыльцо выскочил взрослый, его окружала визжащая детвора, цеплялась за его одежду. Все верещали, дергали, прятались за спину.

Буська снова помахал рукой:

– Шолом! Я приехал в гости.

Он подбоченился, зная, что долг гостеприимства свят. Нет такого народа, который не должен бросить все и тут же начинать ублажать гостя, поить и кормить, а уж потом спрашивать: по делу аль просто так забрел. А уж надолго ли – так и вовсе спрашивать запрещено богами.

Исхак смотрел исподлобья, в чем-то колебался. С крыльца крикнул взрослый. Исхак ответил тонким птичьим голосом. Дети заверещали громче. Взрослый сказал резче, злее, Исхак повесил голову, отвечал коротко, виновато.

Буська решил, что пора сделать вид, что ему такое отношение оскорбительно, вытащил свою гордость – меч-акинак, положил лезвием на края забора и крикнул:

– Клянусь небом, чьи заветы нарушены! Если не выйдешь сейчас ко мне, ибо я твой гость, я прокляну этот муравейник.

Исхак торопливо прокричал, переводит, понял Буська, взрослый всплеснул руками, что-то прожевжекал печально и с ноткой поражения, а Исхак впервые улыбнулся. Ответил уже на ломаном скифском:

– Ты мой гость, отважный скиф.

– Я рус, – гордо поправил Буська, – а зовут меня Буська.

– Буська, – повторил Исхак. – Буська, я сейчас выйду на улицу, мы поедем к моему дому…

Буська видел дальнюю калитку, но как не похвастать силой рук, он ухватил Исхака за шиворот, крикнул, смеясь:

– Давай прямо сюда!

Потянул мощно, даже конь уперся всеми четырьмя, Исхак торопливо полез через забор, но Буська уже перекинул его на эту сторону. Вдогонку что-то кричали со двора. Исхак едва удержался на ногах, отряхнулся, на Буську смотрел со страхом и уважением:

– Ну ты и голиафчик…

– Кто это? – спросил Буська подозрительно.

– Богатырь был такой, – сказал Исхак поспешно, – очень сильный!

– А-а-а-а, тогда ладно. Чем ты занимался?

Он соскочил на землю, с удовольствием чувствовал, что намного сильнее, выше, шире, а этот иудейчик, хоть и чуть старше, это видно, все же мельче, вырос как кот на карачках, явно в щенках заморен.

– Занимался, – ответил Исхак с запинкой. – Занимался… это значит учил знаки.

Он медленно двинулся, робко посматривая на грозного гостя, вдоль улицы. Буська коня вел в поводу, прохожие прижимались к стенам, давая дорогу. На всех троих смотрели со страхом и изумлением. Даже на коня, что гордо вскидывал голову, потряхивал роскошной гривой. Мышцы играют, смотрит с вызовом, готовый драться со всеми жеребцами этих земель.

– Знаки, – протянул Буська понимающе. – Мы тоже учим знаки. Которые оставляет рысь, какие куница. Умеем отличать знаки молодого волка от старого…

Исхак усмехнулся:

– Не такие…

– А что?

– Знаки… Ну… совсем другие. Как хорошо, что у вас их нет. Буквы, из них составляют слова.

– Слова? – удивился Буська. – Зачем составлять слова, когда их можно знать и несоставленные?

Исхак сказал в затруднении:

– А книги? Книги из букв.

Буська подозрительно смотрел на печальноглазого мальчишку. Решил было, что иудейчик втайне насмехается, морочит голову незнакомыми словами, но после размышления отверг подозрение. Побоится, хиляк.

– Что такое книги?

– Книги, – объяснил Исхак, – это… гм… словом, как вам хорошо, что у вас нет!

– А что так?

– Да заставляют заучивать эти знаки.

– Тяжко?

– Очень тяжко, – пожаловался Исхак. – Ты даже не представляешь, насколько тяжко. Голова пухнет, будто туда вогнали большую занозу.

В глазах Буськи появилось отвращение.

– Бедный вы народ… И очень глупый. Хоть сказали, зачем тебе они?

– Чтобы читать старые книги. Ну, читать – это слышать то, что сказали твои умершие родители, предки, прародители нашего народа.

Буська вспыхнул:

– Смеешься? Разве такое возможно?

Его пальцы сжались на рукояти кинжала. Исхак подпрыгнул, глаза стали дикими:

– Погоди!.. Не веришь?.. Ах да… Погоди, я сейчас докажу. Сейчас, сейчас…

Буська недоверчиво смотрел, как Исхак быстро огляделся по сторонам, нацарапал какие-то закорючки на клочке бересты, сунул ему в руку:

– Пойди отдай во-о-он той девчонке!

– Зачем? – спросил Буська подозрительно.

– А я написал, чтобы она наступила тебе на ногу, а потом дернула за левое ухо.

Буська рассердился:

– Опять издеваешься?

– Да ты что? – испугался Исхак. – Ну, хочешь, напишу, чтобы дернула за правое? Или стукнула тебя в медный лоб?.. Это ж для того, чтобы ты поверил, что можно переговариваться вот так, не раскрывая рта.

Буська молча выхватил из дрожащих пальцев бледного иудейчика бересту, что сразу свернулась колечком, сунул ему взамен повод коня, а сам перешел на ту сторону улицы. Дети там перестали играть, уставились на него с настороженным любопытством. Кто боязливее, потихоньку ускользнул. Хотела убежать и девочка. Буська грубо поймал ее за плечо, требовательно сунул под нос бересту.

Девочка взяла, всмотрелась, брови удивленно взлетели. В ее больших коричневых глазах к страху подмешалось удивление, и Буська поверил, что Исхак, сын Нахима, в самом деле такое написал. Девочка что-то сказала на своем языке, Буська развел руками.

Помедлив, она осторожно, одними кончиками пальцев наступила ему на ногу. Буська стоял недвижимо, и она, осмелев, робко протянула руку к его левому уху. Ее пальцы дрожали, но Буська не двигался, и она тихо-тихо взяла его за мочку уха. Если бы он не знал, что она должна дернуть, то даже не почувствовал бы, только странное тепло шло от ее тонких розовых пальцев. Он ощутил, как щеке стало жарко, а потом жар перетек на лоб и другую щеку.

Девочка что-то робко спросила. Буська осторожно взял ее за руку, такую тонкую, как у птички, кивнул в сторону Исхака:

– Пойдем к нему?

Она слегка упиралась, он тащил ее против воли, но осторожно, готовый отпустить в любую минуту. Дети за спиной тревожно загалдели. Они шли стайкой сзади, но на расстоянии. Исхак помахал рукой, что-то крикнул. Буська ощутил, как девочка перестала противиться.

Он довел к Исхаку, сказал сердито:

– Дурак ты!.. Такие знаки и не учить?

– А что? – удивился Исхак.

– Как что?.. Да можно так лазутчикам передавать наказы, можно… эх ты!

Девочка переводила взор с одного на другого, скифской речи, похоже, не знала. Послышались быстрые шаги взрослых. Из-за поворота выскочил запыхавшийся иудей. Буська узнал его: тот самый, которого видел во дворе школы.

– Что случилось?

Девочка смотрела уже без страха, Буська гордо молчал, гость не обязан отвечать на вопросы. По крайней мере до тех пор, пока его не накормят, не напоят и в баньку не сводят. А Исхак сказал обидчиво:

– Да вот этот гой убеждает меня, чтобы я хорошо учился!

Иудей оглядел Буську с великим недоверием:

– Он?

– Да.

– Никогда не поверю, – сказал он в растерянности. – Скиф убеждает иудея в пользе образования? Мир совсем перевернулся!

Буська вслушивался в непонятную речь, потом сказал надменно:

– Скажи ему, что, ежели научит таким таинственным знакам и меня, я ему принесу большую свинью.

Исхак перевел, иудей отшатнулся. Лицо искривилось, будто собирался отплюнуться. Буська кивнул, все понятно, набивает цену.

– С поросятами. Или даже две свиньи. Толстых, жирных! Одну я сегодня уже заполевал.

Глаза Исхака почему-то блестели весельем. Он сказал, едва сдерживаясь от хохота:

– Он все равно отказывается.

– Я приведу ему целое стадо, – пообещал Буська твердо. – Или каждый день буду приносить по свинье. Или пригонять по живой. Их много осталось в брошенных весях.

Исхак перевел, он прыскал от смеха, лицо стало красным, щеки раздувались. Девочка застенчиво улыбалась, ее бледное личико повеселело. Взрослый иудей наконец раздраженно махнул рукой и ушел. Отсмеявшись, Исхак чуть посерьезнел:

– Он сказал, что ежели я хочу, то могу научить тебя сам.

Буська подпрыгнул от неожиданности:

– Ты? А ты сможешь?

– Почему нет?

– Разве этим занимаются не волхвы? Не посвященные в тайны?

Исхак небрежно отмахнулся:

– Эти тайны ведают все. У нас все читают.

– И ты, – все еще не верил Буська, – сможешь меня научить понимать такие знаки?

– Почему нет, – снова ответил Исхак с удивлением. – Огонь не гаснет, если от него зажигаются другие!

Глава 5.

В доме Соломона собрались на последнее совещание военачальники. Сам Соломон помалкивал, слушал, лишь иногда утихомиривал страсти, жестом посылал служанку за новым кувшином холодного меда.

Наконец Иисус стукнул кулаком по столу:

– Да если сейчас… когда наши мужчины наконец-то взялись за оружие, когда его хватит почти на всех… если сейчас нам выйти за городские ворота, то скифы побегут в страхе!

Вокруг довольно загудели, Иисуса похлопывали по плечам, смеялись. В глазах заблистала гордость. Соломон покачивал головой:

– Почему побегут?

– Да потому что нас все еще намного больше! Мы оправились от первого удара. В граде нас не взять, а вскоре сможем делать вылазки. И тогда сами скифы устрашатся.

Соломон поглядывал по сторонам. Люди распрямились, щеки горят возбуждением. В движениях появилась уверенность, плечи расправили, спины держат ровнее. Даже голоса громче, раскатистее.

Это мне все чудится, подумал он со страхом. Не скифы это вовсе, а мои соплеменники. Избранный богом народ, из некогда свирепых воителей ставший народом школяров, мудрецов, астрологов. Искателей истинного пути жизни.

– Устрашатся, – повторил он медленно. – Устрашатся? Но разве случай с ними не говорит вам яснее ясного, что с ними такое просто немыслимо?

– Почему?

– Они не ведают страха.

В комнате пошел сдержанный говор. Соломон слышал голоса недоверия, насмешливый шепот. Не перегнул ли я в самом деле, подумал он. Ведь все живое живет в страхе. Заяц дрожит перед лисой, лиса спасается от волка, волк панически боится человека, человек же страшится морозов, засухи, наводнения, бескормицы, падежа скота, грозы, болезней, увечья…

– Какой случай? – спросил Иисус враждебно. Он положил кулаки на стол. – На каждый их случай есть два наших случая.

Снова одобрительно зашумели, и Соломон ощутил, что остается в меньшинстве. Сказал внятно:

– Однажды огромное войско Дария, был такой могучий персидский царь, вторглось в земли скифов. Дария называли владыкой мира, ибо ни у кого не было такой мощи, как у этого царя… При нем находились историки, что подробно описали тот злосчастный поход. И как победно вошли в их земли, как тяжело двигалась полумиллионная армия за отступающими скифами, как наконец Дарий, измученный походом, послал им гонца со словами: «Да остановитесь же и сражайтесь! А ежели боитесь, то признайте мою власть и платите дань, как платят сотни других народов!» Скифы на это удивились: «А что, мы с кем-то воюем? Мы кочуем, как и всегда кочевали. У нас нет городов, которые мы вынуждены защищать. А когда наши стада поедят траву, мы повернем назад».

– И повернули? – спросил Нахим с интересом.

– Повернули, но дело не в том. Когда, наконец, скифы остановились, царь Дарий велел построиться своей заметно поредевшей армии. А на том конце поля для битвы выстроились скифы. Военачальники персов долго и старательно выстраивали своих воинов для решающего столкновения. Они видели, что скифов собралось множество, и понимали, что когда две такие массы людей столкнутся, то передние ряды на несколько сот шагов погибнут все до единого! От страшного удара двух армий, от тесноты, давки. Погибнут как первые пятьдесят-семьдесят рядов персов, так и скифов.

Нахим слушал затаив дыхание. Он представил себе две огромные массы людей, передние ряды которых знают определенно, что погибнут, и ощутил, как на затылке зашевелились волосы.

– Персы стояли лицом к скифам, ждали приказа идти в бой. Кто шептал молитвы, кто вспоминал родных, но лица всех были мрачными и решительными.

– А скифы?

– Скифы тоже ждали приказа идти в бой. Но вдруг персы, а с ними и царь Дарий заметили, что в передних рядах скифов началось какое-то смятение. Они колыхались взад-вперед, потом люди начали бросать оружие, метаться из стороны в сторону. И вот уже сотни, если не тысячи людей мечутся из стороны в сторону!.. Дарий велел спешно узнать, что там случилось. Туда поскакали его полководцы, а вернулись вскоре бледные и дрожащие. Оказалось, что в передние ряды скифов забежал заяц! Бедный зверек совсем ополоумел от страха, метался из стороны в сторону, а скифы бросились с ­хохотом его ловить. И ловили, хватали, падали, совсем забыв о страшной битве, что вот-вот должна начаться… и где они все должны погибнуть.

Иисус прошептал с ненавистью, но в голосе звучало потрясение:

– Сумасшедший народ!

– Может быть, – согласился Соломон. – Персов не то чтобы обуял ужас, они были мужественными воинами, но все как-то сразу поняли, что войну проиграли. Нельзя воевать и победить людей, которые беспечно ловят зайца перед лицом смерти!.. И верно, из всей огромной персидской армии только сам царь Дарий спасся, да и то чудом, благодаря греческим наемникам, которые вопреки его приказу не разрушили мост, по которому он и успел убежать от настигающих скифов через великую реку.

Иисус подавленно молчал. Соломон подошел к окну, всмотрелся в багровое зарево пожара. За спиной голос Нахима был полон тоски:

– Да, этот народ еще более молод, чем те скифы. И беспечен. Его не вразумить, не испугать.

В коридоре послышались голоса. Дверь распахнулась, в сопровождении служанки вошла блистающая здоровьем Исфирь. От нее пахнуло степными травами, свежестью. Волосы на лбу были перехвачены широким золотым обручем. В середине над переносицей таинственно блистал крупный сапфир. Черные как смоль волосы свободно падали по спине, лишь в середине перехваченные цветной лентой.

Ее лицо сияло весельем, а в глазах был едва сдерживаемый смех.

– Рабби, этот народ еще моложе и беспечнее скифов! А это их знаменитое «авось»!

– Что это?

– Это такое философское понятие… Это… гм… выражение их беспечности, с которой могут идти навстречу самым великим неожиданностям. Из нас никто не сунется в темную комнату, в густой туман в незнакомом месте, не пойдет через чужое болото! А скиф, или теперь рус, говорит свое беспечное «авось», идет смело…

– И что же? – спросил Иисус в нетерпении.

– Иной раз гибнет, иной раз находит.

Нахим поежился:

– Все-таки гибнет…

Она рассмеялась еще беспечнее:

– Но иной раз и находит! Кто не высовывается, тот остается цел, но он никогда и ничего не приобретает!

– Кроме мудрости, – вставил Соломон негромко. – Ты забыла о мудрости, дочь моя.

– Кроме мудрости, – согласилась она. – Но что молодым да сильным мудрость? Они не будут знать, что с нею делать. Она путы на их ногах, из-за которых погибнут.

Аарон, который до того молчал, сказал негромко, с горечью:

– Мы, иудеи, изо всех сил стараемся сохранить свою веру… но до чего же легко перенимаем чужие обычаи, чужие взгляды!

На него оглянулись с удивлением. Он кивнул на Исфирь. Полная задорной жизни, она смеялась громко и беспечно, белые, чистые зубы сверкали как жемчуг, подобные ночи волосы перекатывались крупными волнами по спине, блестели мелкими искорками. На лбу золотой обруч подчеркивал красоту ее лица. Крупный сапфир мерцал с веселой загадочностью, но без угрозы, словно намекал на некую тайну, но вовсе не страшную. Спина ее была прямая, волчья безрукавка слегка приоткрывала круглую грудь, такую же обцелованную жгучим солнцем, как и загорелые плечи и руки.

Она все еще смеялась, но глаза ее внезапно сузились, стали серьезными.

– Это одежда, только одежда! А под одеждой у меня все то же сердце.

Когда она ушла, Соломон прислушался к звонкому цокоту бронзовых подков на ее сапожках:

– Да она больше скифская царица, чем иудейка… Но Яхве что-то говорит нам через нее! Горе нам, мы слишком мелки и ленивы, чтобы понять сокровенный смысл его иносказаний!

Юная Мойра металась по комнате, заламывала руки. Наконец мать спросила сердито:

– Да что с тобой?.. Случилось что?

– Ох, мама, тяжко мне.

Мать перестала тереть полотенцем тарелки, повернулась к дочери. Глаза стали острыми.

– Что случилось, говори?

– Мама…

– Это молодой сын Абрама? Он?

Голос ее стал визгливым, она набрала в грудь воздуха для истошного вопля. Мойра поспешно сказала:

– Мама! Если ты родила меня невинной, то я и сейчас такая же. Этот сопливый Абрамчик пусть слюни роняет и дальше. Нет, мама!.. Другое.

Мать перевела дух, голос стал спокойнее, ворчливее:

– Так что же? Явно кто-то замешан. У вас, молодых, все беды и радости только от этого… Будто нет работы, учебы, торговли…

Мойра ласково отобрала у нее тарелки:

– Сперва поставь посуду. Мама, я люблю тебя. И всегда слушалась! И сейчас… Я могла бы тайком, как моя старшая сестра, но я же знаю, какая ты хитрая и как дурачишь отца…

Мать испуганно оглянулась:

– Ш-ш-ш-ш! Как ты смеешь говорить такое?

– Прости, мама. С языка сорвалось. Просто я хотела сказать, что когда к нам заходит преподобный ребе Соломон… Молчу, молчу!.. Мама, я хотела посоветоваться. Понимаешь, я дала слово Твердой Руке, это мой знакомый скиф, что приду к нему в полдень к реке…

Она подхватила охнувшую мать, та беззвучно раскрывала рот и выпучила глаза, усадила на лавку. Лицо матери быстро приобретало синюшный оттенок. Мойра на всякий случай отодвинула посуду подальше.

– Мама, – сказала она быстро, – я не приду! Разве я стала бы тебе это говорить? И не надо так сердиться. Да, он гой, но он сильный, красивый и храбрый. И не грубый, он просто не знает, что он грубый.

Мать с трудом перевела дыхание:

– Гой… Акум… Как ты могла?

Мойра независимо повела плечами:

– А что? Я же не собираюсь идти к нему в жены? Просто поболтали, посмеялись… Теперь он упросил меня прийти к нему на берег. Не знаю, как это случилось, но я пообещала. Зато теперь, дома, я передумала.

– Так не иди, – сказала мать с облегчением, – только и всего. Не иди, а о нем забудь. Да, надо тебя поскорее отдать замуж. Хоть за сына Абрама, хоть за кого еще… Созрела ты, только о парнях и думаешь.

Мойра покачала головой:

– О нас только и говорят как о клятвопреступниках. Мы-де не держим слова!

– Но они гои!

– Все равно, – сказала она упрямо. – Я хочу сдержать слово. Но я не хочу, чтобы он повалил меня, взял мое девичество. А его не удержать, он разгорается быстро. Понимаешь, когда он еще взял меня только за руку, я почувствовала такое томление во всем теле, что едва сама не задрала юбку.

Мать отшатнулась в ужасе:

– Дочь моя!

– Мама, это ж только тебе говорю. Я ж видела, как твои глаза блестят, когда приходит ребе Соло… Молчу, молчу!

Мать в беспокойстве походила по комнате. Внезапно ее глаза блеснули весельем, а морщинки разгладились.

– А сделай так, как мы все поступали в молодости! Твой скиф таких уловок не знает. Приди попозже. Намного позже.

Мойра вскинула брови:

– И что же?

– А то, что все мужчины, будь это иудеи или гои, ничего не могут придумать лучше, как вскоре засыпают как свиньи. Ты приди на цыпочках, тихонько оставь какой-то знак. Понимаешь? И слово будет соблюдено, и ты уйдешь такой же неизмятой, как приходила.

Твердая Рука ощутил, что его нежно трогают за лицо. Улыбнувшись, протянул руку, ощутил кончиками пальцев нежную шелковую кожу, длинные волосы, бархатные ноздри… Раскрытой ладонью чувствовал теплое дыхание, потом острые зубки прикусили ухо. Он счастливо засмеялся и раскрыл глаза:

– Ах, какая ты…

Слова замерли на губах. Над ним склонился конь, обнюхивает недоверчиво. Это у него нежная кожа и длинная грива, это он дышит в ладонь, а ухо игриво кусает – пшел вон! – его охотничий пес, что устроился рядом, скотина, еще и лапы закинул ему на грудь, разнежился, уже отоспался, играть восхотел…

Он вскочил, чувствуя беду. Упал, не понял, в чем дело, поднялся и снова упал. Ноги оказались связаны его же ремнем! Пока торопливо развязывал, увидел примятые ее каблучками стебли, даже ощутил запах душистых трав, который сопровождал ее всюду.

– Как же я проспал, – выкрикнул он с тоской. – Ну как я мог! Опозорился, хоть головой в реку… Дурак, тупой пень! Она пришла, поглядела на спящего… А у меня, наверное, рожа перекосилась, а то и слюни потекли… Обиделась, ушла!

Вне себя от горя и унижения, он торопливо собрал расстеленные шкуры – готовился! – вскочил на коня. Пес бегал кругами, чуял гнев и стыд хозяина, виновато поджимал хвост. Он получил сахарную косточку, грыз вовсю, пока она осторожно связывала ноги хозяину…

Конь лишь обиженно заржал, когда свирепые удары обрушились ему на бока. В стан примчались как ветер, Твердая Рука спрыгнул, потащил коня к коновязи. Народ ржал, показывал пальцами. Дружинники хлопали себя по коленям и приседали от хохота. Неужели все уже знают, мелькнула паническая мысль. Откуда? Боги, что за позор!

Наконец Сова остановился, в глазах был смех, но голос воеводы звучал доброжелательно:

– Ты не из племени гелонов?

– Да вроде нет, – ответил Твердая Рука настороженно.

– И не из агафирсов? – допытывался Сова.

– Нет…

– Гм…

– А что не так? – выкрикнул Твердая Рука. – Почему все так смотрят?

Сова успокоил:

– Не волнуйся! Просто не понимают, что у тебя за такая раскраска. Это гелоны рожи размалевывали перед боем, а агафирсы перед женитьбой… Но если в бой пока не идешь, то неча людей пугать такой рожей. Пойди умойся.

Глава 6.

Рус, Бугай, Моряна и Корнило сидели за столом со старейшинами иудеев, уточняя условия схватки. С Соломоном заседали, кроме таких же убеленных сединами старцев, еще и двое крепких, как железо, сухощавых мужей. Рус всей кожей ощущал словно сухой жар идущую от обоих враждебность и угрозу. Он покосился на Бугая, тот держался напряженно, а Моряна вовсе сдвинула пояс так, чтобы рукоять громадного ножа торчала под рукой.

Соломон сказал сумрачно:

– На Совете было решено, что любые законы, пусть самые жестокие и несправедливые, все же лучше, чем беззаконие. Схватка ста человек против ста, на ограниченном участке – это все равно что окопать лесной пожар. Пусть уж выгорит там дотла, но не загорится весь лес. Мы с тяжким сердцем согласились, но теперь пора уточнить условия.

Рус перевел дух. Старцы сидят мрачные как совы, смотрят исподлобья. Глаза воспаленные, веки набрякли у каждого так, будто там по ведру воды.

– Условия просты, – сказал он почти весело. – Мы с Соломоном уже присмотрели участок. Между градом, чтобы со стен могли видеть и те, кто все еще боится выходить, и нашим станом. Только и делов, что провести черту, положить приметные камни. Кто в горячке боя переступит черту – тот считается убитым. Кого вытеснят или выпихнут – тоже.

Соломон кивал, соглашался. Чем правила проще, тем легче выполнять. И тем проще следить, чтобы их не нарушали. Один из старцев сказал торопливо:

– Если воин упал и не поднимается – не добивать!

Бугай вмешался:

– Но тогда, чтобы было ясно, за кем победа, надо вкопать в середке поля колья. И победители насадят головы врагов на эти колья!

Он гулко захохотал. Старцы содрогнулись, Соломон сказал неприязненно:

– Какая в этом необходимость?

– А как узнать, – отпарировал Бугай, – кто победитель? Ежели ваши упадут, а добивать их нельзя, то в конце поднимутся и скажут, что они выжили, а значит – победили!

Один из чернобородых вдруг сказал с ненавистью:

– Принимаем!

Рус заметил, что на чернобородых посматривают с осторожностью и скрытой неприязнью не только Соломон, но еще трое старцев. За исключением разве что величавого старейшины, который прибыл в воинский стан скифов первым, – Аарона. Соломон вовсе непроизвольно отодвинулся, словно прикосновение к Иисусу оскверняло.

Бугай хохотнул, смотрел одобрительно. По его чистому открытому лицу было видно, как его страшная секира рассекает Иисуса от черных кудрей на лбу и через кудрявую бороду дальше, разваливает пополам, обнажая трепещущую печень, горячую и полную жизни…

Рус вмешался, он чувствовал, как по телу прокатывается горячая волна радости:

– Это не враги, а противники. Стоящие напротив. И достаточно одного кола. Кто победит – увидим по тому, кто срубит голову противника и водрузит на кол!

Напротив сидели потрясенные, только двое чернобородых братьев не дрогнули, смотрели с прежней ненавистью и угрозой. Они двое выглядели как два черных сокола среди голубей.

– А раненых… – сказал старец.

– Раненых не тронем, – пообещал Рус великодушно. – Лежачих не добивать… ежели те бросят оружие. Кто выскочит за черту, не преследовать. С вашей и нашей стороны надо отобрать крепких людей, чтобы следили за порядком. Других на поле брани не допускать! С чьей стороны на поле ступит хоть один человек – та сторона и будет считаться проигравшей все эти земли! Ей надлежит уйти в течение суток.

– Двух, – сказал Бугай добродушно. – Не соберутся! Они ж запасливый народ. У них столько тряпья…

– Двух, – согласился Рус. – Потерпим.

Челядинцы заглядывали робко, подавали знаки, но Соломон разрешил подать только холодный квас. Дабы скифы не пили прямо из кувшинов, им ставили большие чаши, а молодая женщина, вся укутанная с головы до ног, видны только большие блестящие глаза, наливала этим громыхающим гигантам.

Рус видел озабоченные лица, даже Бугай пробовал хмуриться и двигал бровями. Все вроде бы оговорено, но как бы не допустить промашку. Сейчас заключают ряд, потом все пойдет по ряду, его обязаны блюсти обе стороны, и этот порядок становится малым Поконом. Или законом, как говорят иудеи.

– Вроде бы все, – сказал он неуверенно. Поглядел на Корнилу, тот молчал весь совет. Волхв наклонил голову. Бугай и Моряна переглянулись, кивнули. – Вроде бы все… Главное, чтобы никто не вмешался! Ежели кто выскочит за черту – пусть, лишь бы не возвращался, когда переведет дух, но если кто вмешается из-за черты – наш ряд нарушен!

Соломон поднял испытующий взгляд на чернобородых братьев:

– Мы выделим отряды. Для охраны. И расставим вдоль своей стороны.

– А мы со своей, – пообещал Рус.

– Мы обещаем, – продолжил Соломон, – что с нашей стороны никто не переступит черту.

Лица старейшин были строгими. Похоже, подумал Рус, что для иудеев, и так опутанных множеством законов, исполнение их тоже бывает обязательно, как для скифов – всегда.

Наверное, у него был слишком победный вид. Или в душе этого иудея до поры до времени спала душа воина. Рус видел, как чернобородый смотрит ненавидяще, но сдерживается, и это нравилось. Настоящий боец, с этим он скрестит меч в бою, а не на бойне, как будет с остальными.

Рус все еще улыбался, когда чернобородый кашлянул, сказал негромко:

– Ты завтра не будешь так радоваться солнцу, гой.

– Почему? – удивился Рус. – Мы сражаться умеем. А вы – нет.

– Мы сражались с величайшими народами мира, – сказал Иисус с мрачной гордостью. – Нас долго не мог одолеть даже могучий Рим…

– Но все-таки одолел? – прервал Рус. Ему нравилось дразнить этого черного. Хоть один не спит на ходу, на соплях не оскользается. В глазах злость и вызов, землю роет от ярости. Настоящий мужчина. – И не он ли захватил ваши земли?

– Увы, – почти прорычал Иисус, – на стороне римлян была вся мощь мира. Римляне правили всем белым светом. Никто не смел противиться им на всех землях, известных человеку. Если хочешь знать, как мы сражались, то расскажу один-единственный случай… Так вот, когда мой крохотный народ многие годы сражался с могучим Римом…

Рус прервал:

– А Рим об этом знал? Мы, к примеру, ни о каком Риме не слыхали. Но ты продолжай, продолжай!

– Так вот, остатки нашего войска отступили в неприступную крепость на вершине горы Массада. Римляне долго бросались на штурм, поливая своей кровью белые скалы, пока те не стали красными, как киноварь, а под ногами не захлюпала кровь, как вода в озере при сильном ветре. Потом нас пытались взять осадой, но в крепости успели запасти еду, а родники давали чистую воду. И тогда римляне начали насыпать из камней искусственную гору, чтобы сравняться со стенами и ворваться через них… Их было как песка морского, а наших войск осталось всего две тысячи. И в последний день, когда стало ясно, что римляне ворвутся в крепость, защитники собрались на последний совет. И сказали они: поскольку мы решили ни у кого не быть в услужении, кроме своего бога, то мы должны успеть погибнуть сами. Пусть жены и дочери наши умрут необесчещенными. И так как решено, что все мы умрем, то бросим же жребий, выберем десятерых, которые убьют всех, а потом и среди десяти бросим жребий, чтобы один убил всех, а затем убил себя.

Рус прервал, глаза его горели воодушевлением:

– Они правы! Самоубийство – большая вина. Потому смерть лучше принять от другого, чем убить себя самому.

– Да, – согласился Иисус, – это не было самоубийством, а массовым убийством. Сперва убили жен и детей, потом все две тысячи воинов легли на пол, подставив горло, и десять убили их, потом эти десять легли в кровь среди трупов, и один убил их, а потом и себя. Таким образом самоубийство совершил лишь один человек…

Рус прервал:

– Будь я вашим богом, я бы простил его грех!

Иисус сухо кивнул:

– Я уверен, что господь так и сделал.

На его глазах заблестели слезы. Он ушел с гордо поднятой головой и прямой спиной. Громко хлопнула дверь. Рус проводил его долгим и, как заметил Соломон, уважительным взглядом.

– В нем душа воина, – заметил он.

– Увы, это так, – согласился Соломон грустно. – Хотя один пустячок он либо не знал, либо забыл… Либо предпочитает верить так, что удобнее воину.

– Какой пустячок?

– Последний, его звали Иосиф, который убил оставшихся десятерых… он не покончил с собой.

– Что?

Соломон печально кивнул.

– Он совершил большее. Когда римляне утром ворвались в воинский стан на Массаде, они увидели ручьи крови, горы трупов, и пока в ужасе и удивлении бегали орущей растерянной толпой, не понимая, что же произошло, сбивали друг друга с ног, Иосиф сумел затеряться среди них, ускользнул, а спустя годы он написал «Записки об Иудейской войне», где и поведал, как все произошло.

Рус задумался, не зная, как отнестись к такому поступку, уже не воинскому, а какому-то другому, в затруднении оглянулся на Бугая и Корнилу, но те уже встали, ушли со старейшинами в другую комнату, о чем-то толковали.

– Чем ты недоволен? – спросил Рус напрямик. – Почему кривишь лицо?

Соломон грустно развел руками:

– Увы… Всю нашу историю мы спорим о том, что лучше: бороться и погибнуть за свою мечту или пойти на компромисс и отложить мечту на длительное время?

Рус не понял, чересчур сложно, спросил подозрительно:

– Но подвиг – всегда подвиг. Или что-то в нем не так?

– Наша вера не одобряет убийств вообще, – пояснил Соломон грустно. – Они должны были пойти на переговоры задолго до битвы на Массаде. Как вот мы говорим с тобой, несмотря ни на что… Потому ты почти ни от кого не услышишь, чтобы у нас говорили о воинских подвигах вообще. Хотя, если говорить правду, их в нашей истории немало… А Иисус тебе рассказал лишь для того, чтобы ты знал, что мы не боимся умереть.

Рус неодобрительно покачал головой:

– Не понимаю. Как можно стыдиться подвигов? Римляне бы о таком… на всех скалах саженными знаками!..

Соломон ответил тихо:

– Кто сказал, что наш спор с Римом окончен?

Рус усмехнулся, смолчал. Он знал, что их спор с неведомым Римом окончен. Потому что послезавтра лучшие из этого жалкого племени полягут под тяжелыми мечами скифов.

Соломон тоже отвел глаза. Он понял, что подумал ­мо­лодой вождь варваров. У него слишком честное, открытое ­лицо. На нем мысли можно читать так, как если бы он писал их крупными знаками. Но он, Соломон, имел в виду не племя мошквы, а вообще спор Израиля с Римом. Не может ­господь допустить, чтобы никто из бежавших больше не уцелел!

И тогда спор Израиля с Римом продлится до полной победы. Но это не будет спор мечей.

Глава 7.

После обеда Соломон в своей старенькой двуколке, а Рус верхом на Ракшасе, черном как угорь, с лоснящейся кожей, отправились к месту, где завтра две сотни человек сойдутся в смертельном бою.

Вчера иудеи и русы совместно провели плугом межу, за которую заступать нельзя, а буде заступит кто – тот считается убитым, что намного хуже, ежели бы погиб взаправду: могут счесть, что нарочито, мол, шкуру спасал…

Получилось ровное квадратное поле. Там и сейчас бродили одиночки, выискивали и убирали камни, затаптывали неровности, сглаживали бугорки. Рус заметил, что воины иудеев и русы одинаково старательно чистят боевое поле: добро, если коряга вывернет ногу чужаку, а если своему?

Их заметили, кое-кто остановился, ждал. Рус издали вскинул в приветствии длань. Ладонь была широка, он чувствовал, как мощь перетекла от плеча к кончикам пальцев. Но и в плечах ее было столько, что готов был подхватить на них небесный свод, буде рухнет, так и подержит, пока растерявшиеся боги не встащат обратно.

– Вон и бревен натащили, – сказал он Соломону весело. – Это все Ерш старается…

– Зачем? – не понял Соломон.

– Рассядутся как вороны, – объяснил Рус. – Зрелище им на дармовщинку. Да и то, что у нас осталось еще? Баюна вы убили, проклятый народ, а кроме песен и плясок, больше и радостей не осталось, если не считать кулачные бои!

Соломон зябко поежился. Страшный бой, что разыграется завтра, как-то язык не поворачивается назвать зрелищем. Разве что для скифов, привыкших к крови, жестокости, свирепым пыткам, которым подвергают своих же юношей и называют это испытанием характера, посвящением во взрослую жизнь…

– Надо, чтобы сидели не слишком близко, – сказал Рус озабоченно. – И чтоб между ними и полем ходили стражи!

– Мы тоже поставим людей, – пообещал Соломон.

– И еще…

Хохоча во весь голос, подошел Корнило. Рус нахмурился, он сам чувствовал, что в последние дни особенно часто стал хмурить брови, ворчать, но все не удавалось сбросить с плеч внезапную тяжесть – трудно быть князем, – и спросил недовольно:

– Что веселого?

– А с той стороны поля, – сказал Корнило весело, – иудеи уже скамьи вбивают! Да не из города, те сидят за стенами как мыши. Из весей, где уцелели.

Соломон заметил чересчур кротко:

– Да, им особенно захочется увидеть сражение.

Уловил Корнило или нет скрытый намек, но ответил ­ехидно:

– Это вы убивали всех, даже скот. А мы вот сколько вашего народа оставили! Значит, мы добрее.

Соломон беспомощно развел руками. Трудно быть на земле иудеем: это либо отказывайся называться иудеем, либо отвечай и за то, что совершили пращуры. И хотя в этих северных краях как-то установилось, что каждый мужчина да имеет только одну жену, рабов нет, а есть только наемные работники, но не вычеркнешь же, что мудрый и справедливый Соломон имел девятьсот жен и тысячу наложниц, что прародители, которых ставишь в пример молодежи, преспокойно спали с женами и служанками, а то и баловались с козами, ослицами… Приходится говорить, что в Завете, мол, сказано иносказательно, и что, к примеру, когда Хам посмеялся над пьяным вдрызг отцом, то это, мол, просто увидел голым и захохотал, вот и все, и никакого мужеложства не было, а проклял Ной сына и его потомство так страшно лишь по злому похмелью, а не из-за самого оскорбительного проступка Хама…

– Трудно быть иудеем, – сказал он вслух, – но легче ли было Моисею с беглецами?

Корнило еще смеялся, но глаза уже стали серьезными.

– Ваш прародитель?

– Он не оставил потомства, – ответил Соломон печально. – Но все-таки мы все – его дети.

К его удивлению, скифский жрец понял, даже удивился:

– И у вас были такие герои? То-то вы прожили так долго… Даже жаль, что завтра все умрете.

Голос его был чуть сочувствующим, но с тем бесстрастным холодком равнодушия, с каким юные народы относятся к смерти, гибели, исчезновению целых племен.

Заметив какое-то упущение на поле, он заспешил туда, размахивая руками и надрываясь в крике. Посох с острым концом с силой вонзался в твердую землю. Соломон еще провожал его прищуренным взглядом, а Рус насторожился, всматривался в дорогу. Частый конский топот раздался раньше, чем показался всадник. По дороге с северной стороны ровным галопом шел серый в яблоках конь. Всадник показался Русу знакомым, и, лишь когда тот приблизился, Рус с сожалением понял, что обознался.

Всадник лишь чуть повернул голову в сторону квадратного поля, его глаза быстро обежали всех, и конь, не сбавляя ровного галопа, приблизился к Русу и Соломону. Всадник легко спрыгнул, Рус ощутил ревнивый укол в сердце, но продолжал смотреть на незнакомца с удовольствием.

Тот был ростом с Руса, так же молод, светлые волосы выбивались из-под начищенного бронзового шлема и красиво падали на могучие плечи. Шея была толстая, тугие жилы мощно натягивали кожу. Он был в медвежьей шкуре, небрежно наброшенной на голое тело через правое плечо. Плечи и половина груди оставались открытыми. Солнце играло на могучих мышцах, потемневшая от солнца кожа хранила следы ударов легких мечей, белые выпуклые звездочки шрамов, которые остаются от ударов стрел и небольших дротиков.

Соломону он вообще показался человеком, вырезанным из темного дуба. Мышцы выглядели такими же плотными, как ствол дуба, и понятно было, почему стрелы не сумели проклюнуть глубоко. Он был тверд, как наплыв на дереве, которое не всякий топор возьмет, да и тот, который возьмет, вскоре затупится или выщербится.

Он посмотрел на Руса, затем на Соломона, раздвинул ­губы:

– Кто из вас… гр… гр… конязь…

Речь его была рычащей, но Рус, к своему удивлению, улавливал значение слов. Соломон развел руками, он вслушивался, но смысл, судя по его лицу, пока что ускользал.

– Конязь чего? – переспросил Рус.

Молодой богатырь прорычал что-то на своем языке, лицо мучительно кривилось, говорить ему было трудно, словно всю жизнь провел в лесу с медведями:

– Кто из вас…конязь народа?.. А, зрю, зрю…

Он кивнул Русу как воин воину, а Соломону поклонился как старшему в роде. Соломон ответил на поклон, спросил осторожно:

– Что привело тебя, юноша?

Теперь воин морщил лицо, вслушивался, а потом широкое лицо расплылось в улыбке.

– Дед… дед…

Он умолк, полагая, что сказал все. Рус спросил:

– Что дед? Послал дед?

– Послал, – подтвердил воин радостно. – Дед… почти дед. Ну… дед деда.

Соломон пожевал губами:

– Правильно, старших надо уважать. А что он сказал на дорогу?

Рус не успел пояснить, что дед деда вряд ли успел бы что-то сказать, дед деда зовется пращуром, а воин рыкнул, проговорил с трудом, для него ломать деревья и ворочать глыбы было явно легче, чем оформлять мысли в слова.

– Он сказал… пойди и мри.

Соломон раскрыл рот, даже Рус насторожился, смотрел непонимающе. Молодой воин был полон жизни, в нем чувствовался могучий дух, который не позволяет умирать, даже если ты утыкан стрелами, как еж иглами, если даже иссечен топорами, а кровь из дыр хлещет струями.

– Я не совсем тебя понял, – пробормотал Соломон. – Почему?

– Моя жизнь, – рыкнул воин, – твоя.

– Ну, – сказал Соломон осторожненько, – мы даже не виделись.

Воин страшно улыбнулся, показал желтые крупные, как у коня, зубы:

– Зато виделись с дедом деда.

– Как звали твоего пращура?

– Мосл.

Соломон долго морщил лоб, кряхтел, вспоминая, наконец беспомощно развел руками:

– Прости, все равно ничего не пойму.

Рус сказал настойчиво:

– Расскажи мне. Если я пойму, то перескажу.

Глаза воина были оценивающие, даже прицельные. Рус хорошо знал этот взгляд. Все мужчины при встрече обмениваются ревнивыми взорами, сразу прикидывая, кто выше, шире в плечах, тяжелее, у кого сильнее вздуты мускулы, белее зубы, у кого боевых шрамов больше, но этот смотрит так, будто уже знает, что драться придется именно с ним, и уже заранее выискивает слабые места.

Соломон лишь пожимал плечами, вздымал брови, и воин поневоле повернулся к Русу. Речь его была тяжела, временами наступали глубокие провалы, где Рус не понимал ни слова. Воин сам справлялся с речью с трудом, и Рус в конце концов понял, что он в самом деле живет где-то в дремучем лесу, их семья кормится охотой на дикого зверя.

Когда воин умолк, вконец обессилев, на лбу повисли крупные капли пота, Рус озадаченно повернулся к Соломону:

– Слушай меня, волхв… или ребе, если тебе так удобнее. Из того, что я понял, люди твоего народа однажды спасли жизнь деду его деда. Ему не повезло, когда, убив исполинского медведя, он вложил меч в ножны, а тут неожиданно напала еще и медведица… Он ее задавил голыми руками, но она ему сломала ногу и подрала так, что ему оставалось только умереть… Ничто не могло спасти его. Он это знал, и когда его подобрали люди твоего племени, он им так и сказал. Те все же принялись лечить, охотник долго хворал, иссох как скелет, но все же встал на ноги. Ему даже дали коня, дохленькую клячу, и он уехал. Я не понял почему. Наверное, ваши обычаи не понравились. Да и кому понравятся? Словом, на днях они с какой-то горы увидели пламя пожаров… Они послали этого бравого воина.

Соломон беспомощно помигал выцветшими ресницами:

– Я все равно не понял его. Почему надо умереть?

Рус терпеливо растолковывал, а воин стоял рядом, внимательно слушал. Речь Руса нравилась, кивал.

– В вашем племени его дед остаться не мог, это я сказал. Я не понял, правда, как он очутился в лесу, но ясно, что у него наплодились дети, они не могли прокормиться охотой все, это и понятно, мерли как мухи, но род все же не прерывался. И вот сейчас их семь братьев. Отец их позвал и сказал, что в ваши земли вторглись враги. Его жизнь принадлежит вам, но он может умереть раньше, чем доберется до вас… видать, уже стар. Однако имя его рода будет покрыто позором, если человек из его рода не придет вам на помощь и не отдаст свою жизнь. Их было семь воинов… это я говорил?… они боролись за право поехать. Этот вот зверюга победил.

Воин понял, что говорят о нем, оскалил зубы и громко бухнул себя в широкую грудь пудовым кулаком. Там отозвалось совсем глухо, словно в могучем дубе, где дупло еще не появилось.

– Медведко, – сказал он. – Роговой Медведко.

– Его зовут Роговой Медведко, – перевел Рус. – Тоже имечко. Но все же лучше, чем Соломон или Иисус!.. Эй, а почему тебя так назвали?

Воин еще мощнее бухнул в свою грудь кулаком. Будто сухое бревно ударилось о каменную стену.

– Крепок!.. Нож не царапает… Тверд!

– Понятно, – объяснил Рус озадаченному Соломону. – У него шкура как бычий рог, такая толстая. Простым ножом даже не процарапать. Да, этот зверь совсем не простой.

Соломон беспомощно развел руками:

– Все равно не пойму. Пойти… умереть… Почему? Ну почему?

Он видел, что теперь уже и Рус смотрит на него как на дурака. Да и Роговой Медведко поглядывает с брезгливой жалостью, как на выжившего из ума старца, что ходит под себя. Сумасшедший мир, подумал он тоскливо. Ничто не меняется.

– А как же иначе? – удивился Рус. – Он должен, понимаешь? Иначе разве можно?

– Гм… – смутился Соломон, – вообще-то я полагал, можно… Да и кто проверит их там в лесу, выполнили они свои дикарские нормы или нет…

– Нельзя, – ответил Рус убежденно. Он оглянулся на Медведку, тот кивнул. – А как же честь? А как же имя?

– Ну… гм… Ладно, доблестный воин. Я рад тебя видеть гостем среди своих друзей.

Воин покачал головой, грозно бухнул в грудь кулаком:

– Я не гость!.. Медведко – воин! Твой.

– Он твой воин, – повторил Рус с сожалением. – Жаль, я такого молодца предпочел бы видеть в рядах своей дружины.

Соломон беспомощно развел руками:

– Что я могу?.. Иди к Иисусу. Он составляет отряд для схватки. По правде говоря, он уже составил… но для тебя, может быть, сделает исключение. Ему как раз нужны меднолобые.

Рус сокрушенно покачал головой. Тупые иудеи не отличают даже один металл от другого. Нет славы в истреблении такого народа. Надо поскорее их забыть, едва ножи высохнут от крови.

– Какой же он меднолобый, – сказал он снисходительно. – То не медь, а еще волхв! Самая настоящая бронза.

Соломон смутился, отвел глаза. Рус удивился, что такие старые, а тоже умеют смущаться.

– Да это я так, – ответил Соломон с неловкостью, он все не мог встретиться взглядом с честным взором варвара. – Просто вот таких, как ты и как он, больших и сильных воинов, в старину звали медными лбами. Бронзы тогда не было еще, носили медные шлемы. Так привыкли звать… и сейчас еще зовут. Но меня тревожит, что не вижу Иисуса. Где Иисус?

На его слабый крик с поля прибежали сразу трое. Один зачем-то все еще прижимал к груди широкий плоский камень, все трое растерянные и недоумевающие. Кто-то вскрикнул встревоженно:

– Он обещал! Он должен был быть здесь.

– За ним уже посылали, – сказал второй.

Соломон молчал, чувствуя холодок в сердце. Иисус был не из тех, кто опаздывает или не выполняет обещанное.

Глава 8.

За столом слышался только стук деревянных ложек. Иисус разговаривать во время еды не разрешал. Когда я ем, говаривал он, я глух и нем. Или: когда я кушаю, я никого не слушаю. Разговорами за столом оскорбляешь того, кто создал мир, а теперь дает еду.

Стол был широк, но сейчас с ним сидели все девять его сыновей, широкие в плечах, размашистые, и свободных мест не было, хотя Генда, как обычно в последние дни, отсутствовала. Сыновья украдкой посматривали на грозное лицо отца, уже потемневшее от гнева. Не замечая того, он дышал яростно, едва не расплескивал суп, ел быстро, словно в каждое мгновение готов был вскочить и схватиться за оружие.

Перец, старший сын, посматривал искоса, сочувствующе. Их отец взвалил на свои плечи всю оборону Нового Иерусалима. Ему тяжелее, чем любому из мудрецов общины, те могут все объяснить и понять. А тут еще и Генда…

Он сам начал дышать яростнее, суп хлебал чаще, рука от сдержанной ярости задрожала, расплескивая капли по столу. Поймал удивленные взгляды братьев, шумно вздохнул, попытался взять себя в руки.

И тут дверь с треском распахнулась. Мать вбежала в комнату рассерженная, с распущенными волосами:

– Генда!.. Генда!

Иисус мгновенно вскочил, едва не опрокинув стол. Сыновья, крепкие ребята, но медлительные, сидели с раскрытыми ртами, смотрели непонимающе.

– Что с ней? – спросил он быстро.

– Только что!.. Я видела, как она лезла через забор!

Иисус ринулся через комнату, прогрохотали сапоги по крыльцу. Сыновьям успел только взмахнуть рукой, но они послушно бежали следом, еще не понимая, только начиная вспоминать странные взгляды, которыми обменивались отец и мать, когда заходила речь о скифах, покрасневшие от слез глаза Генды, ее упрямо сжатый рот, а также сдержанные разговоры родителей о могучем молодом гое…

Иисус ворвался на конюшню. Конюх не успел расседлать коней, и сейчас Иисус был счастлив, что до сих пор не выгнал ленивого работника.

– Быстрее! – крикнул он сыновьям. – Они могли перелезть через городскую стену только у второго колодца. Оттуда пойдут по широкой дуге, а мы помчимся прямо через ворота! Да не через главные, а те, что выходят к реке. Перехватим.

Уже когда был в седле, в спину как стрела из лука ударил вопрос Переца:

– Отец, насколько это серьезно?

– Генда убежала со скифом, – прорычал он, вне себя от стыда и горя. – С грязным, диким скифом!.. Что еще может быть серьезнее?

– Да-да, отец…

– Мы должны догнать и убить его, иначе на нас останется пятно позора до скончания дней!

Конь под ним стрелой сорвался с места, и, когда летели вдоль домов по узкой улочке, впервые мелькнула опасливая мысль: послушаются ли сыновья? Слишком долго в головы иудеев вдалбливалась мысль о выживаемости, о покорности, о непротивлении злу силой, а в это время сильные и свирепые народы захватывают мир, завоевывают земли, истребляют мирные народы либо превращают в рабов, после чего все равно истребляют, только медленно…

Но сзади догонял грохот копыт, и на сердце легло гордое чувство. Он сумел воспитать сыновей сильными и гордыми. Они умеют обращаться с оружием, они скачут на конях как степняки, они не страшатся проливать кровь зверей и не бледнеют от вида собственной крови. Он им часто рассказывал о подвиге древних воителей, о поединке Давида с Голиафом, о Самсоне, о завоевании Иисусом земли обетованной… И эти рассказы они слушали с горящими восторгом лицами, он видел, как в их глазах разгорается гордость за пращуров, которые, оказывается, умели воевать, и еще как умели!

Еще издали он заорал, чтобы открывали ворота. Стражи поняли с полуслова, его коня узнавали издали. Разом вытащили засовы и вместе навалились на тяжелые створки. Он лишь придержал коня чуть, а когда ворота распахнулись, снова погнал галопом. Сыновья мчались следом, не отставали. Он оглянулся, пересчитал. Все семеро, даже самый младший, которому едва четырнадцать, все пригнулись к конским гривам и скачут как заправские дикие люди, что рождаются, живут и умирают на конях.

Они понеслись вдоль городской стены, постепенно вытягиваясь на узкой тропе в длинную цепочку. Со стены им кричали, махали руками, но затем дорога ушла в сторону, и они видели в багровом зареве заката далекие костры стана скифов, а также дым пожарища.

Иисус вытянул руку:

– Вон они!..

Перец скакал уже рядом.

– Что будем делать, отец?

Он свирепо проскрежетал зубами:

– Что делать? Просто убьем. Он опозорил нас, опозорил наш народ! Никто нас так еще не оскорблял!..

Перец крикнул в ответ:

– Он нас позорит, а мы – не позоримся. Может быть, лучше так?

Иисус крикнул яростно:

– Много тебя научили в школе! Ты мужчина или трус? Зачем у тебя меч?

– Ты велел, – ответил Перец. Добавил торопливо: – Отец, не сердись. Мы сделаем все, что скажешь. Мы перехватим Шатуна, каким бы бойцом он ни был.

Иисус вскрикнул в ярости:

– Кого?

– Шатуна, – ответил Перец на скаку. – Это тот скиф, что встретил нас первым… Он еще довел Генду до самых ворот Иерусалима. Ну и я дошел целым.

Ветер свистел в ушах, врывался в рот и раздувал грудь. Иисус вскричал в злом горе:

– И ты знал?

– Отец, – вскрикнул Перец, – многие ходили в стан скифов вызнавать их тайны! Я думал…

– Перец, – рявкнул Иисус таким страшным голосом, которого все семеро еще никогда от него не слышали, – вы сейчас догоните грязного гоя и… убьете!

– И убьем, – подтвердил Перец нехотя, но с твердостью в голосе.

Иисус слышал, как за спиной конский топот стал шириться, расходиться в стороны. Впереди скачущий всадник был уже виден хорошо, он держал перед собой девушку, ее черные волосы были туго заплетены в толстую косу. Иисус проскрежетал зубами, представив, как этот дикий гой будет ее расплетать, как повалит его дочь на расстеленные звериные шкуры…

Его сыновья рассыпались широкой цепью, у каждого в руке теперь блестел либо меч, либо топор, а двое захватили с собой еще и дротики. Иисус выдернул из ножен меч, узкий и острый как бритва, ударил коня каблуками под бока, вырвался вперед с криком:

– Не уйдешь, похититель!

Он видел, как скиф остановил коня, ссадил девушку, его дочь Генду. Она отступила, там была груда камней и раскоряченное дерево, она присела, прижимая к груди платок.

Бесстыдница, подумал он с бессильной любовью и ненавистью.

А Шатун торопливо кричал ей:

– Только не высовывай голову! Они будут метать стрелы, я не переживу, если хоть одна тебя заденет!

– О Яхве! – вскричала она пронзительно. – Не допусти!.. Только останови их!

Шатун с поднятым топором бросился навстречу погоне. Он не успел разогнать коня, когда Сим, средний сын, который обогнал отца, размахнулся мечом. Шатун даже не уклонялся от удара: его топор обрушился навстречу, послышался короткий удар металла о металл, скрежет, и вот уже всадники проскакали в разные стороны, но Шатун остался в седле, а Сим лег на гриву коня. Позади на землю упала срубленная вместе с плечом рука с зажатым в кулаке обломком меча.

Иисус взревел страшно, но прежде чем успел повернуть коня, на скифа налетели сразу три его сына: Бейлах, Иона и Пейсах. Заблистали их мечи, послышались крики, дикое ржание коней, туда спешили все, но успели подскакать только Давид и Енох, когда скиф вырвался из кольца. Во вскинутой руке потрясал окровавленным топором, голос его гремел как раскаты грома, а смех был подобен сатанинскому:

– И это воины?.. Давайте еще…

Он не успел закончить похвальбу, когда налетели другие сыновья, но в сутолоке мешали друг другу, скиф умело подавал коня назад, не давая себя окружить, а его удары всякий раз выбивали из седел его сыновей. Иисус наконец протолкался вперед, все кричали и размахивали мечами, их умение куда-то улетучилось, это были просто разъяренные братья, видевшие падавших в крови своих родных, а скиф хоть и был в воинской ярости, но рубил умело, сильно, держал взглядом сразу всех, и Иисус перехватил его взгляд: злобный, прицельный, мгновенно выбирающий самые уязвимые места.

И это всего лишь мальчишка, мелькнуло яростное. Он не старше его детей! Но уже жаждущий крови убийца, и он уже убивает его детей, убивает…

Внезапно скиф повернул коня, братья загалдели, бросились в погоню. Скиф помчался по короткой дуге, Иисус не успел закричать, чуя что-то неладное, как скиф внезапно повернулся и двумя сильными ударами выбил из седел еще двоих. Тут же конь под ним остановился, скиф приподнялся в стременах, руки у него были длинные, топор на удлиненной рукояти доставал далеко, и еще услышал Иисус новые удары, крики, стоны, кровь уже не брызгала, а плескала струями, смешиваясь с кровью заката.

Иисус, крича, как будто его бросили в котел с кипящим маслом, ворвался в сечу, распихивая сыновей, их осталось всего двое, сам набросился на скифа. Тот умело рубился, его щит погнулся от ударов, пошел трещинами, а под мечом Иисуса отлетел сперва край, потом в руке скифа осталась половинка. Он стряхнул небрежным движением, рот был в злом оскале, брови грозно сведены в одну линию. Синие глаза сверкали обрекающе, и, когда еще один упал под копыта коней, Иисус с оставшимся, это был Перец, насели на врага с двух сторон.

Внезапно они услышали крик. Из-за камней, не выдержав страшного зрелища, выскочила Генда. Лицо белее мела, волосы растрепались, струились по спине. С отчаянным криком она метнулась к схватке:

– Не могу больше! Прекратите!..

Скиф оглянулся, Перец подкрался и занес над его головой меч. Скиф, чуткий как зверь, успел пригнуться и ударил топором, не глядя. Лезвие зацепило Переца по животу, Иисус закричал в отчаянии, видя, как из распоротого живота сына вываливаются окровавленные внутренности. Не помня себя он бросился на врага, бил мечом, что-то кричал, в нем проснулась та ярость, что заставляет кошку бросаться на огромного человека, он стремился добраться до врага и вонзить острое лезвие в его лицо…

Над схваткой звенел пронзительный крик:

– Шатун! Не убивай! Только не убивай отца!

Шатун пятился, отражал удары. Не оглядываясь, прохрипел:

– Но что я могу? Он не отстанет от нас!

– Не убивай!..

– Тогда он убьет нас, – крикнул он.

Она заплакала, закричала как раненая птица:

– Я могла бы еще найти другого мужа, но где найду другого отца?

Иисус подобрался вплотную, скиф вдруг отбросил топор и перехватил его руку. Некоторое время они боролись, потом вдруг лицо скифа неожиданно побледнело. В глазах появилась боль. Иисус пытался вывернуться, некоторое время они боролись молча, кони под ними пугливо переступали, и вдруг острая боль пронзила грудь Иисуса. Он опустил глаза и увидел рукоять его собственного меча, а лезвие погружалось в низ его живота.

– Свободен, – шепнул он облегченно. – Дети мои, я догоню вас…

Он упал бы с коня, но скиф удержал, сам соскочил и взял его на руки. Иисус чувствовал, как жизнь утекает вместе с горячим потоком крови. Его уложили на краю дороги. Он видел склонившиеся над ним лица дочери и скифа. Дочь рыдала, царапала лицо, а скиф хранил угрюмое молчание. Он весь был забрызган кровью, алые струйки сбегали с рук, но боль не давала Иисусу крикнуть, что это кровь его сыновей, она не даст им жить и радоваться…

– Отец, – вскричала Генда, она упала ему на грудь. – Я люблю тебя!.. Я тебя всегда любила больше, чем маму! Я не смогу без тебя, я пойду за тобой!

Он чувствовал, как холод смерти сковал его ноги, подобрался к груди, и немеющими губами прошептал:

– Раз уж так получилось… Ты живи. Пусть у тебя будут дети.

Он обратил взгляд на скифа. Тот стоял молчаливый и угрюмый, как придорожный столб. Иисус прошептал неожиданно для себя:

– Пусть она будет твоей женой… И пусть у меня будут внуки… Да не прервется род…

Голова его откинулась. Последней его мыслью было, что дети считаются лишь по матери. Дети все равно будут иудеями… Сильными, отважными, его внуками. Он умер с улыбкой, потому что все равно скиф побежден, только еще не знает.

Генда безутешно рыдала. Солнце опустилось за край, небо на западе оставалось зловеще красным, а по земле пролегли кровавые сумерки. Шатун шелохнулся, провел ладонью по лицу Иисуса, закрывая глаза, сказал тяжело:

– Не знаю… Ты поедешь со мной… или теперь вернешься к своей родне?

Она прошептала мертвым голосом:

– Твой меч лишил меня всей родни. Теперь только ты.

Он подсадил ее на коня ее отца, на его свист подбежал его конь. Она печально оглядывалась, а он у ближайших сторожевых костров бросил несколько слов, трое воинов взяли лопаты и пошли в сторону схватки.

Шатун был угрюм и молчалив. Лицо было бледное, он смотрел на нее с глубоким состраданием и печалью. Когда подъехали к дому, который занимал он с матерью, он помог сойти Генде с седла. Она воскликнула:

– Ты все еще в крови!.. Но это свежая кровь!

– Да нет. – Он покачал головой. – Успокойся.

– Ты ранен, – прошептала она.

– Нет-нет, – уверил он. Голос его был печальный и нежный. – Жизнь моя, ты со мной. Ничто меня не ранит, пока ты рядом…

Дверь открылась навстречу, мать стояла на пороге.

– Сын?.. Что стряслось?

– Мама, – сказал он все тем же негромким голосом, – это моя невеста, о которой я столько говорил. У нас был трудный вечер. Ничего не говори и не спрашивай. Все утром, утром… А сейчас постели нам, мы смертельно устали. Смертельно… И нам нужно побыть вдвоем.

Мать проводила их расширенными глазами. Когда Генда вошла во вторую комнату, там уже были расстелены роскошные шкуры на широком ложе. Шатун тяжело опустился на край. Лицо его было бледным, а глаза страдальческие.

– Прости, что так получилось… Но меня обуяло священное безумие богов. Ничто не может противиться любви! И я не смог противостоять.

Она слабо видела его сквозь слезы. Прильнула к его широкой груди, они легли рядом, он гладил ее по голове, целовал заплаканное лицо, что-то шептал, и она шептала в ответ и чувствовала, что мощь древних богов ее народа не исчезла, как говорил учитель, а лишь затаилась до сегодняшнего дня. Сейчас же священное безумие любви, которому ничто и никто не смеют противиться, даже боги, начало овладевать ее душой и телом.

Солнце уже поднялось, когда мать решилась постучать в дверь, а потом и войти. Они оба лежали на ложе, в комнате стоял запах крови. На стук ее шагов девушка не приподняла голову. Мать видела, как она лишь стиснула крепче неподвижное тело Шатуна.

Лицо ее сына было желтым, как у мертвеца, глаза закрыты. Он не дышал. Мать вскрикнула страшно, пронзительно. Ее сын умер от смертельной раны.

Буська откинул полог. Рус увидел, как посреди стана появились три ряда сухих бревен. Воины запихивали между ними пучки бересты, бросали березовые поленья. Рус видел издали, как на повозке привезли чье-то тело, положили на бревна.

– По кому крада? – спросил он резко у Буськи. – Вроде бы боев не было!

Буська посмотрел сердито, умчался. Ис положила ладонь ему на плечо. Глаза ее были полны печали и сострадания.

– Мужайся, Рус.

– Что? – спросил он затравленно. – Опять погиб кто-то из моей родни?

– Разве мы не все твоя родня? – упрекнула она мягко. – Да, погиб молодой и красивый. И погиб… нелепо, хотя и красиво. Как вы любите.

Последние слова прозвучали почти враждебно. Рус выскочил из шатра. Воин с факелом уже тыкал им в бревна. Слабые язычки огня показались снизу. Воин быстро обошел со всех сторон, поджигал, и, когда Рус подошел, огонь занялся жаркий, мощный. На вершине лежал Шатун, Рус узнал его сразу. При нем была секира, на поясе висели два ножа, справа положили лук с колчаном стрел, а под головой были седло и щит. Слева поставили какую-то посуду, взвился дым. Убитый конь лежал у ног. Рус видел только, как от жара шевельнулись пальцы на руке Шатуна.

Вокруг крады стояли воины с угрюмыми лицами. Шатуна любили за ровный нрав и беззлобность, он никогда не унывал, в походе шел пешком и всем помогал тащить телеги. Сейчас угрюмо сопели, посматривали на стоящих в сторонке немолодую женщину, мать Шатуна, и черноволосую иудейку. У обеих лица были бледные, распухшие от долгого плача, а глаза красные от слез.

Рус чувствовал, как сзади к нему подошла Ис, прижалась теплым боком. Рус ощутил немую благодарность, он уже привык черпать в ней силы. Она предостерегающе указала глазами на бледных женщин. Рус ощутил неладное. Среди немолодых женщин стояла черноволосая круглолицая девушка. Ее слегка придерживала мать Шатуна, Рус ее узнал. Лицо молодой иудейки было смертельно-бледным, но спину держала несвойственно ее народу гордо, а глаза блистали как ночные звезды.

– Ис, – сказал он одними губами, – что ты…

Мать Шатуна обняла иудейку, поцеловала, та на миг прижалась к ней, затем бегом бросилась к огромному погребальному костру. Один воин отбросил факел, протянул руки, пытаясь перехватить, но она легко пробежала мимо и прыгнула через стену огня на горящие бревна. В просветах ревущего пламени было видно, как тонкая фигурка метнулась к неподвижному телу, упала на него и обхватила руками.

Черный дым и красная стена пламени заставили людей попятиться. Рус, закрываясь ладонями от сухого жара, уже трещат волосы, прокричал потрясенно:

– Иудейка?.. В огонь?

Он наткнулся на укоряющий взгляд Ис, поперхнулся. Подошел Корнило, сказал тяжело:

– Надо совершить тризну… а богов просить, дабы простили ее вину.

– Какую? – спросил Рус зло.

– Грех лишать жизни неродившегося ребенка, – ответил Корнило сурово. – А они, как говорит мать, ночь провели вместе. Шатун наверняка знал, что рана смертельная. Потому и не тревожил зря, смолчал. Он торопился оставить семя в ее лоне.

Рус зло отмахнулся:

– Какой ребенок? Какая вина? Они погибли!.. Шатун и эта… боги, она достойна, чтобы ее помнили! И ее именем называли детей.

Отвернулся, услышал всхлипывания. Ис ухватилась за него, дрожала. Он повернулся, обнял ее, слабую и трепещущую, утопающую в слезах. В груди разбухала боль, а в глазах защипало. Стыдясь показать лицо, он зарылся им в ее волосы, вдыхал ее запах, целовал и перебирал губами пряди.

Глава 9.

Рус шел по берегу, тревожась, недоброе предчувствие поднималось из глубин души. Он не мог объяснить, все идет хорошо, завтра поединок, когда иудеев разнесут вдрызг, но что-то тревожило, тревожило…

Задумавшись, не сразу услышал довольный гогот, сквозь который с трудом пробивался жалобный крик. Впереди на крутом берегу стояли пятеро дружинников, смеялись, показывали пальцами в сторону воды.

Рус подошел сзади:

– Что случилось?

– Иудей тонет, – объяснил один, обернувшись. – Мелочь, а приятно!

В реке барахтался человек, вода медленно сносила его по течению, он уже едва выныривал. Рус увидел раскрытый для крика рот, куда тут же хлынула вода. Иудей боролся за жизнь изо всех сил, в глазах был дикий страх. Рус ощутил отвращение. Разве можно так цепляться за жизнь?

– Спасите!.. – донесся слабый крик. – Я не умею плавать…

Рядом с Русом захохотал Ерш:

– Надо было плавать учиться, а не грамоте!

– Ха-ха! – крикнул другой. – Пусть твоя ученость тебя и спасет!

– А вода теплая?

– Поклон рыбам!

Иудей вынырнул в последний раз, видно, что силы иссякли, прохрипел:

– Тупые свиньи… И ваш Рус – дурак…

Дружинники ахнули, впервые иудей осмелился на такую наглость, двое сразу без разбега, мощно оттолкнувшись, взлетели в воздух, красиво пронеслись по дуге вниз, без плеска вошли в воду.

Иудей уже скрылся под водой, русы не показывались долго, наконец один вынырнул намного ниже по течению, торжествующе тряхнул головой, золотой чуб разметал веер серебристых брызг. Второй вынырнул, увидел, быстрыми саженями помчался к нему, похожий на огромную хищную рыбу.

Князь морщась наблюдал, как они вытащили иудея и еще на мелководье начали смачно избивать руками и ногами. У того изо рта хлынула вода, он кашлял, свирепые удары поднимали в воздух, пока не выбросили на мокрый берег. Хохочущий Ерш сбежал вниз, с удовольствием дал пинка, от которого иудей зарылся лицом в глину.

– Довольно, – крикнул Рус сверху. – А то скажут, что мы нарочно еще до поединка забили их лучшего бойца.

Воины с хохотом оставили несчастного, быстро взбежали наверх. Иудей встал на четвереньки, помотал головой. С него текли потоки, он с трудом встал на ноги, заковылял в сторону уже близких стен Нового Иерусалима. Правую руку прижимал к ушибленному боку. Похоже, эти свиньи сломали ребро, а левой рукой поддерживал отвисающий двойной пояс, что и потянул ко дну. Почему эти золотые монеты такие тяжелые?

Всю ночь перед поединком в стане скифов полыхали костры, оттуда доносились песни. Со стен Нового Иерусалима видели пляшущих людей, багровые искры прыгали по обнаженным лезвиям мечей и топоров – скифы любят плясать с оружием. Мелькали рыжие в огне костров бока коней, словно бы пьяные скифы устраивали даже скачки при лунном свете.

Соломон зябко кутался в башенке над воротами. Ее наспех соорудили уже после перемирия, шаткую и непрочную, и у Соломона кружилась голова всякий раз, когда его поднимали туда под руки. За спиной и сейчас стояли двое помощников. В почтительном молчании даже не двигались, пусть ребе собирается с мыслями.

– Только бы перепились как следует, – прошептал Соломон. – Как ты думаешь, Аарон…

Он осекся. Аарон, его постоянный противник на Совете, слег после страшной гибели его старшего сына и всех девятерых внуков. А иудеи, побывавшие в стане скифов, рассказали, что и Генда погибла, бросившись в огонь сама, чем свершила страшный грех. Еще раньше погиб средний сын, Исайя, распятый на кресте прямо перед стенами Нового Иерусалима. Оставался еще младший, Иона. Он должен был в поединке сражаться справа от Иисуса, закрывая ему бок, но теперь именно ему вести иудеев в бой. И Аарон уже заранее оплакивает гибель последнего сына, ибо лучшие гибнут первыми. Таков закон любой войны.

Земля обильна, в реках тесно от рыбы, из леса ягоды носят корзинами. Коровы дают молока столько, что можно за раз налить озеро, а когда утром на речку идут гуси, то земли на версту не видно за белыми спинами, а от гогота звенит в ушах. Но то ли кровь хранит память о знойных землях, то ли еще что, но из младенцев только каждый восьмой доживает до пятой весны, а оттуда лишь третий добирается до возраста, когда разрешено брать жену.

И хотя женщины рожают часто, ибо сказано в Завете: потомства будет как песка морского, но племя растет медленно, очень медленно. И когда появились эти страшные люди, более губительные, чем все болезни, вместе взятые, они застали врасплох, ибо все силы общины вот уже несколько столетий направлены все еще на рост. Окажись на их месте эти скифы, они за одно столетие расплодились бы даже из единой семьи так, что земля прогибалась бы под массой этого дикого народа!

– О Яхве, – проговорил он тихо, – пошли знак. Пошли знак своему народу!

В стане русов всю ночь горели костры, люди бродили хмельные, веселые. Песни орали так, что сорвали голоса, но и охрипшие продолжали плясать, пока не падали от изнеможения. Их поднимали с хохотом более выносливые, давали хлебнуть вина, и снова лихая пляска сотрясала землю.

Рус обходил с Совой стан, Сова хмурился, ждал подвоха, велел удвоить стражу, но его почти не слушались. После страшных дней Исхода наконец-то узрели благодатный край, и пусть оказался заселенным, но захватить его так просто: всего-навсего победить в поединке со слабым, тщедушным народцем, который и воевать-то никогда не умел!

Возле княжеского шатра полыхал самый яркий костер. Буська таскал и бросал в огонь поленья, счастливый тем, что допущен в ряд самых именитых воинов, а самые именитые: Бугай, Моряна, Ерш, Твердая Рука, Громовой Камень, волхв Корнило и ряд богатырей, что вышли из каменоломен, пировали и веселились как люди, которым и боги не указ, а разве что некие советчики.

Завидев молодого князя, заорали здравицу, вскинули рога с хмельным медом, услужливо освободили место на роскошной медвежьей шкуре. Сова нахмурился, бросил быстрый взгляд на князя. Рус сказал раздраженно:

– Завтра поединок!.. Пора перестать наливаться. А то уже на деревья натыкаетесь.

Бугай засмеялся:

– Княже! Да мы и вдрызг пьяные весь отряд иудеев размечем так, что от тех одни брызги да сопли полетят.

Рус, на перекрестье недоумевающих взглядов, зябко передернул плечами. На миг стало стыдно несвойственных отважному воину сомнений. Пробормотал, оправдываясь:

– Да знаю, знаю… Но что-то тревожно мне.

– Зря, – захохотал Бугай. – Это будет потеха! Мне одному там делать нечего. А нам выступать сотней! Да мы их и не рассмотрим, мелкоту пузатую.

А Корнило, красный от выпитого, пояс распустил, ласково посмотрел на Руса:

– Ты князь.

– Ну и что? – насторожился Рус.

– Должен смотреть дальше, – объяснил Корнило. – И тревожиться больше других должен. Есть в тебе княжеская хватка, есть… Не просто на прутике скакал, а к отцу и воеводам присматривался. Но здесь не сомневайся! Любой наш воин стоит десятка иудеев. Даже хмельной.

– Ну-ну, – проговорил Рус неохотно. Он сам так считал, но похвальба Бугая, а теперь еще волхв туда же, раздражала и настораживала. – Все же проверьте, чтобы у всех оружие было исправно, топоры наточены, а щиты окованы…

– Щиты? Ты заставишь нас взять щиты?

Бугай так искренне удивился, что Рус заколебался было, но, пересилив себя, сказал с ожесточением:

– Да! Заставлю.

– Не позорь воинов!

– Слишком многое решается, – ответил он упрямо. – Сова, им это не понравится, но я велю порубить все бочки с пивом, выпустить вино из бурдюков… Если у кого еще осталось. Кто воспротивится – да примет смерть.

Сова поклонился, в голосе было одобрение:

– С превеликим удовольствием.

По взмаху его руки двое сразу вскочили, оба из каменоломни, оба почти трезвые, поклонились уже ему, воеводе, отступили в темноту и пропали.

Этим больше доверяет, понял Рус со смешанным чувством. Он поднял восстание, освободил, вывел из пещер, привел к свободе. И теперь внутри дружины русов под рукой Совы как бы своя дружина. Малая, но из самых крепких, закаленных и отчаянных.

Ис почти не спала, прислушивалась к неровному дыханию Руса. Лицо его кривилось, он судорожно дергался, то ли уворачиваясь от летящих стрел, то ли сам нанося разящие удары. Она дула ему в лицо, мышцы переставали дергаться, жесткие складки у губ разглаживались, однако вскоре вздрагивал опять, она видела, как он настораживается, вслушивается в только ему слышимый топот копыт, звон мечей, крики, ругань, хрипы, тяжелые удары топоров о дерево щитов…

Однако едва в близкой веси наперебой закричали два уцелевших иудейских петуха, он вскочил, ясный и собранный, в глазах ни капли сна, весь как натянутая тетива. Мышцы красиво перекатываются под кожей, он улыбался, а в голосе было великое облегчение:

– Наконец-то!

– Доброе утро, Рус.

Он обнял ее, поцеловал огненными губами:

– Утро доброе, мое солнышко в черной короне. Как спалось?.. Чем это так пахнет?

– Спасибо, – ответила она тихо. – Я приготовила твое любимое мясо с кровью. А пахнут наши травы. Они прочищают мозг, дают ясность чувствам.

Он потянул носом, сказал с сожалением:

– Могу только воды глоток.

– Почему?

– Сытый мужчина тяжел как старый вол. Двигается медленно, слышит плохо, засыпает на ходу. Да и любая рана в живот смертельная.

Она содрогнулась, представив его с распоротым животом.

– А голодным лучше?

Он блеснул в усмешке белыми зубами:

– Голодный волк добычу чует за десять верст! Запахи ловит издали, а у сытого хоть по спине ходи. С пустым брюхом двигаешься быстрее, соображаешь лучшее. Да и раны в пустой живот заживают как на собаке.

Она печально смотрела, как он быстро, дрожа от нетерпения, одевается. Портки из тонко выделанной кожи обтянули сильные, мускулистые ноги, как его собственная шкура. С металлическим лязгом защелкнул на поясе широкий ремень из двойной кожи. На голом животе красиво выступили ровные квадратики мышц, а выше ушли в стороны две широкие, как щиты, пластины грудных мускулов.

Ис, бледная и с вымученной улыбкой, подала шолом. Рус беспечно отмахнулся:

– Оставь.

– Надень, – сказала она настойчиво. – Это может спасти тебе жизнь.

Его пронзительно-синие глаза блеснули удалью. Засмеялся раскатисто, снова показав белоснежные зубы во всей красе молодого дикаря:

– Нельзя. Это их подарок. Хоть и ценный, признаю.

– И что?

– Мы должны сражаться только своими силами. И своим оружием.

– Это теперь твое, – возразила она.

Он покачал головой. Золотой чуб падал на голое плечо, узкий лучик солнца проник в щель, золотые волосы на груди молодого князя заискрились, крохотные блестки затеяли игру в прятки. Грудные пластины казались выкованными из светлой меди, а живот из ровных валиков мускулов тоже показался ей отлитым из металла.

Обцелованные солнцем плечи, похожие на придорожные валуны, словно бы раздвинулись еще, и она невольно поворачивала голову, когда смотрела на них.

– Ты… – прошептала она, еще не веря, – ты так и пойдешь?

– Нет, – сказал он весело. – С мечом!

– А доспехи?

– Труса доспех не спасет. Лучший доспех – наша ­от­вага!

– Но… полуголым?

– Почему? – удивился он. – Обнаженным до пояса. Разве это полуголым? У скифов есть обычай идти так в бой. Не знаю почему.

– Я не знаю, – прошептала она, не в силах оторвать зачарованного взгляда от его великолепного мужского тела, сплошь составленного из красивых мышц, мускулов, и все это великолепие обтянуто тонкой загорелой кожей, – но догадываюсь.

– Почему?

– Ваши обычаи жить красиво и умирать красиво…

– Не мое дело судить обычаи, – добавил он беспечно. – Но мне так нравится.

Она вспискнула, смятая в его ладонях как стебель травы, горячие словно угли губы обожгли щеки, нос, губы, а через мгновение он выпустил уже ослабевшую и почти бездыханную, у выхода блеснуло ослепительное солнце, он исчез, а в шатре снова потемнело, только остался слабый запах здоровой мужской плоти.

Глава 10.

Она закусила губу, пережидая острую боль в груди. Все тело, только что горячее, как будто вынырнувшее из кипящего молока, сейчас словно окунулось в прорубь. Сердце билось все медленнее, слабее, жизнь начала вытекать из тела, как из пробитого каленой стрелой бурдюка с вином.

Не сейчас, сказала она себе с усилием. Я уже часть этого народа. Я должна держаться… до конца.

Она заставила себя подняться, тяжелые ноги кое-как донесли до полога. Пальцы ухватились за край полотна, некоторое время отдыхала, а когда сумела откинуть полог, дыхание вырвалось из груди как от удара. Сердце дрогнуло снова, теперь – от невольного восторга.

Русы спускались по легкому склону, и она охватила всю сотню одним взглядом. Несмотря на холодное утро, все, как один, идут обнаженные до пояса, одинаковые в своей мощи, рослые и могучие. Почти все с топорами, но она видела и дубины, палицы, секиры. На широких поясах блестят отполированными рукоятями длинные широкие ножи.

Они шли нестройной толпой, веселые, толкались, подставляли друг другу ножку, звучно шлепали широкими ладонями по необъятным спинам, крепким как скалы, обтянутым огрубевшей за время скитаний кожей. Их зубы блестели на солнце, белые как первый снег, по-волчьи острые, чистые и здоровые, а синие глаза смеялись в предвкушении грозного веселья мужчин.

Завидев своего молодого князя, дружно вскрикнули, земля дрогнула, а птицы в небе закричали в страхе и заметались, теряя перья.

Она спросила дрожащим голоском:

– Они… такие же сумасшедшие?

Рус оглянулся с удивлением, что-то прочел в ее глазах, раскатисто засмеялся:

– Такие!

– Но даже легкий доспех сохранил бы многим жизни! Ты должен им велеть…

Рус с удовольствием следил за приближающимися героями. Сказал со странной ноткой:

– Жизнь дороже, когда вот так… Чувствуешь ярче, любишь, ненавидишь, живешь. Сбереженная ценой бесчестья жизнь…

Она прервала зло, едва не срываясь на крик:

– Какое бесчестье – надеть доспехи?

– Нет бесчестья, – согласился он. – Но в этом я не могу приказывать людям. Когда-то боги одному из моих прародителей предложили на выбор: либо долгая жизнь в тиши и безвестности, либо короткая, но со славой. Ты понимаешь, какую он выбрал. И если боги такое же предлагали иудеям, то те наверняка выбрали другое. Мы настолько разные, что нашим народам будет тесно, даже если останемся единственными на всем необъятном белом свете!

Она задушенно охнула, когда его руки снова сжали ее плечи, ударилась о твердую грудь, горячие губы, запах его кожи, и вот она уже смотрит в его могучую спину, земля подрагивает под шагами тяжелых русов, а он уходит, его обнимают, и вот уже он впереди, молодой и грозный, как языческий бог карающего солнца.

Лютая боль, что последние дни терзала грудь, стала такой острой, что в глазах потемнело. Только не упасть, напомнила она себе. Пусть не видят, что ей плохо.

Она нашла силы вскинуть руку в прощании, потом вернулась в шатер. Ложе поплыло навстречу. Она упала рядом, полежала, борясь с болью. Рус знает, что ее не будет среди зрителей. Она не сможет видеть, как падают убитые, потому что ее народ сейчас по обе стороны столба. И каждый разящий удар меча – это удар в ее сердце.

Навстречу шагающим русам страшно и неотвратимо наползала багрово-сизая туча. Края хищно загибались, из нее бог воинов Перун метал в землю золотой огонь, а искры воспламеняли деревья, и без того желтые, оранжевые, красные, иные уже почти голые, сбросившие листву под ноги.

Корнило, что пока шел рядом с Русом, начал поглядывать тревожно. Пробормотал:

– Туча навстречу… Если бы следом за нами – другое дело… Но если навстречу, да еще такая…

Сердце Руса колотилось радостно и мощно. Трусливый волхв не умеет истолковывать знаки, посылаемые богами, но если их умел истолковывать Чех, старший сын Пана, то умеет и Рус, такой же князь и такой же вождь!

– Если бы в спину, – фыркнул он пренебрежительно, – то как бы мы узрели? А так боги посылают нам добрый знак. Чтобы видели, сколько чужой крови прольем, сколько трупов врага бросим под ноги – вон целые горы!

Корнило умолк, озадаченный. В глазах появилось сомнение, а на Руса поглядывал с почтительным уважением. А Рус ступал уверенный, растерявший все сомнения, тело вздрагивало в радостном нетерпении.

– Где Бугай? – спросил он. – Или он ползет на четвереньках в заднем ряду?

Дружно ржали, а Ерш крикнул знающе:

– Там же, где и Моряна!

– Где? – не понял Рус.

– В веси, вестимо, – ответил Ерш чересчур печальным голосом. – Мол, шатров у них нет, а у костра уже бока болят спать. Ну, не совсем бока, скорее – коленки…

Кто-то вскрикнул задорно:

– Коленки?

– Ну да. У Бугая. А у Моряны – ягодицы. Кто знает, почему мы к горячей печке становимся передом, чтобы погреться, а бабы – задом?

Снова заржали, Рус ощутил, что и сам поневоле прислушивается с интересом.

– Ну-ну, – подталкивали Ерша.

– Наши прародители, которые первые люди на свете, в первый раз паровались по весне, холодно было! Баба задницу застудила, доныне они все ее отогревают, а мужик… знамо дело, коленки да локти.

– Ха-ха-ха!

– Го-го-го!

– Потому Бугай, – продолжал Ерш очень серьезно, – и ночует уже пятые сутки в иудейской хате. Чтобы… да-да… локти да колени не застудить вовсе. Сейчас уже холодает!

Снова ржали, Рус оглянулся, из крайней хаты со сгоревшей крышей поспешно выскочил полуголый муж, по-медвежьи шустро метнулся к бочке с водой. Из полуразрушенного сарая маленькая женщина, почти ребенок, бегом вывела уже оседланного коня.

– А Моряна? – спросил он, уже догадываясь о ее задержке.

Ерш с очень серьезным видом развел руками:

– Бережет ягодицы…

Твердая Рука хохотнул:

– Ну да, ее ягодицы и копьем не проткнешь. Твердые как валуны. Я когда-то, признаюсь перед боем, рискнул щипнуть, когда она проходила мимо. Пьяный был… Ну и что, потом отлежался, зато могу сказать, какие они на ощупь! В ухе позвенело день-два и перестало, зато я единственный, кто знает, что у нее там твердо, как будто тесали из гранита, и горячо, как в кузнечном горне!

Ржали так, что заглушали тяжелый топот. Рус оглядывался, Бугай уже вскочил на коня, женщина бежала следом, простирая руки. Похоже, что-то кричала, Рус видел ее разинутый рот. Наконец Бугай остановил коня, Рус почти видел злость и раздражение на его широком лице. Протянул руку, Рус ожидал, что ударит или отшвырнет назойливую маленькую иудейку, но она вдруг оказалась в его широкой ладони как пирог на деревянной лопате, Бугай зашвырнул ее себе за спину, и конь тут же пошел быстрой иноходью.

Бугай догнал их, когда они уже подходили к расчерченному квадрату поля. По правой стороне толпились самые нетерпеливые, а остальная толпа, что сопровождала отряд, бросилась занимать места поближе к черте с белыми камнями.

Дружинники весело орали Бугаю, свистели. Он недвижимо и угрюмо восседал на своем огромном как гора коне, на его широком лице только Рус заметил тень смущения. Сзади, крепко держась за его широкий пояс, сидела крохотная женщина с темными как ночь волосами. Чем-то напоминала Ис, только на полголовы меньше, тоньше. Они, как слышал Рус по веселым разговорам, вдвоем с Бугаем отыскали в соседней веси двух сестер этой иудейки-маломерки, теперь то ли ищут еще кого-то, то ли странным образом сцепились краешками душ, никак не могут разъединиться.

Рус смотрел изумленно на Бугая, всегда диковатый великан чист и ухожен, впервые от него не прет за версту потом, как от старого коня, даже одет в чистую рубашку. Длинный клок золотых с проседью волос красиво заброшен за ухо, в мочке блестит серьга, которой раньше не было.

Маленькая женщина без страха обхватила его тонкими как плети лозы руками, а так как Бугай широк, то прижиматься ей пришлось к его спине всем телом и даже щекой.

Странная мысль пришла Русу. Даже не в голову, а в сердце. Там защемило, откликаясь.

– Бугай, – сказал он негромко, – только тебя в поединке не будет.

Бугай не успел ни удивиться, ни обидеться, его мысли всегда двигались со скоростью мельничных жерновов, но Рус видел, как встрепенулась женщина, с какой отчаянной надеждой посмотрела на него, как заискрились черные глаза на исхудавшем личике.

– Чего? – прогудел Бугай недоумевающе.

– Ты остался последним из моей родни, – ответил Рус с усилием, но постепенно ощутил, что говорит, возможно, как раз нужное. – Ты да Заринка… Но она девчонка. Ты же силен и могуч. Тебя любят. Если со мной что станется… тебе вести племя.

Бугай ахнул:

– Ты что? Как это вести? Разве не сотрем здесь все в пыль и не заберем земли?

– Бугай, – сказал Рус настойчиво. – Мне выпало быть вождем. Я должен смотреть вперед. И должен предусматривать все. Вдруг иудеи каким-то чудом, колдовством или нечестными приемами выиграют бой? Народ-то подлый, сам видишь. Но слово дано, мы вынуждены будем уйти. Мы-то честные! Но меня уже не будет. Кто-то должен повести остатки нашего народа. Тебе выпадет это трудное дело! Или боишься труда? Предпочел бы красиво погибнуть с мечом в руке?

По лицу Бугая было видно, что он так и предпочел бы, но уже женщина торопливо и взахлеб что-то лопотала ему прямо в ухо, а когда он морщился и пытался высвободиться, хватала обеими тонкими как хворостинки ручками его огромную, как валун, голову, поворачивала к себе ухом и лопотала, убеждала, верещала, как белка, у которой среди зимы выгребают все орехи из дупла, и ей остается только с горя сунуть мордочку в рогульку дерева и повиснуть…

Рус кивнул ей одобрительно, Бугай отпихивался локтем, а Рус переступил черту, отделяющую боевое поле от зрителей. Душу стиснули непонятная горечь и едкая печаль.

С той стороны поля шел, тяжело опираясь на посох, Соломон. Был он в своей всегдашней черной шляпе, в черной одежде и как никогда походил на ворона, разве что прилетевшего на поле брани слишком рано.

Солнце светило ему в спину, Рус видел только темный силуэт, а по краям искрилось оранжевое пламя, словно чужой волхв уже горел в преисподней.

Рус вышел навстречу, замедлил шаг, чтобы встретиться как раз посреди квадрата. Там, обозначая середку поля, торчал крепко вбитый в землю кол. Даже не кол, тот в горячке боя могут нечаянно вывернуть, а настоящий столб, любовно затесанный кверху так, что можно уколоться. Соломон дышал тяжело, его шатало, и Рус не удержался от упрека:

– Не мог на тележке? Или кобыла сдохла?

Соломон взглянул в упор красными глазами, где сосудики полопались почти все:

– Жива. Мне не дали в тележке… Сказали, что скифы взбесятся.

– С чего бы? – не понял Рус.

– Скажут, оскорбление. Поле только для людей, здесь прольется кровь.

Рус отмахнулся:

– Дурачье. Конь – тоже человек. Где ваши люди? Мы готовы.

Соломон с трудом оглянулся:

– Сейчас, сейчас выйдут. Там срочно меняют людей. Военачальник погиб… ну, когда его дочь убежала с одним из твоих отважных воинов. Там все переставляют… Я пришел, чтобы подтвердить, что все условия клянемся соблюдать. А у вас… ничего не изменилось?

Рус сказал громко:

– Мы бьемся за эти земли. Они достанутся победителю. Для этого надо лишь голову врага насадить на этот кол. Сражаемся сто на сто человек… моих можешь пересчитать прямо сейчас. Тот, кто переступит черту из этого поля, – считается убитым. Если же из зрителей прибежит на помощь хоть один иудей – то иудеи теряют эти земли сразу. Еще до окончания боя… Если же кто-то из моих людей не вытерпит за чертой и бросится в бой – мы сегодня же садимся на коней и уезжаем дальше на север.

За чертой поля закричали, в воздух поднялся лес рук. У многих в кулаках блестели мечи, топоры, ножи.

Соломон наклонил голову:

– Да будет так.

– Клятва скреплена?

– Мы обязуемся выполнить все, – сказал Соломон мертвым голосом. Он пошатнулся, но Рус поддерживать не стал. – Мы все выполним… но выполните и вы.

– Да будет мне порукой Перун, – сказал Рус громовым голосом. – Да уничтожит он меня и весь род мой, ежели я нарушу договор! Или если кто из моих людей поведет себя недостойно. Да не будет у нас потомства!

Страшные слова прогремели над полем, пригнули головы русов у черты поля. Мертвая тишина нависла над всеми, никто не смел шелохнуться. Клятва страшна, ибо нарушить ее легко, а наказание самое страшное, какое только можно измыслить.

Оставить род без потомства!

Рус повернулся, взмахнул рукой. Буська гордо проехал на коне, на поясе у него был окованный серебром рог Баюна. По взмаху Руса он торопливо сорвал рог и поднес к губам.

Хриплый могучий звук разнесся над полем, будоража сердца и заставляя кровь быстрее струиться по жилам. Буська поднес рог к губам второй раз, и от боевого рева кровь начала вскипать, а руки сами дергались, нащупывая рукояти мечей, топоров, ножей.

Буська третий раз вскинул рог, и под его призыв скифы нестройной толпой двинулись на ратное поле. Легко перепрыгивали камни, на поле выходили вразвалку, посмеиваясь. Солнце медленно поднималось по чистому синему небу, воздух был холодный, прозрачный, чистый как родниковая вода. Даже утоптанная множеством ног трава упрямо зеленела, но вбитые в землю стебли уже почернели под ударами ночных морозов.

Скупые лучи заиграли на могучих голых плечах и руках русов. Они подошли ближе, и Рус ощутил справа и слева горячее дыхание. Мужчины с удовольствием вдыхали чистый воздух, глаза блестели у каждого, сердце начинало стучать чаще в предвкушении грозного веселья мужчин: яростной схватки, лязга металла, криков ярости и страха и самого сладострастного чувства, когда твой боевой топор врубается в плоть врага, разбрызгивает теплую кровь!

Со стороны иудеев донесся одинокий крик. Взвился и утонул, как лягушка в болоте, но следом пошел ропот, головы иудеев поворачивались в одном направлении. С их стороны кричали громче и громче. Наконец и Соломон услышал, растерянно оглянулся.

Рус видел, как покрасневшие глаза старого волхва стали широкими, как блюдца. Он ахнул, потер кулаками глаза, те в самом деле слезились, будто смотрел на солнце, снова уставился неверящими глазами. Нижняя челюсть отвисла.

Рус сказал нетерпеливо:

– Что-то не так?

Соломон сглотнул невидимый ком. Голос его стал еще более сиплым и простуженным:

– Наши протестуют. Честно надо, честно!

Рус ощутил, как горячая кровь бросилась в лицо. Пальцы непроизвольно сжались на рукояти меча, словно это было горло ненавистного иудея. Страшным голосом спросил:

– Меня подозревают в нечестности?

Соломон повернулся уже с готовым ответом. Отступил на шаг, повел головой по сторонам, словно ища норку, куда бы спрятаться.

– Доблестный вождь… возможно, ты сам этого не знал.

– Чего?

– Наши наблюдатели требуют убрать из твоего отряда… женщину.

Рус проследил за его взглядом, медленно повернулся. Моряна-богатырка стояла в переднем ряду. В ее руках был ее огромный топор, о котором ходили легенды. Лицо ее было суровым и решительным. Только она осталась в безрукавке, правда – с расшнурованными краями, живот ее был плоским и с проступающими валиками мускулов. Правда, укрытыми сверху тонким слоем того, что Моряна упорно отказывалась признавать женским жирком. Ее голые плечи вызывающе блестели под скупым солнцем. Портки так же, как у всех, поблескивали потертой кожей. На широком поясе висели два ножа, голые ноги были в сапогах на толстой подошве.

– Моряну? – удивился Рус. – Вы боитесь ее больше, чем мужчин?.. Впрочем, это не зря.

Соломон уже совладал с собой, сказал угрюмо:

– Это против правил.

– Почему?

– Она женщина.

– Она воин, – возразил Рус. – Это у вас женщины – тупые овцы. Сидят и ждут, когда их возьмут замуж. А наши женщины могут все, что и мужчины. Иногда и больше.

Соломон покачал головой:

– Да, но вам сражаться с нашими. А воины нашего народа не смогут поднять меч на женщину.

– Вера такая? – не понял Рус.

– Не то чтобы вера… убивали и женщин, и детей, и коз, рубили сады, но мы за эти годы растеряли нашу древнюю жажду крови. Теперь нам будет трудно всадить копье в женщину, ударить ее топором…

Рус раскрыл уже рот, чтобы возразить, так им и надо, он не обязан подлаживаться под противников, но увидел их лица, оглянулся на своих, рассердился. Не для простой победы в бою живет человек, а для победы чести. Если иудеи страшатся драться с людьми, среди которых женщина, он уберет эту женщину. Только бы не сказали, что он воспользовался хоть каким-то преимуществом!

– Моряна, – позвал он. – Тебе придется отложить топор.

Она насторожилась:

– Что стряслось?

– Наши противники страшатся тебя. Ты для них вроде грозовой тучи, что развеет всех молниями. Они не соглашаются на схватку за земли. Прошу тебя, выйди за края поля.

Ее лицо вспыхнуло, пошло красными пятнами. Губы стали тонкими, а рот стал похож на железный капкан на зверя.

– Я должна сидеть и смотреть?

Он развел руками:

– Тебя боятся больше, чем меня! И даже больше, чем всех нас. Подозревают, что ты – сама богиня Табити.

Дружинники зашумели, с хохотом и шуточками вытолкали Моряну, даже проводили за очерченный край, где вчера для верности выложили ряд крупных белых камней. Народ расступился, Моряну трогали, что-то говорили, утешали, она зло стряхивала участливые руки.

Разбросав толпу, через камни прыгнул на боевое поле, прежде чем кто успел опомниться, ликующий Твердая Рука. В глазах была мольба и угроза, но Рус только кивнул:

– Быстро соображаешь.

За чертой раздались возмущенные вопли. Несколько дюжих мужчин потрясали оружием, запоздало бросились вдогонку. Твердая Рука повернулся, показал им фигу:

– Раньше надо было чесаться!

– Ладно, – сказал Рус сурово, – но чтоб дрался не хуже Моряны!

Глава 11.

Голоса умолкли, потом на стороне иудеев пронесся ликующий вопль. Все головы разом повернулись, как подсолнухи за солнцем, в сторону Нового Иерусалима.

Темные ворота отворились во всю ширь. Оттуда выступила монолитная масса, и дыхание Руса на миг остановилось, он не понял, что там движется, а потом из глубин живота поднялся нервный смешок, он ощутил дрожь в теле, понял, что хихикает. Рядом ржали, как большие сытые кони, дружинники, все громче и раскатистее, закидывая к небу лица. Ерш присел на корточки, весь кисло-сладкий от смеха, расплылся как кисель, знаками умолял пощадить, не давать лопнуть от хохота.

Иудеи вышли с огромными квадратными щитами. Настолько несоразмерными малому росту защитников, что уже все русы взревывали от хохота, по мере того как воины противника выдвигались из ворот. Все в металлических шапках, сапогах с металлическими пластинами, что должны якобы оберегать ноги, но в таких не набегаешься. Только одежду и оружие рассмотреть не удавалось: огромные щиты загораживали даже ноги выше колена. А уже за линией щитов вздымался лес копий. Все непомерно длинные, в два-три человеческих роста, одинаковые по длине, с блестящим металлом на кончиках, но и копья вызвали у русов такой приступ смеха, что вслед за смешливым Ершом без сил приседали на корточки, слезы текли из глаз, лица растекались, как ягодные кисели на широких блюдах.

– Во, богатыри! – всхлипывал Твердая Рука. – Копья-то, копья!.. Втроем будут держаться!

– А щиты? – хохотал рядом Ерш. – Два составить, уже можно жить как в шалаше всей семьей!

– Да как же с ними воевать? – ужасался третий. – Я грибы и ягоды рву только заметные, а ежели под лопухом спрячется – как пить дать прозеваю! А ихние щиты побольше лопухов!

– Да и покрепче, – добавил четвертый с преувеличенным почтением. – Может быть, крепче.

– Тогда и копья прочнее соломинок?

– Га-га-га!.. Корову бы сюда! Копья бы поела, а то и щиты заместо лопухов!

– Ну, лопухами подтираться и сами умеем!

Рус всматривался в отряд иудеев со смешанным чувством. Брезгливая жалость странно смешивалась с чем-то похожим на уважение: все-таки борются, вон какой квадрат составили. Если бы шли против таких же мелкокостных растяп, то могли бы и одолеть, но против гигантов скифов у них нет надежды. И за копья их самих повыдергивают из строя, и стену из щитов повалят, как быки валят плетень для гусей.

Иудеи, выравнивая квадрат, как овцы жались друг к другу, шли тесно, мешая друг другу размахнуться. Так и вступили с той стороны боевого поля. Рус рассмотрел, что три ряда идут со щитами, а четвертый и пятый держат длинные копья, подняв их остриями вверх, бесполезно угрожая синему небу. А следующие ряды так и вовсе не то с топорами, не то с мечами, а за плечами у них всех вроде мешков, не разглядеть…

Поигрывая мускулами, скифы неспешно двинулись навстречу, чтобы сойтись где-то в середине поля. За грядой белых камней справа слышались веселые вопли русов, задорно кричали женщины, подбадривая своих и насмехаясь над противниками, а на той стороне, где за черной молчаливой стеной застыли родственники иудеев, было гробовое молчание. Одетые в черное, они напоминали стаю ворон.

– Чуют, – сказал кто-то со смешком, Рус узнал голос Ерша. – Будет сегодня у них плач и стон…

– Ничё, – сказал другой грубовато, – мы их утешим!

– Га-га-га!

– Го-го-го!

– Глянь, как жмутся друг к дружке! Не хотят умирать, заразы. Прямо топчут один другого…

– Как же они собирались драться в такой тесноте?

Они сближались, скифы двигались вразвалку, похохатывая. Рус видел, как над головами третьего ряда иудеев взвились голые смуглые руки. Они раскручивали широкие ремни, и у него от недоброго предчувствия дрогнуло сердце.

– Закрыться щитами! – крикнул он.

Рядом Сова удивленно повернул голову. Брови на смеющемся лице воеводы поползли вверх.

– Чего?

– Где твоя осторожность… – начал Рус, но дальше слова потонули в зловещем свисте.

Теперь и Сова поспешно повернулся в сторону иудеев. Рус увидел, как воздух зарябил темными точками, и тут же рядом и дальше послышались глухие удары, крики боли, ярости и безмерного удивления.

Сова выругался, топор его выпал из ослабевшей руки. Плечо окрасилось кровью. Рус успел увидеть отпрыгнувший камень размером с кулак. По всему отряду скифов вскрикивали, бранились, сыпали проклятиями.

Он услышал треск, одновременно щит в его руке едва не вырвало вместе с плечом. В предплечье стегнуло болью. Верхний край щита отлетел, а булыжник, изменив дугу, отскочил вверх, едва не разбив Русу лоб. Он присел от неожиданности, и тут же сзади хряснуло. Рус похолодел, узнав звук разбиваемых костей, ему на спину и голову брызнуло теплым. Еще два сильных удара в щит потрясли так, что рука занемела по локоть.

Неровная стена щитов, зияющая дырами и прорехами, внезапно двинулась чересчур резво, прямо на них, и Рус не поверил глазам: иудеи перешли на бег. Они первыми бросились в сечу навстречу смерти!

– Руби! – взревел он и отшвырнул щит.

Сзади не было ответного рева. Он оглянулся, кровь застыла в жилах. Из его сотни бойцов не меньше двадцати опустилось на землю, оглушенные камнями или раненые, а другие злобно и растерянно кричали, утирали кровь, пробовали поднять упавших товарищей.

К нему поспешно подбежали и встали рядом Сова, Твердая Рука, Ерш, Громовой Камень. Но вперед не бросились, все еще бледные, ошарашенные, а стена огромных щитов надвигалась теперь бегом. Между двумя отрядами оставалось не больше сорока шагов, когда иудеи выравнялись, пошли тесным строем, прижимаясь плечами, так что никому из них не размахнуться для молодецкого удара, но когда на плечи передних сзади опустились длинные копья, Рус с внезапным страхом понял и свою ошибку: зря отбросил щит, только сейчас оценил пугающую умелость противника.

– Отступать! – крикнул он поспешно.

– Княже! – воскликнул Ерш негодующе.

– Здесь не выстоять!

– Да на меня из вирия плевать будут!.. Ты не знаешь моего деда! Еще и побьет, когда встретимся!

Рус попятился, воины заколебались, но Ерш упрямо остался, и еще шестеро его ближайших друзей встали с ним рядом. Рус взмахом руки велел отряду отступить, надо сообразить, что делать, супротив такой щетины копий голой грудью лезть глупо, сам пятился, а иудеи перешли на мелкий бег, острия копий колыхались, но все время были на уровне голых животов русов.

Он видел, как передний ряд соприкоснулся с шестерыми русами. Ерш взревел, выкрикнул клич и занес над головой богатырский топор. Три длинных копья быстро и смертельно точно ударили ему в грудь и живот. Топор выскользнул из поднятых к небу рук. Глухо стукнуло, это топор ударил веселого богатыря обухом в темя, но Ерш уже был мертв и медленно валился вперед, пригибая копья.

Точно так же острые длинные копья ударили в пятерых оставшихся. Только молодой и быстрый воин по имени Горностай успел широким взмахом срубить наконечники копий, но ударили и его под ребра, он вскричал и повернулся в ту сторону, похожий на рассерженного медведя в стае псов, тут же ударили в спину, и, что позорнее всего, торопливо пошли дальше, оставив раненых добивать задним.

Сова орал, сорвал голос, криком и руганью понуждал русов пятиться, оставляя раненых и убитых, но голос воеводы был растерянный, дрожащий, и Рус с ужасом понимал, что вот прямо сейчас не удается ничего придумать, чтобы проломить или хотя бы остановить эту стену из щитов и смертоносных копий!

Моряна орала, топала ногами. Жилы на шее страшно вздулись. Не замечая того, она все приближалась к черте, наконец поставила правую ногу на серый, отполированный ветрами валун. Все ее могучее тело напряглось, мышцы дергались, она уже была мыслями и чувствами там, на поле, уклонялась от стрел, бросалась на ненавистного врага и рубила, крушила, ее страшная секира разбрызгивала кровь, как будто она, всесокрушающая Моряна, била палкой по воде…

Корнило коротко переговорил с воинами за пределами поля, и пятеро крепких мужей, могучих как дубы, но кто хром, кто слеп на один глаз, для поединка не годны, торопливо приблизились к Моряне с боков и сзади. Она неотрывно смотрела на поле боя, сжимала кулаки, душа ее выпрыгивала и уже дралась на поле, показывая всем, как надо, как должно.

Крепкая петля захлестнулась на ее горле. Она тут же, не растерявшись ни на миг, задержала дыхание, молниеносно ухватилась за веревку, напряглась, пытаясь удержать удавку… но их не зря было пятеро. Тут же другую веревку набросили на руки, она чувствовала, как больно захлестнули петлями и ноги, чужие наглые руки сорвали пояс с ножами.

Она дралась, лягалась, хрипела от удушения, но ее подтащили к столбу в двух шагах от края поля, привязали крепко-накрепко. Рот не заткнули, она вскрикнула, призвав небо на головы предателей, но с нею оставили только мальчишку, и она зарыдала в бессилии:

– Предатели… Одни предатели!

Мальчишка сказал испуганно:

– Сам Рус велел!

Слезы катились по ее лицу, губы дергались, кривились, она старалась и не могла совладать с мокрым лицом, что кривилось в жутких гримасах.

– Они гибнут!

– Но еще жива честь, – донесся издали горький голос Корнилы. – Пока еще жива…

– Это честь? – выкрикнула она яростно. – Их уничтожают, как линялых гусей! Это позор нашему оружию!

– А преступить черту… Как зовут преступивших черту?

Рус второй раз услышал недобрый свист. Он поспешно подхватил с земли чей-то щит, едва успел выставить чуть сверху и перед собой. Треск, руку рвануло, щит сразу потяжелел. Проломив доски в самой середине, булыжник застрял в прокладке из бычьей кожи. Закругленные края блестели, оцарапавшись о доски с медными бляхами, и Рус передернул плечами, представив, как бы этот камень торчал из его разбитого черепа.

Со всех сторон раздавались крики, ругань. На этот раз на землю опустилось бойцов меньше, но все равно многие были без щитов, да и щиты укрыли далеко не всех.

Подбежал Сова, кровь текла по плечу, капала с разорванного уха.

– Они перебьют нас как муравьев!

– Сколько наших ранено?

Сова зло оскалил зубы:

– Ранено? Треть уже убиты!

Он кивнул на наступающих, и Рус ощутил, как на плечи обрушилась снежная лавина. Раненых и оглушенных русов не успели поднять с земли, а иудеи, наступая почти бегом, добивали их как скот, переступали и шли дальше.

В третий раз он услышал свист летящих камней. Сова закричал бешено:

– Они перебьют нас издали, не потеряв и человека!

А сбоку вскрикнул в страхе Твердая Рука:

– Откуда у них столько камней?

Только третий раз, подумал Рус смятенно. У них могут быть полные сумки. Недаром же задний ряд тащит за спинами мешки. Уже треть русов корчится на земле, а сколько еще лягут…

– Стоять! – закричал он, чувствуя себя униженным и опозоренным. – Стоять!.. За други своя!

– Не отдавать раненых! – закричал и Сова.

Они встали над сбитыми на землю, оглушенными и покалеченными. Топоры в их руках блистали грозно, и сами русы были велики и грозны своей мощью. Раненые с трудом поднимались за их спинами, ковыляли в сторону, оглядывались по сторонам, отряхивали кровь с глаз, снова подбирали оружие.

Щетина длинных копий надвинулась, и Русу свои воины уже не показались грозными великанами. Их руки, даже удлиненные топорами, оказались намного короче копий. Били ими из второго и даже третьего ряда, а передние иудеи лишь держали перед собой щиты и подставляли плечи для длинных копий. Едва русы делали движение броситься на них, те тут же опускали край щита оземь, прятались за ними, как черепахи за панцирем, а задние ловко и умело тыкали острыми концами в голое тело великанов русов.

Рус отбросил уже третий щит, расколотый копьем, топором срубил три наконечника копий, но из задних рядов с готовностью выдвигались еще, такие же смертоносные. Иудеи наступали, напирали, выдавливали русов, и те под ударами копий в голые тела, даже не прикрытые безрукавками, отступали, пятная землю своей кровью.

Раненые, оглушенные, ослабевшие от потери крови, пытались подняться и падали под ударами топоров, которыми добивали русов уже в третьем ряду. Рус оглянулся и похолодел от ужаса: едва ли половина его людей оставалась на ногах, но и те отступали шаг за шагом, угрюмые и уже потерявшие боевой задор, обагренные кровью. А у иудеев не потеряно ни одного человека!

Внезапно гул голосов прорвался в сознание. Краем глаза увидел лица людей за близкой чертой белых камней, это были женщины и дети русов. Они стояли всего в десятке шагов, но воины уже отступали к ним, пятились под ударами! На лицах женщин был ужас.

– Стоять! – закричал он. – Лучше смерть!.. Стоять!

И Сова вскрикнул во весь голос:

– Нас вытесняют с поля!

В грохоте ударов металла по металлу, криков ярости и боли его вопль если и был услышан, то сделать уже ничего не могли. Неуязвимая стена медленно и упорно выдавливала металлической щетиной отважных воинов с поля боя. Вот уже один, отступая, наступил на линию, другой перешагнул, отбиваясь топором и обломком щита, их тут же подхватили под руки и оттащили, еще непонимающих, но тут стало не до вылавливания одиночек, ибо один за другим воины переступали, пятясь, линию, которую клялись переступить только мертвыми.

– За мной! – заорал Рус. – Мы должны прорваться!

Он бросился вправо, увлекая за собой Сову. Им пытались преградить путь копьями, но Рус остервенело рубил толстые древки, стоял сухой треск, даже дважды достал чьи-то руки, наконец вырвался вдоль самой линии, забежал сбоку, а затем и вовсе отбежал от линии подальше. Его трясло от ужаса, могли вот так выдавить за черту, а это позор – хуже гибели.

Часть русов, поняв, что их уже вытесняют за линию поля, остановились и дрались отчаянно и мужественно. Другие бросились за Русом, их почти не задерживали, добивали прижатых к позорной черте.

Когда пал последний рус, отряд начал медленно поворачиваться в обратную сторону. Рус, хрипло дыша, поспешно оглядел остатки своего отряда.

Всего двенадцать! За линию оттеснили примерно столько же, так что погибло семьдесят-восемьдесят человек, а пал ли хоть один иудей?

Рус смотрел на могучий отряд иудеев налитыми кровью глазами. Ярость берсерка начала закипать в душе, он дышал хрипло, чувствовал, как разум начинает мутиться.

– Мы опозорены, – прохрипел он. – Теперь ничто не смоет с нас позор!

– Мы умрем, – сказал Сова рядом. Он был бледен, щека дергалась. – И кровь наша смоет наш стыд…

– Смотря как умрем, – бросил с другого конца Твердая Рука.

Рус шагнул к иудейскому отряду и понял, что опоздал. Те уже перестроили ряды, теперь длинные копья смотрели в их сторону. В передних рядах стояли воины с квадратными щитами. Пращники не метали камни: то ли кончились, то ли русы были уже не страшны. Но скорее всего русы стояли чересчур близко. Иудеи, как понимал теперь Рус в бессильной ярости, не сделают ни одного неосторожного шага. И даже палец не оцарапают, если могут обойтись без царапины.

Иудеи, закрывшись щитами, ставили ногу как один человек. На русов давила стена щитов, ровная и непробиваемая. Ему показалось, что квадратные щиты, соприкасаясь краями, даже сцепляются, чтобы держать единую линию. Иудеи давили, теснили, наступали, но ни один не вырвался вперед, как ни один и не отступил.

Рус увидел прямо перед собой блестящие черные глаза в узкой щели над краем щита и под железным краем шлема. Глаза блестели черным, как у Ис, в них была ненависть. Он содрогнулся при мысли, что однажды может увидеть такое же и в ее глазах.

На миг ему показалось, что, если поднырнуть под копье, а второе ухватить рукой и поднять кверху, он сможет навалиться на этого иудея и вдавить его вовнутрь их отряда… Но тогда хоть правый, хоть левый иудей просто всадят ему короткий меч в незащищенный бок… даже понятно, что всадит иудей справа в левый бок, прямо в сердце: наверняка это испробовали на учениях… он сам им дал целых десять дней!..

А если ухватить за копье и с силой дернуть на себя? Удастся выдернуть заднего копейщика вместе с передним щитоносцем. Опять не получится, брешь тут же затянется, как вода в омуте: вперед ступит щитоносец из второго ряда, а его, упавшего навзничь, тут же добьют в живот и грудь наступающие…

Он отступал шаг за шагом, с ужасом подумал, что стряслось бы, не выровняй они с иудеями тогда все поле, не убери коряги и камни. Тогда либо падали бы навзничь, подставляя голые животы этим страшным длинным копьям с широкими наконечниками, похожими на длинные ножи, либо вынуждены были бы поворачиваться спиной к этим же копьям. Иудеи отчаянно ждут этого мига, добиваются его, ибо тогда начнется уже не бой, а бойня…

Уже бойня, подумал он с отчаянием. Расплата за десять дней пьянки. За то, что разрешили им сновать по всему стану, вызнавая наше вооружение, наши воинские обычаи, привычки. За то, что сами даже не подумали узнать, как и чем будут воевать иудеи!

Сквозь завесу соленого пота, выедающего глаза, он увидел, как набросили веревки на беснующегося Бугая, свалили, стоптали, били по голове дубинами и вязали накрепко. В трех шагах от бугая Моряна в отчаянии раскачивает столб. Даже отсюда Рус видел, как блестит ее лицо, то ли от усилий, то ли от слез, хотя никто ранее не видел, чтобы богатырка плакала. Приставленный к ней мальчишка в страхе привел двух мужей, но те, вместо того чтобы смотреть за Моряной, не отрывали глаз от поля и не замечали, что путы богатырь-девицы слабеют.

Он видел, как Моряна высвободила руку. Красную, видно, содрала всю кожу. Хотел крикнуть, чтобы не смела, но в пересохшем горле был только сип. Сквозь красную завесу в глазах с трудом различил приближающиеся фигуры.

Стену из щитов.

Глава 12.

Иудейский отряд надвигался ровно и уверенно. Рус слышал, как за стеной щитов, нарушив молчание, переговариваются быстро и возбужденно. Копья все так же лежали на плечах передних, а острые концы, с которых обильно капала кровь, смотрели в русов. Двигались иудеи быстрее и слаженнее, чем в начале схватки. Они обретали присутствие духа и умение прямо на глазах.

Рус перевел взгляд с иудеев на своих людей и впервые понял, что у иудеев целое войско, а у него – горстка растерянных и упавших духом людей, половина из которых уже ранена. Отчаяние нахлынуло с такой силой, что боль взорвала что-то в груди. Он внезапно ощутил освобождение: он уже не князь, ибо не может быть князем тот, кто так позорно привел русов к страшному разгрому, а он свободен… свободен умереть. То ли смывая позор, то ли просто уйти от укоряющих глаз русов, что остались за чертой и которых он теперь обрек на гибель.

– Мы не будем ждать, – крикнул он звучным, как боевая труба, голосом, – когда они придут и зарежут нас как баранов! Вперед!

Они все ощутили в нем перемену. Рус видел, как их плечи расправились, как в потухших глазах вспыхнули звезды. Уже нельзя ничего придумать, поздно. Но можно умереть, как и жили, красиво.

– Вперед! – крикнул Сова.

– Убивай!!! – закричал страшно Твердая Рука. Самый быстроногий из русов, он побежал на стену, а когда был в трех шагах от смертоносной щетины, внезапно отшвырнул топор и щит, с силой оттолкнулся от земли и прыгнул поверх копий, красиво раскинув руки, будто взлетел. Из задних рядов навстречу вскинулись копья. Массивное тело напоролось на тонкие жала, все услышали треск распарываемой плоти. Твердая Рука захохотал, раскинул руки и ухватил еще копья рядом, подтянул к себе, сразу сломал, ухватил еще два, в то время как железные острия вышли у него из спины, одно из-под лопатки, другое в пояснице.

Рус ощутил, что и он несется на стену щитов и копий с диким криком, в священном безумии богов. Его обогнали быстроногие Бусель и Черновил, прыгнули вслед за Твердой Рукой, один правее, а другой левее, повисли на копьях, хватая их голыми руками и нагибая к земле, в то время как в них спешно втыкали ножи и били топорами, но в стене из щитов и копий на миг возникла широкая брешь. Рус прыгнул уже на чьи-то головы, руки были на древках длинных копий. Красная пелена ярости застилала глаза, он слышал только шум крови, все тело сотрясала чудовищная мощь, и он радостно отдался ей, руки со скоростью молнии повергали наземь этих смуглолицых врагов, железо скрежетало на панцирях, металлических шапках, и всякий раз фонтанами брызгала кровь, он рубил, рассекал, сносил головы, разваливал людей от плеча до пояса, везде был крик, треск, лязг, отчаянные стоны умирающих.

Громовой Камень звериным чутьем уловил, что еще шаг назад, и нога опустится за чертой боевого поля. И никто не обвинит в трусости, все видят и понимают, но он сам будет чувствовать себя трусом, убежавшим, дабы спасти шкуру!

Рядом опустились на землю, пронзенные копьями, два брата. Оба успели взять с собой лишь по одному противнику. Отчаяние и стыд удесятерили силы, он подхватил меч брата, вскрикнул так страшно, что в горле лопнули сосуды, ощутил соленую кровь, прыгнул почти на высоту человеческого роста и обрушился всем весом на головы и плечи, спрятанные под широкими щитами. Они рухнули под ним, и он захохотал дико и весело, уже чувствуя, что умрет с честью, а гибель братьев будет отомщена страшно.

Два гремящих меча заблистали вокруг него, как серебристая паутина вокруг смертоносного паука. Он слышал непрерывный хряск разрубаемых костей, живой плоти, слышал крики страха и боли, вопли ужаса, а он смеялся освобожденно, рубил и рубил, бросался из стороны в сторону, уже разбил весь отряд, никто не осмеливался напасть на огромного, забрызганного их кровью осатаневшего варвара, он сам бросался на них и повергал на землю мертвыми, они все только мясо для его двух мечей, он волк в овечьем стаде, который спешит зарезать как можно больше, он хохотал громче, пена потекла изо рта, силы все прибывали, он двигался так, что сам не видел своих рук, его собственное поле все расширялось, эти двуногие овцы отступали трусливо, пытались дрожащими руками вскидывать щиты, но он повергал их наземь вместе с обломками щитов.

Он остановился смахнуть пелену крови с глаз, затем вскинул обе мощные длани к небу, выкрикнул яростно:

– Перун!.. Тебе в жертву!

Он содрогнулся как высокое дерево: камень из пращи со страшной силой ударил сбоку в голову. Крик замер на губах, но он все еще стоял ровно и красиво, вздымая могучие руки к небу, кровь стекала по широким лезвиям мечей, лицо было яростно и прекрасно, как у древнего бога. Потом он качнулся вперед и упал во весь рост, не подогнув коленей. Земля вздрогнула, во все стороны брызнула густая кровь, натекшая в выбитые ногами ямы, и его кровь смешалась с кровью убитых им иудеев.

В какой-то миг Рус услышал яростный вопль:

– Осторожнее, князь! Не бей своих!

В глазах чуть очистилось, он увидел могучую фигуру человека, что дрался всего с тремя противниками, и только по крику узнал под личиной из крови, пыли и грязи Сову. Сова рубился яростно, но умело, с ним спина к спине дрались двое, что явились из каменоломен. Против них тоже было с полдюжины врагов, всех троих выручало умение и взаимовыручка, в то время как он, князь, дрался как мальчишка, как обезумевший, и его до времени спасала только удача и его скорость.

– Держись, – крикнул Рус, он быстро трезвел, но ярость не остыла, он чувствовал звериную мощь, грудь изнутри разламывало раскаленное, как поковка в горне, сердце. – На нас глядят!

Он сделал шаг назад, и тут же его с боков прикрыли двое воинов. Они, как только сейчас понял Рус, все время держались с ним, ловили каждое желание. А Рус быстро огляделся, и сердце едва не выпрыгнуло.

Иудеев осталось меньше трети! Это уже был не отряд, мощный и неуязвимый, а дрались группки по пятеро-восьмеро. Длинные копья в беспорядке лежали на земле, о них спотыкались, но никто не пытался поднять: время копий и пращей кончилось, резались мечами.

И подскочив от ликования, сердце рухнуло в бездонную ледяную пропасть. Иудеев осталось меньше трети, но скифов не осталось вовсе. Только на дальнем краю добивали целой толпой двух раненых, еще кто-то в одиночку отбивался от дюжины врагов, да он, Рус, на миг получил возможность ухватить глоток воздуха, пока двое молодых парней приняли удар…

Один зашатался, кровь текла по голове и плечу, второй дрался только левой, правая бессильно повисла, срубленная начисто по локоть… И Рус ощутил, как снова с небес в его тело вошла звериная ярость богов, тело стало как из лучшего небесного железа, а силы удесятерились.

С нечеловеческим криком он подхватил на лету выпавший из руки смертельно раненного парня меч, оскалил зубы, захохотал по-волчьи и прыгнул навстречу множеству врагов.

Сова, уже израненный, опустился на колено, так сразил еще двоих. Попробовал подняться, но сразу в затылок ударили тяжелым. Он рухнул вниз лицом, изо рта плеснула кровь. Странно, сознание не померкло, хотя в голове стоял грохот, кровь заливала глаза. Грудь вздымалась тяжело, с хрипами, всякий раз больно кололо в боку. Там была широкая рана, разрубленное ребро высунулось красным концом наружу. Когда он задевал локтем, по телу стегала такая дикая боль, что кусал губы. Врагов осталось около трех десятков, и он знал, что уже умирает. Боги не берут в вирий как тех, кто сражался плохо, так и тех, кто сражается не до последнего дыхания. Но он сражался до конца, и боги видели, как много пало от его руки. И он может теперь умереть с честью…

Он оглянулся на лязг и грохот. В двух десятках шагов будто ревущий смерч разбросал группу чужих воинов. Там были лязг, крики, звон и треск разбиваемых щитов. Трое смуглых разом упали навзничь, через них прыгнул ревущий, как раненый медведь, молодой гигант с золотым чубом. Красный от крови, хлещущей из ран, он набросился на отступающих, хотя их было с десяток, бешено рубил двумя мечами, себя не берег, спину не защищал, рвался вперед, и Сова ясно видел, что юный князь русов жаждет умереть, продвигаясь вперед, нанося удары, пока жизнь не истечет из его тела вместе с горячей кровью.

Он не должен умереть раньше меня, ужалило злое чувство прямо в сердце. Он, который спас меня… Да что меня, спас тех, кто пошел за мной. Я все еще в долгу. Все еще… Он чувствовал, как пальцы уже стиснулись на рукояти топора, скользкой от крови. Попробовал напрячь мышцы, но от боли в глазах стало как в беззвездную ночь. Надо драться, когда тело будет таким, как сейчас у него бок, когда кровь зальет глаза, когда острая боль затмит белый свет, но его руки, зубы, когти должны убивать и убивать. До последней капли крови. До последнего вздоха.

Под яростным натиском Руса иудеи подались, но сразу четверо начали заходить со спины. Если Рус и заметил их, то все равно рубил и рубил впереди, весь залитый потом и кровью, явно жаждет умереть с мечом в руке, ибо мертвые сраму не имут, а живому еще предстоит взглянуть в глаза своему народу…

Сова прохрипел:

– Слава!

Нечеловеческим усилием он воздел себя на ноги. Да, не удалось ему свершить то, о чем мечтал втайне. Стать при молодом князе советником, наставником его детей, учить их воинской премудрости, знанию других стран и народов, охранять самого князя – больно молод, такого беречь надо еще долго, пока не взматереет по-настоящему, ему-то видно, что князь хоть и повзрослел быстро, но внутри нежен, как ребенок…

Тело свое не чувствовал, оно стало деревянным, и он так же деревянно двинулся к схватке, видел сквозь залитые кровью глаза то небо, то землю, но чужие спины приближались, и в какой-то миг его меч заученно пошел вниз, быстро и смертоносно, на миг с чмоканьем завяз в еще живом теле. Сова заставил себя превозмочь слабость и выдернул меч, нанес другой удар, отразил, ударил снова, руки будто сами бросали тяжелое лезвие, он шагал, рубил, смутно чувствовал, как в плечо с силой вонзилось копье, но заметил лишь потому, что мешало взмахам меча, потом в раненый бок вонзилось еще одно раскаленное, как в горне, он чувствовал, когда острое железо пробило горячее сердце, как внутри лопнуло, а кровь брызнула освобожденно, но и тогда успел сразить еще одного, ранил другого, а когда колени подломились и красная земля метнулась навстречу, счастливая улыбка раздвинула мертвые губы. Как хорошо отдать долг…

Руса шатало, в голове стоял гул, а правая рука онемела по плечо. Стоял шум водопада, тяжелые камни скрежетали по гранитному ложу, и не сразу понял, что это его хриплое дыхание, а багровый закат – кровь, стекающая со лба на глаза.

Оглянувшись, он увидел, как совсем близко Моряна ухватила ближайшего стража, ударила о столб. Хряснуло, столб вздрогнул, страж пополз, как мокрая тряпка, вниз, а ее пальцы молниеносно выхватили нож из-за его пояса. Второй страж пытался запоздало забежать с другой стороны, но богатырка зарычала по-звериному, страж помедлил, и ей хватило мгновения, чтобы двумя мощными ударами перехватить веревки и на другой руке.

– Не сметь… – прошептал Рус в отчаянии. – Я… сам…

Из красного тумана вырисовались три человеческие фигуры. Сердце Руса вспыхнуло жизнью, но услышал речь, и колени подогнулись. Иудеи! И хотя из-за крови, текущей со лба, не видел всего поля, он чувствовал, что уже остался один.

Взмахом ладони смахнул кровь и пот. Глаза еще щипало, но видел, как все поле, как красными маками, усеяно трупами. Кровь вытекала из страшных ран и накапливалась в ямках, собиралась в темно-красные лужи. Ни один не двигался, а это значило только одно: живых не осталось. Даже иудеи дрались так, что падали не ранеными, а уже мертвыми.

С трех концов поля к нему медленно брели, переступая через трупы, пятеро. В их руках были мечи, и лишь по этому Рус понял, что идут враги. Ближе всех был залитый кровью очень высокий воин в клочьях медвежьей шкуры на поясе. Двигался он устало, но Рус понял, что если и ранен, то легко, а забрызган кровью сраженных им русов. В сердце вспыхнула лютая злоба. Это тот, который мог бы не сражаться!

Чужак подошел, ноги его по щиколотку погружались в красную грязь. Широкое лицо в старых шрамах было измученным. Русу даже улыбнулся: без злобы, но как воин воину, которого сейчас убьет. Голос, и без того хриплый, звериный, прозвучал так дико, что в нем почти не осталось ничего человеческого:

– Ты дрался хорошо… Твои предки горды тобой.

– Ты ж не иудей! – вырвалось у Руса.

– Сейчас… иудей, – возразил Роговой Медведко. – Мужчины… в беде… надо…

Рус сделал вид, что собирается ударить топором, щит выставил для защиты ног, однако лишь швырнул ему щит в лицо, а сам прыгнул в сторону, побежал. Справа подходили двое, слева только один, еще один тяжело ковылял в их сторону из глубины поля. Рус прояснившимся сознанием видел всех разом и бросился направо.

Моряна, отбиваясь от набежавших мужиков, сумела нагнуться, Рус на бегу видел даже искорку на лезвии ножа, когда она перерубила веревку на ногах. Двое повисли на ее плечах, она отшвырнула мощным рывком, сделала шаг, но занемевшие ноги дрогнули в коленях. Мужики навалились снова, она с диким рычанием бросила их наземь… и сама рухнула вниз лицом с криком удивления, ярости и боли.

Те двое впереди Руса замедленно подняли оружие, и он понял, что не ошибся: эти измождены больше всех. Они опасны лишь, когда собрались бы все пятеро…

Нагнетая кровь в руки, он двигался нарочито быстро и неожиданно, сам не успевая угадать своих ударов. Раздался звон железа, первый рухнул сразу, второй успел закрыться щитом, и топор Руса пробил его в самой середке с такой силой, что разрубил и голову до нижней челюсти.

– Слава! – вскрикнул он хрипло.

Топор выдернул с трудом, побежал, на ходу освободился от обломков щита, ускорил бег, прыгая через трупы, не давая себе оскальзываться. Иудей, что шел навстречу, остановился, выставил меч, грудь загородил щитом. Рус замахнулся топором, неожиданно обогнул, ибо там едва брел еще один, он только успел поднять голову, как топор Руса обрушился ему навстречу, лезвие сладострастно врубилось в живую плоть, чавкнуло, хрустнули перерубленные кости, и рука вместе с плечом упала на землю.

– Слава! – прошептал он.

Успел повернуться, увернулся от удара меча, парировал рукоятью. Мелькнуло бледное от усилий лицо, он ударил кулаком прямо между глаз. Сухо хрустнуло, но для надежности он опустил кончик топора на горло упавшего, полоснул. Горячая струя из главной жилы брызнула тугой струей.

Яростный крик заставил подняться топор. К нему бежали двое: Роговой Медведко и иудей, а далеко за их спинами маячили еще двое. Медведко ругался в бессилии: выросший на просторе Рус оказался куда быстрее на ноги. Не разгадал этого руса, и убиты четверо.

Рус видел, что Медведко стережет глазами каждое его движение, стараясь загородить дорогу. Громкими криками торопил остальных, те спешили изо всех сил. Первый уже добежал, совсем без сил, остановился возле Медведка. Его шатало, пот стекал градом, но кровь на нем была только на ногах.

Они видели, как Рус молниеносно нагнулся. В его руке очутился втоптанный в кровавую грязь короткий дротик.

– Получи, Медведко! – крикнул Рус громко и яростно.

Медведко качнулся в сторону, но ошибку понял слишком поздно. Дротик пролетел пять шагов и с силой ударил в грудь иудея. Тот явно тоже не ожидал, что скиф крикнет сильному, а швырнет дротик в слабого, иначе успел бы уклониться.

Медведко заскрипел зубами. Рус вскинул топор, но Медведко отпрыгнул, как большой медведь, в глазах были злость и унижение.

– Ну что же ты? – крикнул Рус. – Трусишь?

– Знаешь… не трус… – проревел Медведко, он брызгал слюной, но глаза оставались трезвыми, и Рус с холодком понял, что выросший в борьбе с медведями лесной человек приучен не терять голову, не яриться, – но… ты… я человек… больше не дамся!

Ему под ноги сзади попался труп, Рус сделал вид, что бьет топором, однако Медведко звериным чутьем или пяткой ощутил, что сейчас упадет, переступил, а тем временем сзади ­подбежали, волоча ноги, два иудея. Оба сухие, чем-то одинаковые, как братья. Одного Рус даже знал, его звали Иона, охотник и сторож посевов, а теперь еще и военачальник, заменивший погибшего Иисуса, своего старшего брата. А второй… второго он видел, когда тот приносил цветы его сестре Заринке. Цветы и какие-то иудейские украшения на золотой цепочке.

– И все равно… их землю не возьмешь, – прохрипел Медведко с ненавистью.

Он набросился с яростью, лицо перекосилось, изо рта брызгала слюна, текла пена. Рус дышал тяжело, в груди была пустота, сил не осталось, отступал шаг за шагом, сотрясался от ударов. Иудеи начали заходить с двух сторон. Один выронил меч, поднял из-под ног облепленное красной грязью копье, отошел в сторону еще дальше. Рус видел его прицельный взгляд. Иудей был немолод, значит – опаснее Медведка. Второй еще старше, опытнее, весь из тугих жил: уцелел до конца схватки, значит, знает, с какого конца хвататься за меч.

Внезапно Рус перевел взгляд за его спину, едва заметно кивнул. Иудей, настороженный как зверь, мгновенно повернулся, вскидывая щит, чтобы защититься от удара, и в этот миг самый кончик топора Руса полоснул его по шее. Иудей повернулся как ужаленный, в глазах был стыд, что обманули так просто, он раскрыл рот, но оттуда хлынула кровь. Закашлявшись, рухнул на колени.

Рус тяжело отпрыгнул, с трудом избежал двойного удара меча Медведка и копья иудея. Ноги подгибались, он едва заставлял тело двигаться, но губы раздвинул в усмешке:

– Вас осталось двое…

Медведко бросился вперед с ревом. Рус шагнул в сторону, топор столкнулся с мечом, тяжелое лезвие срубило шишку на рукояти, а на груди лесного богатыря пролегла длинная полоса, откуда сразу потекла широкой струей алая кровь. Рус отступил еще на шаг, в этот момент иудей, стараясь помочь Медведке, с размаху ударил копьем.

Рус пытался увернуться, но усталые мышцы едва сдвинули тело. Острое лезвие ударило в бок, ожгло, как будто туда воткнули раскаленный штырь. Рус ухватился за древко, дернул на себя. Иудей, не отпуская копья, налетел на Руса. Тот ударил его лбом в переносицу. Толстый бронзовый обруч проломил череп, иудей выпустил копье и осел на колени.

Медведко бросился вперед, спеша добить раненого врага. Рус с трудом отражал удары, копье висело тяжелое, пронзив бок насквозь, сковывало движения. Он слышал, как бежит горячая кровь и уже хлюпает в сапоге.

– И все равно… – прорычал Медведко.

Он был бледен от потери крови. Страдальчески закусил губу, синие вены выступили на висках и шее. Движения его стали медленными.

В глазах темнело, Рус видел сквозь красный туман, как бледный от потери крови Медведко отшвырнул щит, ухватил меч обеими руками. Он был весь в крови, в глазах была решимость закончить бой сейчас, пока не упал без сознания.

– Боги, – вскрикнул Рус, но сам не услышал своего шепота.

Так же замедленно пытался поднять топор, тот внезапно стал весить целую гору. Смутно видел, как надвинулся огромный человек, начал поднимать меч. Рус хрипло выкрикнул свой боевой клич, бросился вперед, столкнулся, обхватил обеими руками.

Не упали, стояли по щиколотку в крови, своей и чужой, сжимали один другого в объятиях. Рус чувствовал, как затрещали ребра, по всему телу стегнуло болью. Он закричал дико, по-звериному, сам сжал противника изо всех сил. Тот был необъятно толст, пальцы скользили по скользкой от пота и крови коже, а под кожей были твердые как гранит мышцы.

– Ты… не победишь… – услышал он страстное дыхание Медведки. – Ты не сможешь…

– Смогу, – прошептал Рус.

– Это я… могу…

– А я… перемогу!

В голосе Медведки он уловил смертельную усталость. Он хрипел как старик, его шатало, и Рус, который думал только о том, что сейчас умрет, изо всех сил жал и жал, пальцы Медведки начали слабеть, в глазах чуть прояснилось. Он набрал в грудь воздуха, сжал сильнее. Медведко обмяк, сделал движение оттолкнуться.

– Слава богам, – прошептал Рус.

Он намертво сцепил зубы, набрал в грудь воздуха так, что затрещали легкие, сдавил изо всей силы, вкладывая в это движение все остатки жизни. Послышался хруст, щелчки, будто глубоко внутри лопались жилы, затем над ухом захрипело. На плечо плеснуло горячим, и он понял, что брызнуло кровью изо рта Медведки.

Молодой воин безмолвно опускался на землю. Рус повалился с ним. Смутно слышал далекие крики. Потом вроде бы донесся топот ног. В мозгу пронеслось страшное: если он не повесит на столб доспехи и голову врага, то битва будет признана равной. И тогда… страшно подумать, что будет тогда. Вторую такую битву его племя уже не перенесет.

Упершись руками в вязкую землю, поднялся огромный и страшный, покачался, выдерживая равновесие. Земля качалась и дергалась под ногами, как необъезженный конь. Кто-то хрипел, как загнанная лошадь, но в живых остался только он, так что хрипы были его, как и боль, разочарование, а радости победы впервые не чувствовал.

Трупы лежали грудами. Лица были искажены, раны были столь страшными, что от каждой можно было умереть, но он видел, как с этими ранами сражались, получали новые, продолжали драться, пока не умирали от потери крови, стоя.

Ноги разъезжались, кровь стояла лужами, а кое-где уже текла ручьями. Красно-багровыми, тяжелыми, зловеще медленными, пахнущими потерянными жизнями.

Столб приближался медленно, потом его повело в сторону. Рус ощутил, что поднимается с колен. Видимо, на какой-то миг потерял сознание. В ушах звенело сильнее, кровь все еще текла, и если не успеет к столбу сейчас…

Со стонами, почти плача от бессилия, он брел и брел, наконец столб оказался перед ним. Рус ухватился за него обеими руками, мгновение постоял, но слабость охватила с такой сладостной мощью, что он ясно понял: сейчас умрет. Почти не понимая, что делает, он нагнулся, пальцы зацепили чей-то топор, но в глазах было темно, и он не понимал, кто из убитых иудей, а кто рус. У всех лица одинаково в крови и грязи, все с перекошенными лицами, все погибли в бою честно…

Потом он рубил, поднимал обеими руками, по лицу текло горячее, наконец разверзлась тьма. Он расправил крылья и с облегчением полетел в небытие.

Глава 13.

Соломон не повернулся на стук шагов. По шаркающему шагу узнал первосвященника, а с ним говорить не хотелось вовсе. На сердце были ядовитая горечь и странное смятение, которое вот-вот должно было оформиться в слова.

Лицо Аарона светилось свирепым восторгом. Уже умирающий, он сумел подняться со смертного одра, когда узнал подробности лютого боя.

– Мы победили, – сказал он сдавленным голосом, и Соломон видел, что престарелый первосвященник едва сдерживается от наплыва лютой радости, столь свойственной скифам. Его сыновья и внуки отомщены, отомщены… – Мы победили!..

Соломон покачал головой:

– Разве?

– Еще как! Сто иудеев на равных дрались со ста скифами. К следующей битве подготовимся еще лучше. К тому же нас больше. При таком соотношении потерь они полягут все, а у нас меньше трети! Да, и мне каждый человек дорог, но речь идет о полном истреблении страшного племени Гога и Магога!

Соломон промолвил устало:

– Разве мы можем нарушить слово?.. Хотя нет, я говорю не о том. Конечно, можем. Но и не можем.

– Опять выкрутасы фарисеев?

– А ты предпочитаешь самоубийственные интриги саддукеев?

Аарон перевел дух, лицо было желтое, сказал сорванным старческим голосом:

– Но ты не сможешь отрицать, что это наша победа.

Соломон сказал мертвым голосом:

– Подождем, что скажет Совет.

Аарон всхрапнул. Соломон смотрел в сторону стана скифов, но все еще видел лицо первосвященника. Странным образом оно было похожим на лица скифов. Все воины, подумал он невесело, похожи как колья в частоколе, а все мудрецы разнятся, даже если родные братья. И все потому, что в ночи мы все одинаковы, наши желания просты и понятны. Чем люди глупее, тем проще сходятся друг с другом, а чем выше, тем труднее их понимают даже близкие.

– Ты воин, – сказал он вслух. – Аарон, ты ведь воин с головы до ног.

– Да, – ответил Аарон твердо. – А разве ты не воин за наши цели? За наш путь?

– Воин, – ответил Соломон невесело, – но для меня это не битва мечей.

– Думаешь, скифы понимают что-то иное?

– Нет.

– Тогда что же?

– Не знаю, – ответил Соломон убито. – Все еще не знаю.

– Опомнись, Соломон! Разве не ты твердил о необходимости крепить стены, ковать оружие… или хотя бы не перековывать старые мечи на новые орала, не ты ли твердил, вызывая всеобщее раздражение, о необходимости быть готовыми к приходу других народов? И вот теперь мы все думаем так, как ты. Чего же ты еще хочешь?

Соломон устало развел руками:

– Если все думают, как я… то я, значит, уже не прав. Или слишком застоялся на месте. Я должен быть впереди хотя бы на шаг. Должен заглядывать в день завтрашний, предвидеть… а я не могу. Только чувствую смутную тревогу. И это наполняет мою душу горечью. Я вижу порочность того, что мы делаем, но я не вижу выхода. И сердце мое истекает кровью.

Аарон несколько мгновений пристально смотрел на старого ребе. Соломону показалось, что в глазах первосвященника промелькнула тень понимания, но тут же взгляд Аарона стал ясным, как у скифа перед боем, а голос возрос:

– Думаешь, на Совете опять встанут на твою сторону? Не-е-ет… После этой победы, а это победа, все болото будет на моей стороне. Мы истребим скифов. Мы навсегда избавим народ Израиля от страшной угрозы со стороны Гога!

Чувства, думал Соломон с горечью. Чувства захлестывают даже старых и мудрых. Аарон призывает к чувствам, и за ним идут, ибо чувства проще, понятнее, доступнее каждому. У каждого или почти у каждого в сожженных весях погибли родственники. Их кровь взывает к отмщению. Так все говорят. Месть отличает человека от животного, тоже так говорят.

Но на этом стоят и скифы!

Сначала он услышал голоса, но был настолько слаб, что тут же снова провалился во тьму. Затем ощутил, как ему раздвигают губы и льют что-то горячее. Он непроизвольно глотнул, еще и еще, поперхнулся. Голоса стали громче. Он с неимоверным усилием поднял тяжелые, как валуны, веки.

Над ним склонилось широкое лицо Моряны. Щеки богатырки стали бледными, под глазами повисли темные мешки, похожие на сети с рыбой. В недобрых глазах блестела влага.

Он хотел спросить, но только шевельнул губами. В ее глазах странное недоброжелательство боролось с радостью:

– Рус?.. Ты возвращаешься?

Он снова пошевелил губами:

– Как…

На этот раз прохрипел нечто нечленораздельное, но Моряна поняла или догадалась.

– Как кончилось?.. Ты успел насадить голову… на кол, а потом упал. Победа за твоим… за нашим племенем.

Он прошептал:

– А что… они?

– У них тихо. Пока только собирают убитых с поля, грузят на телеги. Но они ликуют, Рус. Ликуют!

– Да, – прошептал он, – им есть почему ликовать.

– Но разве победили не мы?

Тяжесть на сердце стала весомее, а тревога стиснула грудь. Иудеи могут подумать иначе. Они – народ без чести. Сегодня скифы всему миру явили свою слабость.

– Их нельзя оставлять живыми, – прошептал он, сознание медленно меркло, он почти не слышал своих слов. – Их надо истребить до последнего младенца… дабы никто не мог говорить о нашем великом позоре…

Когда очнулся, его ноги волоклись по земле, цеплялись, в сапогах хлюпало. Плач и стенания раздавались уже со всех сторон. С трудом открыл глаза. Его тащили через поле под руки Бугай и Моряна, а Корнило суетливо то появлялся в поле зрения, то исчезал. Во рту пекло, чувствовалась горечь полыни. Дышать было трудно, повязки сдавили грудь, ребра, даже шею. Иудеи бродили по бранному полю, как и русы, собирали убитых.

На краю поля воины разложили два десятка свежесрубленных носилок. Рус стиснул зубы, простонал в ярости и бессильном отчаянии. Все полегли, все. Не осталось даже раненых. Дрались с таким ожесточением, что умирали раньше, чем падали на землю. Если кому и нужны носилки, то лишь ему, который похвалялся, что иудеев закидают рукавицами. Да и то, ежели не помрет раньше, чем донесут до стана…

Он видел бледные лица, расширенные глаза. На него смотрели со страхом и недоумением. Он не чувствовал боли от ран, хотя от них наверняка умрет, душу выжигала память о хвастовстве и последующем позоре. Победа досталась великой ценой, неимоверным усилием.

Он услышал крик. Через граничные камни перепрыгнула Заринка, неслась навстречу, едва касаясь земли. В ее лице не было ни кровинки. Глаза округлились, блестели как слюда, а пещеры глаз потемнели как ночь.

– Что с… Борухом?

Он скрипнул зубами:

– Все убиты.

– И Борух? – допытывалась она. – Ты убил его?

Он кивнул, чувствуя, как даже от такого простого движения кровь как волна ударила в череп, едва не взломала, боль была дикой. Заринка отшатнулась. В ее глазах были боль и отвращение. Кулаки прижала к груди, глаза заблестели. Слезы побежали частые, крупные.

– Брат мой! – вскричала она страшно. – Где Борух?..

Он с трудом вскинул руки, тяжелые как горы. Лицу было больно, но он сумел улыбнуться:

– Мы победили!.. Эта страна отныне наша.

Народ ответил угрюмо-радостными воплями, но, перекрывая их кличи, как острый нож вонзился в его измученное сердце дикий крик Заринки:

– Ты убил его?.. Ты убил?

– Мы победили! – прошептал он. – Наше племя будет жить! Мы победили, сестренка!

Она закричала, глаза ее с ненавистью уперлись в кровоточащие раны на его груди:

– Ты убил его, твои руки в его крови!.. Я никогда не сниму черный платок!

Дикая ярость вошла в его тело с такой мощью, что он пошатнулся. Зубы стиснулись, желваки едва не прорвали кожу. Как будто со стороны он услышал свой яростный голос:

– Ты его и не наденешь!

Его меч выскользнул из ножен со скоростью мокрой молнии. Она бесстрашно смотрела в его искаженное лицо. Глаза ее были полны ненависти.

– Убийца!

– Это был честный бой, – прохрипел он. – Твой Борух бы подтвердил. А ты, предавшая свой народ…

Острие иззубренного меча, больше похожего на пилу, ударило ее под ребро. Заринка вздрогнула, ухватилась обеими руками за кисть руки брата. Их глаза встретились. Она продолжала сжимать его стиснутые пальцы, и непонятно было, то ли старается удержать карающую руку брата, то ли помогает погрузить смертельное лезвие глубже.

Рус отступил, давая сестре повалиться на землю. Алая струя крови залила ее одежду, а теперь ширилась красной лужей по земле.

– Она не радовалась победе, – прошептал он с горечью, что разъедала внутренности. – А как можно… как это можно…

Повесив голову, он медленно потащился к шатру. Моряна и Бугай шли рядом и чуть поотстав, готовые подхватить его в любой миг. Его шатало, все видели, как изранен и избит князь, но никто не осмелился подать руку, пока он не ввалился в шатер. Там упал на ложе, только тогда в несколько рук начали освобождать от тяжелого пояса, стащили наполненные кровью сапоги, разрезали и сняли тяжелые от впитавшейся в них крови портки.

Ис заплакала, увидев страшно избитое тело. Один сплошной кровоподтек, а сломанные ребра в одном месте проткнули бок, белые кости торчали жутко, кровь почти не текла, лишь слабо струилась сукровица.

С его губ сорвалось непреклонное:

– Ее тело… земле… не предавать…

Ис бережно накладывала ему на грудь мазь, Корнило уже суетился рядом. Вместе туго перевязывали раненый бок. Шепот почти не уловила, спросила встревоженно:

– Ты что-то сказал?

– Тело моей сестры… оставить, – шепнул он. – Пусть все зрят…

Ее пальцы все так же быстро врачевали, но в голосе была тревога:

– Рус, ты видишь меня?..

– Вижу…

– Тогда я не понимаю. Ты говоришь о Заринке?

Он сделал усилие, чтобы удержаться в сознании. Сдерживая боль, сказал непреклонно страшным хриплым голосом:

– Перед лицом народа нет ни сестер, ни братьев! Все отвечают перед Поконом.

Она покачала головой. Спохватившись, что он не видит, сказала негромко:

– Ты ее уже убил. Что же еще?

– Что смерть, – ответил он слабо. – Все умрем. Смерть – это не наказание. Наказание – бесчестье.

Она бережно прикасалась к избитому, израненному телу, от ее прохладных пальцев и холодной мази боль стихала, пряталась в глубину тела. Голос Ис был тревожный.

– Тебе сейчас больно, Рус. Телу больно, а душе – во сто крат. Ты сейчас не должен ничего приказывать.

Он сказал глухо:

– Ис, ты не понимаешь… Она совершила тягчайший грех. Высшее преступление!

Он умолк, стиснул зубы, пережидая боль. Лицо побледнело, на лбу выступили крупные капли пота. Ис сама сжалась, словно боль прошла и через ее тело. В глазах закипели слезы. Она сглотнула комок, почти прошептала:

– Преступление? Какое преступление?

Он прошептал едва слышно, но это прозвучало как удар грома неслыханной силы, как падение огромного небесного камня на скалу:

– Она горевала по врагу… и не радовалась нашей победе.

В его шепоте была крепость небесного свода, что тысячи лет держит несметные водные хляби. Тело напряглось, окаменело. Ис поняла, что в эти мгновения он не чувствует даже боли, в нем живет дух всего племени, воля к выживанию… и жестокие законы для выживания.

Да, подумала потерянно, законы выживания народа – высшие законы. Разве не так же у ее народа?

Полдня Заринка лежала в застывшей луже крови среди стана. Кровь свернулась комочками, стала коричневой, налетели мухи. Мужчины смотрели хмуро, князь-де прав, женщины жалели, поплатилась за любовь, но тоже говорили, что ­молодой князь хоть и жесток, но сделал то, что должен был делать. Лишь дети приставали к родителям, спрашивали, боязливо ходили вокруг, присаживались на корточки, заглядывали в лицо убитой. Глаза Заринки были широко открыты, мухи ползали по застывшим белкам, чесали лапы, выискивали, куда отложить яйца на зиму.

Наконец Корнило с молчаливого разрешения князя погрузил тело его сестры на повозку, отвез за пределы стана и вывалил на землю, стараясь не прикасаться к преступившей самый главный закон народа.

Там Заринка пролежала остаток дня. За ночь мелкие зверьки выгрызли ей внутренности, отъели нос и уши. Днем к ней присматривались бродячие собаки, но стражи от ближайшего костра швыряли в них камнями.

А утром второго дня обнаружилось, что тело исчезло. Рус, услышав лишь к полудню, пришел в ярость. Поднялся, упал с ложа, из раны на голове пошла кровь. Ис, что задремала было у его постели, очнулась, кинулась поднимать его грузное, как у боевого коня, тело.

– Предатели, – рычал он. – Одни предатели… Буська! Зови Сову. Ах да. Совы нет больше… Зови Корнилу. Нужно отыскать, куда делось тело. Если спрятал кто-то из нашего племени, то привезти! Велю казнить лютой смертью.

Буська метнулся к выходу. Ис сказала вдогонку мертвым голосом:

– Стой.

Буська невольно остановился, оглянулся через плечо. Ис сказала негромко:

– Люди устали, не будоражь стан. Это сделала я.

Рус отшатнулся:

– Ты?

– Да.

– Зачем?

– По законам скифов, из которых ты вышел, негоже оставлять тело непогребенным. Душа не найдет покоя.

Рус сказал с ужасом, еще не веря или не желая верить:

– Ты?.. Этого не может быть!

– Я, – ответила Ис тихо. – Это сделала я.

– Но ты знаешь, что тебя… что тебя ждет?

Он чувствовал, как на голову и плечи обрушилось небо. В глазах потемнело, тяжесть в сердце разрослась и залила как свинцом все тело. В обреченной безнадежности слышал ее ­усталый голос, что звучал откуда-то издалека, слабо и бесцветно:

– Знаю, Рус. Но я нарушила всего лишь твои законы… Прости, законы твоего племени.

Он чувствовал, как его губы шелохнулись, сам не услышал своих слов, но Ис, похоже, поняла или услышала, в черноте прозвучал ее голос:

– Есть и выше законы… Законы твоих богов!

Он чувствовал, как дергается его лицо, потом затряслось все тело. За плечи ухватили тонкие цепкие пальцы. Насмерть перепуганный голос самой любимой женщины закричал прямо в лицо:

– Что с тобой? Держись! У тебя – племя!

– Не могу, – прошептал он. – Больше не могу, тяжко.

– Тебе не дано право умереть, – сказал ее голос прямо в уши. – Ты отвечаешь за всех.

Чернота пошла яркими блестками, они разрослись, вытеснили тьму. Он лежал лицом вверх на ложе, сверху нависло насмерть перепуганное лицо Ис. В черных расширенных глазах был ужас.

Рус повернул голову. На губах было мокро. Он слабо ­махнул дрожащими пальцами, увидел клочья быстро тающей пены.

– Рус, – сказала она настойчиво, но теперь он уловил в ее требовательном голосе и глубокое сочувствие. – Ты должен выстоять. На твоих плечах очень много… слишком много!

Очень медленно его глаза открылись. Лицо оставалось страшным, постарело, но в глазах появилось осмысленное выражение. Однако в них оставался и блеск хищного зверя. Челюсти стиснулись, как капкан на медведя. В тиши скрипнули зубы. Нет уз святее племенных. Нет законов выше, чем законы племени. Многое можно понять и простить, но только не нарушителя священных законов племени.

Очень тихо велел:

– Вызвать стражу. В веси остались подвалы? Бросить в такой сруб. На закате солнца – казнить.

Буська ахнул от выхода. Выпученными, как у совенка, глазами смотрел на бледного князя.

– Княже… Это твоя жена.

– Выполняй.

– Ее все любят, – упрямо сказал Буська. – Уже все.

– Выполняй!!!

Он крикнул так страшно, что жилы вздулись на шее и на лбу. Раны открылись разом, по всему телу. Он побледнел еще больше, закусил губу, борясь с болью. Потом побледнел, грохнулся вниз лицом.

Буська и Ис мгновенно оказались рядом. Перевернули, Ис пощупала жилку на шее, та трепыхалась неровно, едва-едва. Глазами показала Буське на ковшик. Тот метнулся к братине с зельем, сам бледный как смерть, зачерпнул трясущимися руками. Когда князь начал медленно приходить в себя, Ис шепнула:

– Оставайся с ним. Я сама пойду в сруб…

– Но…

– Его нельзя оставлять одного, – сказала она строго. – А сруб я найду.

– Я не о том, – сказал он тоскливо. – Заринку жалко. Ты хорошо сделала. Но ты нарушила закон.

– Законы богов выше человечьих, – ответила она совсем тихо. – Есть непреложные законы, их нарушать нельзя. Поймешь… если доживешь до взрослости.

Она была уже у выхода, когда Буська сказал жалобно:

– Ис… а что-то сделать нельзя?

Она покачала головой. Лицо было бледным, под глазами темнели черные круги.

– Нельзя. Да и, честно говоря, мне жить уже не хочется.

Она неслышно выскользнула за полог. Рус дернулся, открыл глаза. Темное зелье пузырилось на губах. Голос был хриплым, как после долгой и страшной болезни:

– А где… где…

– Кто? – переспросил Буська. Он огляделся по сторонам. – Кто?

– Я слышал ее голос.

– Почудилось, – ответил Буська. Добавил по-взрослому: – Краденое порося в ушах пищит.

– Ее отвели в сруб?

– Она никуда не убежит, – хмуро сообщил Буська. Он смотрел исподлобья. – Сам знаешь, не убежит.

Рус опустил веки. Там блеснуло, и Буська потрясенно понял, что из глаз сурового князя выкатились слезы. Он поспешно отвернулся. Князь знает, что она не уйдет. Может быть, он даже хотел бы, чтобы ушла к своим. Может быть, даже очень хотел бы!

Но она не уйдет. И вечером ее казнят. Такой же позорной казнью.

Глава 14.

Звериное здоровье брало свое, он чувствовал, как яростно тело восстанавливает поврежденные ткани, как сращивает кости и хрящи, наращивает новое сильное мясо, как бешено струится горячая кровь, обновляя тело. Его трясло от жара, но при телесном огне быстрее срастаются кости и хрящи, зарастают раны, как глубокие, так и мелкие, а тех оказалось больше, чем он заметил.

Он плавал в черном забытьи, когда вдали блеснула звездочка. Возникла и протянулась к нему могучая рука бога, ухватила, мощно и властно потащила наверх, к свету. Он сопротивлялся, там солнце, люди, там он князь, там на нем лежат все беды племени, все дела…

– Не хочу, – прошептал он, – не хочу…

Сильный голос, в котором он узнал голос Моряны, прогремел так гремяще, что у него заломило в ушах:

– На… до…

В горах, или подземелье, гулко и страшно отдалось эхо. Он вздрогнул и открыл глаза. Подземелье сразу сузилось до размеров его шатра, а перед его ложем наклонилась Моряна, ее холодные пальцы ощупывали его пылающий лоб.

Он вздрогнул, попытался подняться. Боль стегнула такая острая, что отшвырнула обратно. Он ударился затылком, застыл, пережидая боль. Моряна смотрела с хмурым участием.

– Утро? – спросил он. – Где Ис?

Моряна выпрямилась, глаза стали холодными:

– Иудейка знает наши обычаи. Скоро поднимется солнце, и на рассвете ее казнят.

– Что она… делает?

Моряна сдвинула плечами:

– Наверное, молится своему единому богу.

Он ничего не мог прочесть по ее неподвижному лицу. Прошептал тяжелым голосом:

– Что я мог? Я сам стою на страже законов племени.

– Да, – подтвердила она бесцветно.

– Таков закон!

– Да, – снова подтвердила она. – Но мне кажется… она сделала это даже с радостью.

Он насторожился:

– Почему?

– Ей было горше всех, Рус. Мир оказался расколот на иудеев и скифов, но трещина прошла через ее сердце. Она и раньше улыбалась через силу, ты не заметил?

– Ты хочешь сказать…

Плечи его обдало холодом. Моряна протянула руку:

– Ты пойдешь?

– Обычаи святы… – сказал он с ненавистью. – Я обязан быть!

Сегодня тело было не только сгустком боли, но и тяжелым как гора. А сил не осталось, вчера держался на возбуждении после боя, на чем-то помимо силы, а сейчас тело было старым, больным и умирающим. Он победил, так говорит и Моряна, но радость была отравлена, жить не хотелось… как и его черноволосой Ис.

Моряна помогла одеться, он стиснул зубы и молчал, сдерживая стоны. Раны распухли, в голове плескался расплавленный свинец. Руки повиновались едва-едва. Он с трудом шевелил пальцами, а стиснуть в кулак не мог вовсе.

За пологом был хмурый рассвет. Небо посветлело, Рус вышел из шатра в момент, когда совершенно бесшумно огненная стрела ударила из-за темного края земли. Высоко в небе вспыхнул краешек облака. С севера дул легкий ветерок, и облако начало разгораться.

Люди сидели вокруг костров, кто еще спал, кто готовил скудную похлебку. От котлов вкусно пахло вареным зерном и мясом с душистыми травами. На самом краю стана дудели трубы и звенели бубны, Рус видел толпы пляшущего народа. Похоже, Корнило велел устроить праздник в честь победы над врагом. Даже не дожидаясь, пока ветер развеет пепел великой крады по павшим героям.

Умом Рус понимал: Корнило старается всеми силами приподнять победу, которая все равно и скифами принималась если не как сомнительная, то даже как поражение. Правда, по слухам, иудеи готовятся уходить. Однако в город к себе никого не пускают. Сказали: траур по павшим.

Но сейчас он видел только лицо Ис, ее отчаянные глаза, печальную прощающую улыбку. Она знала, что он иначе поступить не может… а может быть, только потому так и сделала? Нет, это в ее натуре исправлять несправедливость… если она ее такой считает.

Трое воинов, переглянувшись, поднялись от костра и пошли в сторону одинокой избы. Окна и двери были забиты толстыми досками, но из трубы вился дымок.

Двое отодрали доски, не так уж и прибиты, заметил Рус хмуро. Дверь медленно отворилась.

Ис появилась в темном проеме, улыбнулась воинам. Ее взгляд пробежал ищуще поверх их голов. Рус почувствовал, как он коснулся его лица, нежный и ласковый, словно кончики ее пальцев. Он шагнул вперед, чувствуя, как даже вдали затихает веселье.

Ис неспешно сошла с крыльца. Ее лицо было бледным, но спину держала ровной. Когда ее нога коснулась земли, Рус сказал ритуальную фразу, которую до него произносили князья-судьи:

– Сегодня ты увидишь своих предков.

Она не ответила. Ее глаза пробежали по его лицу, и он с болью понял, что она смотрит по-прежнему с любовью, тревогой и жалостью.

В небе продолжали зажигаться облака. Небесный купол озарило оранжевым, только земля еще оставалась темной, неприветливой. Корнило подошел, потоптался рядом. Голос его был ровный, как поверхность замерзшего озера:

– Дрова уже готовы. Сухие, чтобы сразу… не мучиться.

Ис молчала. Воины подле нее сопели, переступали с ноги на ногу. Рус кашлянул, чувствуя, как незримая рука сдавила горло.

– Ис… ты нарушила наши священные обычаи.

– Я знаю, – ответила она, – и я не прошу пощады.

– Пощады быть не может, – сказал он торопливо, – но… у тебя есть какое-нибудь желание?

Она подняла на него взор, и он понял, какое у нее может быть желание.

– Не слишком большое, конечно, – добавил он неуклюже. – И такое, что… не избавит тебя от погребального ­костра.

Корнило кивнул, воины одобрительно зароптали. Ис пожала плечами. Он видел, что она готова отказаться, у нее есть только одно желание, с которым стоит считаться… затем какая-то мысль слегка раздвинула ей губы в бледной усмешке.

– Разве что… попрощаться с уходящими.

– С иудеями?

– Да, – ответила она уже увереннее, словно только сейчас начала понимать, что хочет в предсмертном желании. – Они уходят скоро. Мне хватило бы времени… до полудня.

Край темной земли заискрился, словно в горне горело железо. Оранжевые лучи, острые как копья, ширились, соединялись, охватывали всю восточную часть неба. В замерзшей от боли груди тоже робко потеплело.

– До полудня? – переспросил он. – Они заперлись так, что ты до полудня будешь уговаривать открыть ворота. Пусть будет до захода солнца. Но с последним лучом ты должна взойти на погребальный костер!

Он почти выкрикнул, свирепо обвел взором воинов и собравшихся людей. На него смотрели тускло, и он с болью и странной надеждой понял, что люди еще не опомнились от такой кровавой победы, для которой погиб весь цвет его дружины. И мало кого волнует, на сколько дней будет отсрочка казни. Вот если бы попробовал отменить вовсе, то возмутились бы все, это уже пойти против священных законов.

Ис медленно наклонила голову:

– Благодарю.

Он сказал хмуро:

– Это обычай.

– Я отправлюсь прямо сейчас, – сказала она.

Их взгляды сомкнулись, в них было все: любовь, их жаркие ночи, преданность, страдание… и гордое осознание, что они – частицы чего-то большего, чьи великие законы властны и над ними. И над всем личным, что есть в человеке.

Иди, велел он взглядом. Иди к своему народу. И лучше всего – уезжай с ними, только не возвращайся на смерть.

Слабая улыбка тронула ее губы. В ее глазах была любовь и нежность. Я вернусь, ответила она беззвучно. Ибо мне все равно нет жизни там, где нет тебя.

Буська подвел ей Молнию. Резвая кобылка как будто чуяла недоброе, вздрагивала и злобно щерила зубы, когда ее касалась чужая рука. Сразу пятеро дружинников подбежали, помогли взобраться в седло. Ис улыбнулась светло и печально. Грубые скифы, как могут, показывают ей, что вовсе не чувствуют ненависти к нарушительнице. А Буська без спросу запрыгнул на своего конька, сердито оглянулся. Рус торопливо кивнул. Пусть проводит до ворот Нового Иерусалима. Да не упадет с головы любимой ни один волосок, пока…

Он стиснул челюсти. В глазах потемнело.

За шатром послышались возбужденные голоса. Потом сухо стукнули копыта, загремели подошвы сапог. Рус поднялся с ложа, но полог уже откинули навстречу. Буська вбежал растерянный, на щеках блестели мокрые дорожки:

– Ис!

– Что с нею? – спросил Рус.

Земля качнулась под ногами. В глазах потемнело, а сердце захолодело, будто грудь лопнула от тоски и горечи, и зимняя стужа победно ворвалась внутрь.

– Не знаю…

– Что с нею?

И, не дожидаясь ответа, не чувствуя боли в раненой ноге и полумертвом теле, выпал из шатра. Ис бессильно свисала поперек седла, дружинники как раз бережно снимали с коня. Рус как безумный растолкал всех, подхватил ее на руки. Лицо ее было смертельно-бледным, глаза закатились. Сердце почти не билось, он долго прикладывал ухо, пока услышал слабые признаки жизни. Но он уже видел, как люди с такими лицами уже не возвращались в мир живых, а постепенно угасали, как угли в брошенных кострах, подергивались серым пеплом, пока не наступал вечный холод.

Он услышал хриплый звериный крик. Люди шарахнулись, он понял, что в страхе и тоске кричит сам. Не разбирая дороги, ввалился в шатер, опустил Ис на ложе, укрывал шкурами, подкладывал под голову подушки. Чьи-то руки взяли за плечи, зло отряхнулся, наконец в сознание прорвался настойчивый голос:

– Она умрет…

– Что?

– Если будешь мешать.

Корнило настойчиво отпихивал, а когда Рус вроде начал приходить в себя, кивнул дружинникам, те без церемоний оттащили князя и усадили в двух шагах на колоду, накрытую шкурами. Оба держали широкие ладони на его плечах, не давая встать.

– Ты спасешь ее? – выкрикнул Рус.

– Все в руках богов, – ответил волхв сумрачно.

– Но что она сделала? – вскрикнул он в отчаянии. – Это я нарушил!.. Я выкрал у чужого бога. Я нарушил законы, когда привез в свое племя…

Волхв покачал головой:

– Ты ничего не нарушил. У нас не было запрета брать чужих женщин.

– Тогда что же?

– Жди.

Рус огляделся, как лесной зверь, которого охотники загнали в угол. Младшие волхвы уже торопливо затаскивали в шатер жаровни с углями. Воздух стал нагреваться, потек горьковатый запах гари. Корнило бесстрастно отодвинул князя, как загородившую дорогу ветвь, и Рус некоторое время смотрел тупо, как волхв бросает на жаровни душистые травы, взмахивает дланями, простирает то к паволочному своду шатра, то указывает на распростертую Ис.

Наконец, обнаружив князя, досадливо поморщился:

– Жди на воздухе.

– Корнило, ты только скажи…

– Княже, – сказал Корнило рассерженно, – ты мешаешь. Я говорю с богами, а ты кричишь… молча кричишь так, что оглохнуть можно!

Солнце зашло за темно-сизую тучу, грозно и зловеще просвечивало, словно кровавый глаз неба. Под тучей было море багровой крови, а сверху кровь перемешалась с сукровицей, оранжево-прозрачной, с редкими сгустками крови.

Кровавый глаз постепенно тускнел, словно жизнь покидала огромное тело. На мир опускались недобрые сумерки. Птицы умолкли, а взамен в темнеющем воздухе появились мохнатые звери с жутко растопыренными лапами-крыльями. Тонкая кожистая пленка просвечивала, можно было разглядеть сеть кровеносных жилок. В лунном свете мертво блестели острые коготки, а на длинных зубах играли багровые блики заката, словно зверьки уже успели напиться крови.

Соломон в нерешительности вылез из двуколки, постоял, держась за край. В воинском стане русов костры полыхали, как никогда, воздух наполнен гарью, чувствуется аромат горелого мяса. На этот раз уже нет крады, скифы своих погибших сожгли сразу же после побоища.

Его плечи зябко передернулись. Ноздри уловили запах свежей крови. Перед шатром князя два волхва прыгали и стучали в бубны. В двух шагах от входа в шатер пламенел большой темно-красный валун из гранита. Но красным он стал от обильно пролитой крови. Волхвы кружились, потрясали бубнами, вздымали к небу, кричали, выли.

– Куда? – рявкнуло над ухом так люто, что Соломон ощутил леденящее дыхание смерти.

Воин появился неожиданно. Соломон застыл, ибо на горле ощутил холодное железо меча. Страж смотрел ненавидяще, рука вздрагивала от желания шевельнуть кистью, тогда распоротая грудь чужака вывалит теплые внутренности наружу на корм собакам.

– Я только попрощаться, – прошептал Соломон, он ощутил, как смерть близка, и в то же время чувствовал, что, несмотря на его возраст патриарха, сама мысль о ней приводит в содрогание, – ваш князь не будет против… Я слышал, что у вас стряслось с его женой.

– А ты-то при чем? Порадоваться пришел?

Один из волхвов упал, забился в корчах. Изо рта потекла пена, глаза закатились. Белки выглядели так страшно, что Соломон ощутил, как по всему телу пробежала дрожь.

От другого костра воины взяли копья и пошли к ним. Вид у них был самый недружелюбный. Соломон попятился, но в спину кольнуло острой болью. Он в испуге повернулся: в спину и бока уперлись блистающие острия. Одно пропороло рубашку и кожу, достало кровь.

– Я не враг, – вскрикнул он. Губы затряслись, варвары смотрят свирепо. – Я зашел… зашел проститься!

– Уходи, – велел высокий воин. – Уходи. И моли своего поганого бога, что мы подарили тебе твою поганую жизнь!

– А может, и его в костер? – предположил другой.

Соломон пятился, копья кололи со всех сторон, рвали рубашку, больно царапали. Смех варваров становился все громче, злее. Кровь уже текла из порезов. Соломон дрожал, смерть – вот она… как вдруг от шатра прогремел злой оклик, от которого кровь застыла в жилах, столько в нем было бешенства:

– Что там еще?

Полог отдернулся, в темном проеме показалась голова Руса. Золотые волосы прилипли ко лбу, по мокрому багровому лицу бежали крупные капли пота.

– Это я! – вскрикнул Соломон. – Я зашел только… только попрощаться!

Рус несколько мгновений смотрел невидящим взором, и Соломон решил было, что вождь варваров велит его удавить, но тот мотнул головой, от чего капли пота веером полетели прочь, блестя на солнце:

– Зайди.

– Но… – проговорил Соломон в замешательстве, – там женская половина, я знаю… А у вас это карается смертью.

– Да, – сказал Рус, и в голосе было столько горечи, что Соломон удивленно вскинул голову. Вождь варваров никогда не выглядел таким. – Это женская половина… Взгляни на то, что боги все же забирают для себя. Завтра уже ее никто не увидит. Здесь, среди людей.

Он придержал полог, и Соломон решился шагнуть внутрь. В шатре было чадно и душно от спертого воздуха, а от запаха паленой шерсти сразу заслезились глаза. Корнило непрерывно колотил в бубен, другой волхв сипло и страшно хрипел на большой трубе, а прямо посреди шатра на расстеленной шкуре лежала молодая женщина. Соломон не поверил глазам, видя, как за одну ночь Исфирь иссохла как скелет. Острые кости так натягивали желтую кожу, что едва не прорывали. Глаза ввалились, она дышала часто, с хрипами.

Рус сказал мертво:

– В ней вся моя жизнь. Но она умирает.

Соломон быстро взглянул на вождя. Лицо юного князя, разом постаревшего, дергалось, в потемневших глазах стояли слезы. Голос колебался, как тростинка на ветру.

– Что с ней?

– Боги всегда берут лучших, – прошептал Рус. – Но когда она умрет… умру и я.

Соломон наклонился к больной. Сперва он чувствовал за спиной грозного вождя варваров, видел свирепые взгляды волхвов, затем осталось только лицо больной, ее дыхание, ее раскрытый рот с распухшим языком, что едва помещается во рту, вздутые железы на шее, налитые кровью белки…

Когда он разогнулся, в черепе ломило от стука бубна и сиплого рева трубы. Мутные капли пота ползли по лицу, перед глазами стояла серая пелена дыма. В груди першило и хрипело.

– Князь, – сказал он хрипло, – этой женщине… возможно… еще можно помочь. Но не знаю, возьмешься ли ты…

Рус повел дланью, и стук бубна оборвался. Корнило повернул к Соломону мокрое от пота лицо, в глазах был гнев, а волхв с трубой так и застыл, переводя испуганный взор с одного на другого. В гробовой тиши Рус проговорил медленно, в голосе прозвучала глубокая, как бездны ада, скорбь:

– Как ты осмелился?.. Я ли не сказал тебе, что в ней вся моя жизнь?

– Сказал, – ответил Соломон и поклонился, – но если надо поступиться большим, чем… жизнью?

– Говори, – потребовал Рус. – Я уже сделал такое однажды, когда отнял ее у богов.

– Тогда вели вынести ее на свежий воздух, – сказал Соломон торопливо, спеша договорить, пока его не ударили по голове. – Еще надо принести холодной воды и отвара полыни…

Волхвы грозно заговорили. Рус сдвинул брови:

– Ты много знаешь, старик. И тебе многое позволено. Но ты осмеливаешься порицать наших богов?

Соломон еще раз поклонился, чувствуя свое полное бессилие, попятился к выходу.

– Прости, доблестный князь. Позволь мне уйти. Мои люди уже запрягают коней.

Он был у выхода, когда могучая рука ухватила его за ворот рубашки.

– Погоди! – Голос Руса был похож на рык разъяренного льва. – Ты осмелился сказать, что ты мог бы противостоять могучей и всесметающей со своего пути воле наших свирепых богов?

Волхвы заговорили громче. Корнило вытащил из складок своей белой одежды длинный узкий нож. Лезвие, однако, было из кремня. Соломон узнал жертвенный нож, такими же точно ритуальными ножами, освященными вековой традицией, когда еще не было в помине ни железа, ни бронзы, ни даже меди, в его народе делали обрезание.

– Нет-нет, что ты! Кто осмелится им перечить? Вон они какие рогатые и могучие… Я сказал только, что боги, может быть, лишь проверяют тебя. Готов ли ты бороться за эту женщину до конца? Или отдашь ее с легкостью?

Рус прорычал:

– С легкостью? Да я весь мир готов… Да я… Да все… Да… Если вылечишь ее, то на свете не будет ничего, что я не мог бы тебе отдать в уплату. Ты понял?

Разъяренный, он все же увидел, как Корнило с младшим волхвом обменялись встревоженными взглядами. Но разве не они сказали, что боги решили взять его жену к себе на небеса? И ничто на свете уже не изменит их волю?

А Соломон торопливо шагнул к ложу больной. Здесь он чувствовал себя в большей безопасности, ибо сразу ­спа­сительно начинал тревожиться, как лечить правильно, что успеть сделать, и тогда забывал про занесенные над головой топоры.

Глава 15.

Корнило был в ярости. Рус выставил у шатра стражу, пропускали только Соломона и мальчишку, что носил ему снадобья. Когда Корнило явился с котелком горящей смолы, у шатра его встретили острия копий.

– Князь велел пока не мешать!

На лицах воинов Корнило видел сочувствие. Все-таки свой волхв знает лучше, чем чужак. К тому же тот и вовсе враг, а всяк знает, что лучше от руки друга принять смерть, чем от чужака спасение.

Рус сидел поблизости у костра, зябко ежился. Всегда огромный и пышущий здоровьем, сейчас он сжался, постарел, смотрит в огонь затравленно, будто там видит свою жуткую и позорную смерть. На бритой голове добавилось два шрама, еще покрытых запекшейся коркой крови.

На звук шагов волхва даже не повел головой. Корнилу поразило униженное, как у побитой собаки, выражение лица, еще вчера свирепого и лютого. Не двигаясь, молодой князь сказал безжизненным голосом:

– Почему я не могу взять ее болезнь? Хотя бы частицу…

Корнило бросил свирепо:

– Да потому, что она не отдает сама!

Он вздрогнул:

– Думаешь…

Корнило прервал задушенным от ярости голосом:

– Ты хоть знаешь, что творишь?

Рус опустил красные набрякшие веки.

– Ты о чем?

– О чужаке!

– Он… лечит хуже тебя?

– Рус, ты не понимаешь… Ты ослеплен красотой этой женщины… но свершаешь святотатство не меньшее, чем твоя сестра, что горевала по врагу и не радовалась победе своих! Ты позволил не просто чужому лекарю, а чужому волхву лечить, призывая своих богов!.. А это значит, попирая наших.

Рус зябко повел плечами. Голос его дрогнул:

– Я хочу, чтобы она жила.

Корнило почти прорычал:

– Любой ценой?

– Ну… я готов отдать свою кровь, свою жизнь, всего ­себя…

Корнило воздел к небу руки:

– Князь, одумайся! Ты прогневал чужих богов, когда похитил эту женщину из их рук, и это тебе сошло. Мы вовремя убрались из чужих земель, а здесь тем богам власти нет…

Рус качнул головой:

– Я помню, ты поддержал меня. Спасибо.

– Тогда поддержал, ибо то были чужие боги! Но сейчас противишься своим. Ты это понимаешь?

Он сел на бревно напротив, требовательно заглядывал в глаза князя. Рус, измученный и выжатый, покачал головой. Голос его был как шорох умирающего ветра:

– Я ничего не понимаю… Я только хочу, чтобы она меня не покидала.

– А если ее хотят взять боги?

– Не отдам, – прошептал Рус. Корнилу почудилось, что он ослышался вовсе:

– Богам?

– Никому. И если надо… позову любых демонов, чтобы помогли удержать ее здесь, со мной.

– Жизнь коротка, – напомнил волхв зловеще.

– Потому и цепляюсь, – прошептал Рус. – Кто знает, куда боги забросят меня потом? Ее, конечно же, в царство любви и света, а у меня только и возможности быть с нею здесь, на земле…

Корнило хмурил брови. Гнев не остыл, копился в груди, питая слова силой и горечью.

– Это говорит князь? Отец народа? Который обязан зреть на поколения вперед?.. Да ты знаешь, чему обязано племя скифов силой и мощью? Как раз тому, что мы, волхвы, не вмешиваемся в пожелания богов, кому жить, кому умереть. Наши дети, рождаясь, голыми бегают и летом по траве, и зимой по снегу. Мы купаемся в прорубях, мы можем скакать, меняя коней, неделями без сна и еды! Наш воин стоит пятерых иудеев по силе, десятерых по ярости, а уж по выживаемости… И все потому, что больные и слабые у нас мрут еще при рождении. Мало кто доживает до отрочества, ибо детей испытываем тяжко, в мужчины перейти непросто… Ибо только самые сильные и здоровые имеют священное право брюхатить женщин! Потому могучий воин может брать столько жен, сколько сможет… Сколько прокормит и обрюхатит! А менее сильный остается без потомства. Ему хоть и обидно, но понимает, что для племени важно, чтобы его долю в бабах взял сильный, здоровый и яростный. Разумеешь замысел богов?

Он видел, что от Руса слова отскакивают как мелкие камешки от высокой стены. После паузы Рус проговорил тихо:

– Разумею.

– Значит… – начал Корнило, он чуть воспрянул, больно уж подавленным звучал голос юного князя, но Рус опустил голову, помолчал, а когда заговорил, даже в подавленном голосе звучала нотка безумия, что делает человека либо равным богам, либо приводит его к быстрой гибели:

– Все равно я хочу ее спасти.

– Но ты разумеешь… разумеешь ли, что пускаешь слабый росток на поле могучих колосьев?

Рус прошептал с мукой:

– Да. Но я не могу без нее.

Корнило развел руками. Ум с сердцем не в ладу, а сердце у князя, судя по всему, побеждает. Будто глупый отрок сидит у костра, не могучий князь. Вон иудеи каждого больного пестуют, как сами же признаются, вот и допестовались: половина племени ежели не совсем больные, то слабые, топор себе на ноги роняют, горшок каши от печи вдвоем несут!

Прощаясь, он сказал жестко:

– И все же боги поступят, как лучше для рода нашего!

– Не отдам, – прошептал Рус.

Голова его склонялась все ниже. Волхв поспешно отвернулся, вдруг да узрит мужские слезы, нехорошо.

На третьи сутки врачевания Соломона жар у Ис спал. Только что весь вечер сгорала в огне, красная и бормочущая нечто на своем языке, потом начала обливаться потом, на ней меняли одну одежку за другой, Соломон велел укрывать потеплее, сам подтыкивал шкуры с боков, не дай бог где просквозит, сверху навалили теплых шкур, а Буська постоянно подавал ей горьковатое питье. К утру она уже лежала бледная как смерть и холодная как лягушка.

Ее укрывали, в костре разогревали крупные камни, укутывали в тряпки и подкладывали в постель. Ис дрожала, но впервые ее глаза прояснились, когда увидела осунувшегося Руса.

– Мой князь… мой сокол ясный…

– Ис, – выговорил он с трудом, – все позади. Ты не умрешь… Ты просто должна жить.

Он не договорил, но она все поняла. Она должна уйти вместе с иудеями.

– Как ты сумел… меня… спасти?

Слова давались ей еще с трудом. Рус кивнул на молчавшего Соломона:

– Его благодари.

Ее глаза медленно повернулись в сторону престарелого ребе. Соломон взял ее за тонкую кисть руки, прислушался:

– Ты еще слаба, но болезнь миновала. Тебе надо хорошо есть… сперва понемногу, пей побольше, ты вся иссохла. И – счастья тебе, сестра.

Он попятился к выходу. Ис спросила с удивлением:

– Почему уходишь так поспешно?

Он развел руками:

– Я и так уже опаздываю уехать с первым обозом. Первые телеги уже загрузили.

Рус подошел, обнял. Голос князя дрожал:

– Я знаю, что продал душу Чернобогу. Я знаю, что не увижу теперь вирия и гореть мне в огне. Я знаю, что повредил и племени, допустив на здоровое поле больной… нет, просто слабый росток. Но все же я благодарен тебе! Возьми из моего племени все, что хочешь. Я никогда не забуду услуги, которую ты сделал для меня.

Моряна приблизилась так неслышно, что Ламех подпрыгнул от неожиданности:

– Тьфу!.. Подкрадываешься как кошка!

Моряна лишь слабо улыбнулась, у Ламеха даже ругань звучит похвалой. Ну как она, весящая как добрый конь, могла подкрасться неслышно? Такая кошечка в зубах корову утащит. Но все равно приятно.

– Уезжаешь? – сказала она сердито. – Почему никто не помогает тебе собирать вещи?

Он растерянно развел руками, ответил невпопад:

– Что поделаешь. Жизнь как река, течет сама по себе, нас не спрашивает, куда свернуть…

Моряна молча взяла мешок, с легкостью швырнула через двор в телегу. Там пытались поймать, обманутые кажущейся легкостью, с которой Моряна взмахнула рукой, но мешок сбил с ног сразу двоих, один иудей вовсе выпал из телеги. Послышался жалобный вопль.

Ламех всплеснул руками. Моряна не повела и бровью:

– То реки. А люди поворачивают даже звезды.

– Звезды?

– Да. Если сильные духом. А вот ты сильный… только молчишь.

Ламех растерялся:

– Я? Сильный?.. А почему молчу?

– С сильных больше спрос, – объяснила Моряна безжалостно. – А ты хочешь, чтобы за тебя решали другие. Уходишь, потому что так сказали. А в пути заболеешь, замерзнешь, тебя конь лягнет или бык затопчет, корова забодает, с телеги упадешь под колеса… Сам бы ты решился остаться. Хотя бы на зиму! А весной я бы сама тебе помогла догнать твое племя.

Последние слова она договорила торопливо, сбивчиво, но у Ламеха из ослабевших пальцев выпал тяжелый ларец, глухо стукнул по ноге. Ламех взвыл, но глазами держал лицо Моряны.

– Остаться? Как это?

– Очень просто, – почти прорычала она, словно сердилась на себя. – Дом у тебя есть! Я много места не займу, твоим книгам не враг. Никто тебя не обидит!.. Зима пролетит быстро, а весной я сама отвезу тебя… Как только потеплеет, так и отвезу.

– А ты хоть знаешь, куда мой народ уйдет?

Она огрызнулась:

– А следы? И через год нахожу след оленя! Ваши телеги выбьют землю так, что сто лет трава не проклюнется…

Он медленно подходил ближе. Ее голос становился тише, неувереннее. Он обнял ее, прошептал:

– Вместе? Не шутишь?

– А что? – сказала она, все еще сердясь. – Одеяло я не буду стягивать. А если не храпишь и не лягаешься…

Она умолкла, а он сказал тихо:

– Я храплю и лягаюсь. Но я отучусь спать на спине и перестану лягаться.

Они стояли, обнявшись, среди полуразрушенной комнаты и в куче разбросанных вещей. А ветер зло врывался в щели, жутко выл в трубе. В помещении темнело, с севера наползала тяжелая свинцовая туча. На косяк окна упал багровый свет заката, похожий на отблеск пожаров.

У ворот дома маленького Исхака стояла телега. Лошадь мирно хрумала овес из подвешенной к морде сумки. Во дворе царила бестолковая суматоха, люди вытаскивали из дома узлы, швыряли на телегу, а отец Исхака ругался и сбрасывал на землю. По его гневно-растерянным жестам Буська понял, что все не поместится, надо отобрать самое нужное, иначе увезут лишнее, а потом хватятся, что забыли главное.

– Уже? – спросил Буська.

Исхак шмыгнул носом:

– Все спешат!

– Понятно, – протянул Буська. Он чувствовал тоску и, чтобы не выказать немужскую слабость, сказал лишь сожалеюще: – Так и не успел ты обучить меня грамоте…

– А ты меня – охоте, – сказал Исхак.

Глаза его были совсем печальные, даже тоскливые.

Плач и стоны раздавались по всему граду. Волы стояли хмурые, из домов выносили скарб, грузили на телеги. Подсаживали детишек, что с не по-детски печальными лицами помогали взрослым таскать узлы.

На улице насторожились, когда в открытые врата въехали трое всадников. Впереди был Рус на своем черном как ночь злом жеребце, за ним на полкорпуса позади держались Бугай и Моряна. Лица всех троих были торжественными и надменными.

Рус вскинул руку ладонью вперед:

– Я желаю говорить с Соломоном!

Дети расступились, взяли грозных русов в кольцо. Кто-то помчался к дому Соломона, дробно-дробно простучали деревянные сандалии по ступенькам. Хлопнула дверь, издали донеслись голоса.

Русы сидели недвижимые, как вросшие в землю скалы. Иудеи смотрели на них со страхом и трепетом. Из каждого сына Гога исходила дикая, звериная мощь, лица свирепы, в глазах видна жажда крови. Эти варвары и сейчас смотрят так, как будто взглядами уже вырывают из живых печенки и жрут их на глазах умирающих жертв!

Соломон вышел на крыльцо, приложил ладонь ко лбу, щурился близоруко. Рус вскинул ладонь в приветствии, конь под ним тронулся вперед, повинуясь неслышному движению ноги.

– Уезжаете, – сказал Рус то ли вопросительно, то ли с утверждением.

– Как и договорено, – ответил Соломон мертво.

Он проглотил слова, что только один голос в Совете решил судьбу нового Исхода. Половина старейшин требовала продолжать войну, раз видно, что скифы не такие уж и неуязвимые. Он две ночи убеждал, уговаривал, увещевал, ссылался на Завет, вспоминал великих пророков, их жизни и учения. И даже сейчас не уверен, что в последний миг не стрясется что-то страшное, что решит судьбу его племени по-другому.

На площади народ остановился, на телегах перестали складывать мешки и узлы, из окон домов высунулись головы. Под стенами домов начал скапливаться народ. На варваров смотрели с ненавистью, и Рус с тревогой увидел, что прежний страх исчез, у многих на поясах теперь висят мечи, длинные ножи, а сами взглядов не отводят, глядят в упор с вызовом.

Над крышами домов пролетел крупный ворон. Зловеще прокаркал, скрылся, звучно шлепая по воздуху непомерно длинными крыльями. Рус нахмурился, непонятная примета, но заговорил громко и отчетливо:

– Мы, русы, за добро платим добром. Я, князь своего племени, многим обязан тебе.

– Это за Исфирь? – ответил Соломон вяло. – Забудь. Она хорошая девушка, и я помог как умел.

Рус покачал головой. Глаза стали острыми.

– Ты рисковал жизнью. Если бы она умерла, я бы убил тебя.

– Забудь, – отмахнулся Соломон. Запоздалая дрожь пробежала по ногам. Он прислонился к косяку двери, холодок страха стиснул грудь, медленно ушел во внутренности. – Это все в прошлом.

– Нет! – Голос Руса стал звонче, его услышали и на другом конце площади. – Ты спас мою жену, спас и моего ребенка в ее чреве. И я не знаю, чем тебя отблагодарить, ведь ты отказывался от любой награды. И потому я заявляю, что вам не надо уходить с этих земель! Уходим мы.

Внезапная тишина упала как топор на голову жертвы. Рус видел, как все застыли, глаза вытаращены, рты распахнуты. Потом стали осторожно поворачивать головы друг к другу. На лицах были страх и недоверие. Не ослышались? В самом ли деле это сказал страшный Гог или же им чудится то, о чем даже помечтать не решаются?

Соломон пошатнулся, будто его толкнули в грудь. Двое тихих помощников подхватили, он тяжело опустился прямо на ступеньку. Дышал тяжело, обе ладони ощупывали грудь. Лицо стало свекольно-багровым, на широком лбу выступили крупные градины пота.

– Прости… повтори, что ты сказал?

– Мы уходим, – повторил Рус твердо. – Вы дадите нам новые телеги, дадите свежих волов и коней… Своих мы оставим вам. Еще – снабдите едой, сушеным мясом. И поскорее, потому что снег застанет нас в пути.

Соломон хватал ртом воздух. В толпе началось радостное шевеление. По лицам иудеев Рус видел, что те готовы отдать не только всех коней, скот и повозки, но и все драгоценности, вплоть до одежды с себя, остаться голыми, только бы страшные гоги и магоги убрались поскорее.

И только Соломон спросил, опомнившись, когда скифы уже начали поворачивать коней обратно:

– Но как же вы… Зима застанет в пути!

Вместо Руса гулко, как из глубокого дупла, пробасил Бугай:

– Не все же племя сгинет? Мы – народ северный, стойкий. К тому же здесь малость отдохнули. Я думаю, на новом месте успеем вырыть землянки.

А Рус сглотнул, словно в горле стоял ком, побледнел, поднял руку. Пальцы вздрагивали, в каждом билось по сердцу.

– Но при условии, что возьмете к себе Ис… Исфирь. И… окажете ей достойный прием. Все-таки это благодаря ей так получилось.

Соломон ахнул:

– Что? Ты отказываешься от своей жены?

– Она нарушила наши обычаи.

– Но все же…

Рус смолчал, и Соломон увидел по лицу князя, что тот не решается вымолвить больше ни слова. Никто не должен знать, что князь может дрогнуть даже в голосе. Бугай сочувствующе сопел, теперь Моряна сказала негромко:

– Не разумеешь? Разве у вас не убивают отступивших от законов племени?

Соломон стиснул челюсти. В его племени отступников, по древнему обычаю, побивают камнями. Хотя в здешних землях камни следовало бы заменить поленьями.

– Она… отступила серьезно?

– Серьезнее не бывает, – ответила Моряна с твердостью. – Мы обязаны ее убить. А изгнание… и есть смерть.

Рус с несвойственной для него суетливостью ткнул коня пятками в бока. Плечи его обвисли. На площади разбежались, давая им дорогу, счастливо наблюдали, как гиганты поехали бок о бок в сторону ворот. По дороге народ шарахался к стенам, прятался во дворы. На всем следовании русов из домов высовывались головы, провожали гоев враждебными и пугливыми взорами. Они и в ворота выехали бок о бок, едва-едва протиснулись через тесный проем. Там на просторе гарцевали на резвых конях десятка два русов, от избытка дурной силы носились друг за другом, выколачивали пыль из твердой земли, боролись на всем скаку, что-то отнимали один у другого.

Соломон сел на порог своего дома. Его хотели увести под руки, он воспротивился. По улице уже носились с воплями дети, начали суматошно бегать взрослые. Из окон высовывались новые головы, им с улицы торопливо объясняли, сами плохо веря в то, что слышали. Соломон тряс головой, а перед мысленным взором встали великие женщины прошлых веков, что спасали народ израильский от истребления. Он тряхнул головой, отгоняя видения, достойные Аарона, но не его, Соломона, который знает, что было столько женщин, что не только, как Далила, губили великих героев вроде Самсона, но и приводили народ израильский на край пропасти.

Затем во всех концах Нового Иерусалима зазвучала музыка, начались пляски. Певцы бродили по всему граду, увеселяли народ. Соломон счастливо видел, как люди вышли на улицы и тоже пели, танцевали, обнимались, проливали слезы счастья и освобождения. Никогда еще столько не звучало молитв Яхве, снова спасшего свой народ от неминуемой гибели!

Только бы не сорвалось, взмолился Соломон так неистово, что в глазах потемнело от удара волны крови в голову. Только бы удача длилась…

Ибо нехорошее предчувствие не ушло. Странно, даже усилилось!

Глава 16.

Повозки подготовили к дальней дороге всего за трое суток. Иудеи привезли новенькие колеса, тюки с теплой одеждой. Доставили две дюжины крытых телег, пригнали стадо волов, мелковатых, но жилистых. Еще день совместными усилиями сгоняли коней в табун, перековывали, а скот заранее выгнали на северную дорогу, велели пастухам не дожидаться обоза, гнать вдоль реки.

Рус заканчивал приготовления к походу, когда за спиной звякнули подковы, упала гигантская тень, и он узнал по ней Бугая. Великан был сумрачен, отводил глаза.

– Что-то стряслось? – спросил Рус.

– Да нет, – ответил Бугай неопределенно. – Просто… гм… я хочу задержаться здесь на зиму. А весной сразу же пойду по следам, догоню.

Рус отпрянул, будто его ударили в лоб дубиной:

– Что стряслось?

– Да так… Ты ж уцелел, сам и поведешь. А у Хевы старик совсем плох. Вот-вот помрет. Их волхвы говорят, неделю не протянет. А у нее остаются трое малых ртов.

– А ты-то при чем? – не понял Рус.

Бугай замедленно пожал плечами:

– Да жалко.

– Этих ртов?

Бугай отмахнулся:

– Нет, Хеву. Она и так с ног падает, обо всех хлопочет. Я помогу ей малость, ей бы только зиму пережить. Я по весне сразу догоню.

Рус в великом изумлении не отрывал от него глаз:

– Ты… останешься с иудеями? На всю зиму?

– Да сколько той зимы, – прогудел Бугай. – А иудеи тоже люди. Если присмотреться, конечно. Хоть для войны и негодные… гм… зато в общении с ними лучше, чем с нашими дурнями. Наши только пьют и дерутся, а Ездра, к примеру, поговорить умеет. Мы с ним такие беседы ведем…

Рус снова отшатнулся:

– О чем? О чем ты можешь вести беседы?

– Ну, об устройстве мира… Откуда все пошло и куды идеть… А зимы здесь лютые! Когда все заметет, они любят в тепле подле очага мудрые беседы вести. За кружкой хмельного меда, конечно. Они о Гоге и Магоге порассказывали много антиресного. Страшно, аж жуть! Даже у меня волосы дыбом вставали. Везде.

Он переминался с ноги на ногу, лицо было виноватым, но в глазах отвердевала решимость сделать так, как сказал. И Рус с холодком понимал, что Бугай, его дядя, может остаться, даже если он, князь, прикажет ехать со всеми.

– Я тебя не узнаю, Бугай, – сказал он наконец. – Раньше бы ты так не сказал.

– Раньше, – буркнул Бугай. – Раньше мир был другой.

– А мы?

– И мы были другие, – сказал Бугай. – Мы уже совсем не те, что тогда бежали от козней Коломырды.

Рус стиснул челюсти. Бугай говорит то, что ему самому то и дело приходит в голову. Но как получилось, что он, Рус, стал рассуждать и поступать как старики? Не потому ли, что на его плечах теперь все племя, а он для устойчивости цепляется за старые надежные обычаи?

– Иди, – сказал он тяжелым голосом, – я подумаю.

Бугай попятился, он тоже не узнавал раньше такого беспечного и удалого князя. Рус хмуро наблюдал, как Бугай ­нащупал гриву коня, взобрался в седло. Бедный зверь закряхтел, вздохнул и понес богатыря в сторону стен Нового Иерусалима.

Рус рассерженно повернулся к гридням, что свернули и теперь укладывали в повозку его княжеский шатер.

Костры полыхали без нужды огромные. Русы вбрасывали в огонь целые стволы деревьев. Они, как заметил Соломон, вообще любили большой огонь. К его великому удивлению, многие плясали вокруг пламени, горланили песни. Языки жаркого огня вздымались едва ли не до неба. Уходя, русы жгли все, что могло гореть, в пасть оранжевого зверя бросали тряпье, одежду, шкуры, одеяла.

Дети по-взрослому помогали запрягать волов, таскали, как муравьи, в телеги одежду, походные мелочи. Мужчины грузили тяжелые медные котлы, неторопливо разбирали шатры. Соломон со страхом и удивлением видел на лицах вместо тревоги и уныния признаки грозного и непонятного веселья.

Рус с кузнецами осматривал коней, дозору нужно выделить лучших, когда от сторожевых костров крикнули:

– Опять тот старик! Медом у нас намазано, что ли? Песок из таких уже сыплется, а этот какой-то двужильный.

Знакомая двуколка остановилась, едва миновала линию костров. Соломон набросил вожжи на крюк рядом с сиденьем. Рус с удивлением и сочувствием смотрел на изможденное лицо старого учителя племени иудеев. Он шатается от усталости даже на козлах, под глазами висят темные мешки. Лицо посерело, словно все дни сидел в сыром подвале без сна, а дышал их вонючими ароматными смолами.

Рус сказал с неодобрением:

– Я вижу, ты не спал ночь… Что-то стряслось?

Соломон с усилием поднял набрякшие веки, похожие на черепашьи панцири.

– Прости, я не смогу покинуть коляску. Ноги не держат. Но у меня для тебя, доблестный и удивительный князь, есть одна странная новость.

Рус насторожился:

– Говори.

– Только сядь, а то упадешь.

Рус огляделся с недоумением:

– Некуда.

Соломон слабо усмехнулся, и Рус понял, что старый иудей так шутит.

– Я не могу понять, – сказал Соломон тихо, – как просто ты решил ради одной женщины… рискнуть всем народом! Ну ладно, такие случаи, говорят, бывали в древности. Но как на такое решился твой народ? Против тебя никто не выступил, не обвинил, не потребовал… чтобы ты думал о племени, а не о женщине?

Рус развел руками. Соломон невольно повернул голову вправо, потом влево. Показалось, что огромный скиф обхватит весь белый свет, а затем сожмет в могучих объятиях, и мир вскрикнет, запросит пощады.

– Думал, – сказал Рус могуче. – Как раз о племени думал! Разве не для красоты и удали живем? На смену Баюну сейчас встали сразу трое, поют о славе и чести один другого краше. Племени певцов нет переводу, как враки и то, что в сражениях погибают лучшие. Когда погибает герой, то мирный селянин, что всю жизнь копался в навозе, берет его меч и выказывает чудеса отваги и мужества, которых иначе никогда бы не явил изумленному миру. Что мы получим, оставшись? Всего лишь земли, которых много. Ты скажешь, что так поступило бы любое племя…

Соломон осторожно кивнул:

– Да, любое.

– А мы – не любое! Ты слышал наши песни?

Соломон зябко передернул плечами:

– Слышал.

– Эх, иудей… Слышал, да не понял. Мы о чести поем, о красоте, о доблести. Ты спроси любого, мы горды тем, что сумели отказаться от теплого насеста, что снова вскочим в седла и отправимся встречь солнцу, где все неведомое, где великаны, двухголовые люди, Змеи Горынычи…

Грудь его раздалась, он чувствовал, что стал выше ростом, сейчас он больше, чем просто человек, звездная мощь богов наполняет нечеловеческой мощью. Старик горбился, зябко прятал дряблые кисти рук в широкие рукава. Рус говорил горячо, голос звенел как боевой рог, но Соломон вдруг перебил:

– Не придется.

Рус запнулся, голос из раскаленного стал жестким и холодным, как металл на морозе:

– Что?

Соломон сказал зябким голосом:

– Дело в том, что… мы тоже не любое. Только по-другому. Нам вас не понять… Прости, я так и не понял твоих идеалов красоты и доблести. Как ты, боюсь, не поймешь наших. Нам остается только поверить друг другу на слово. А другого не остается! Ты вот стоишь передо мной, живой и реальный, а я сижу в коляске перед твоими глазами. Я могу только сказать, что партия книжников победила. Мы все-таки остаемся народом Книги.

– Партия книжников? – переспросил Рус подозрительно. Что-то о них говорила Ис, и сердце мучительно сжалось от сладкой боли лишь при одном воспоминании о его удивительной жене. – А ты кто?

Соломон усмехнулся:

– Книжник.

– А-а-а, – протянул Рус, он не понял старого учителя, но судя по тому, что он жив и в той же коляске, они перебили другую партию и теперь празднуют победу. – Я рад за тебя. Но я не понял тебя…

– Да чему радоваться? Победа книжников может обернуться гибелью всего народа.

Рус смотрел удивленно:

– Ты меня все чаще радуешь, чем огорчаешь. Расскажи!

– Я за тем и приехал, хотя уже полумертв от усталости. Увы, никто не решался… да я сам понял, что такое лучше объяснить самому. Мы три дня… нет, трое суток заседали в Совете. Спорили, решали, убеждали друг друга. И в конце концов большинством… опять в один голос!.. пришли к решению…

Он перевел дыхание, глаза его погасли. Лицо стало совсем старым и измученным. Рус спросил с растущим беспокойством:

– Что решили? Опять вести с нами войну?

Соломон покачал головой. Было видно, что даже это простое движение требует от него больших усилий.

– Нет, князь. Совет решил… оставить эту землю вам. Уходим мы.

Земля качнулась под ногами. Рус невольно ухватился за край двуколки:

– Что… что случилось?

– Мы зашли в тупик… Мы едва-едва не одолели ваших в бою, а это для нас – позор.

Рус подпрыгнул, смотрел дико. Соломон вяло усмехнулся:

– Что, не вы единственный удивительный народ?

– Боги небесные, – пробормотал Рус, не веря ушам своим, – и боги земные! Я все еще не понимаю тебя.

– Мы уходим, – повторил Соломон. – Отдавайте, как говорится, лучшие телеги назад. Как и наш скот. Уедем мы. А вы – останетесь по праву победивших… в бою.

Маленькая заминка не ускользнула от Руса. Старик хотел сказать, что они побеждены только в бою, и теперь Рус смутно чувствовал, что иудеи в самом деле одержали какую-то непонятную ему победу. То ли над ними, скифами, то ли над собой, но явно сейчас именно они, иудеи, распрямляют спины, это их глаза зажигаются гордостью, это они чувствуют свое превосходство над могучими и надменными варварами!

– Погоди, – сказал он почти враждебно. – Я должен понять. Если это какая-то вражеская хитрость, уловка…

Соломон грустно улыбнулся. В его выцветших глазах Рус увидел сожаление, скифу никогда не понять его народ, но все равно ответил вежливо, то ли из страха перед свирепыми варварами, то ли еще почему:

– К счастью, мы храним записи о деяниях наших предков… Некогда мы обладали непомерной мощью… Само название нашей страны Израиль означает – боровшийся с богом. Но мы видели, как гибли одно за другим великие царства, основой которых был меч. Да-да, у вас тоже есть поговорка: сила – уму могила, но у нас в конце концов поняли ее смысл. И когда господь рассеял нас, то уцелели только те, кто выполнял его заветы: копил мудрость, а не силу.

Рус тряхнул головой, взмолился:

– Голова идет кругом! Ничего не понимаю. Ты мне скажи главное: почему все-таки решили уйти?

– Потому, что снова мы сбились на более легкий путь. Нет, не сбились, но начинаем сбиваться. Я тогда у дерева не сказал тебе, что и недавно была попытка снова поставить золотого тельца… То есть вернуться к древним языческим обрядам. К счастью, справились. Но с вашим приходом начали спешно и бездумно умножать силу мышц и мечей. Сегодня наше племя сильнее, чем было вчера, а вчера было сильнее, чем неделю назад. Увы, сильнее всего лишь мечами!

Рус стиснул челюсти. Неделю назад был поединок. То-то лазутчики с тревогой говорят, что в граде иудеев дни и ночи дымят кузни, оттуда охапками выносят копья, мечи, боевые топоры! Перевес склоняется на их сторону, если уже не склонился.

– Все равно не понимаю, – сказал он настороженно.

– Даже в наш кровавый век, – сказал Соломон, – путь силы – путь гибели. Погибли все народы, кто гордился мощью. После них приходили другие… и тоже погибали. И новые, и новые… И так много раз.

– Так то они!

– Погибнем и мы. Все возвращается на круги своя.

Рус покачал головой:

– Я вас не понимаю. Вы – единственный народ на белом свете, который отказывается от побед?

Соломон в затруднении развел руками:

– Как тебе объяснить, отважный… Мы такой же странный народ, как и вы, только по-другому. Для нас это не победы. Это не победы… для нас. Это те победы, за которыми наступает гибель. А мы заглядываем не только в завтрашний день, но и в послезавтрашний.

Он клевал носом, голова опускалась все ниже. Вздрогнул, взглянул на Руса с недоумением, потом в глазах появилось виноватое выражение. Старческая рука с дряблой кожей тронула вожжи, и лошадь равнодушно тронулась с места.

Рус долго смотрел вслед, опустив руки. Из-за спины доносились удары молотов по наковальням, пахло каленым железом, смолой, кипящим маслом. Неподалеку варили деготь, удушливый дым стлался по земле, оставляя на изломанных травинках черные капельки.

Народ еще не знает о странном решении этих… нелепых иудеев, а он даже не представляет, как им скажет!

С севера задул злой ветер, не спасали даже высокие стены Нового Иерусалима. Одетые в теплое, люди грузили на подводы скарб, выгоняли на улицы скот. Русы приехали, помогали вытаскивать из подвалов сушеное мясо, солености и копчености, пригодятся в дороге, складывали на широкие подводы тяжелые круги сыра.

Заплаканная Хева рассаживала на телеге младших братьев и сестер. Хмурый Бугай умело поставил по краям колья, натянул ткань, превратив убогую телегу в крытую повозку. Он же помог вынести из дома все ценное, иудеи со страхом посматривали на его огромную фигуру, когда он появлялся сразу с двумя сундуками в руках.

– Это был хороший дом, – сказала Хева печально.

– Да, – буркнул Бугай.

– Ты останься в нем, ладно?

Бугай подумал, замедленно покачал головой:

– Нет.

– Почему?

– Не хочу.

– Зря, – сказала она еще печальнее. – Это был очень хороший дом… Здесь прошло мое детство. Мне бы хотелось, чтобы ты остался в нем.

Он пробурчал хмуро:

– Мне бы тоже.

– Так живи в нем!

– Нет, мне бы хотелось, чтобы ты в нем, – пояснил он неуклюже. – Ну, ты жила чтоб… Я не смогу. Я все время буду видеть, как ты снуешь как белка, поливаешь цветы, стрекочешь песенку…

Она вздрогнула, Бугай был бледен и невесел. Глаза его стали как у побитой собаки.

– Бог мой, – прошептала она. – Что за жизнь на земле такая страшная?

Она бросилась к нему, он распахнул руки, и они застыли так, безмолвные в своем горе. И безразличные ко всему миру, где народ суетился, таскал, где страшно и тоскливо кричал скот, где люди спасали свои тела и вещи, но не себя.

Рус сам помогал грузить вещи ребе Соломону. Тот ничего не взял в дар, и Рус сделал единственное, что смог: пусть все видят, как гордый скифский князь, потомок Гога и Магога, чье имя вгоняет любого иудея в такой трепет, что по всему телу вздуваются пупырышки, как пузыри в лужах после крупного дождя, носит узлы с тряпками ихнему старому и подслеповатому ребе, их учителю.

Вокруг были гвалт, плач, крики, вопли. Рус морщился, этот народ не умеет переносить несчастья красиво, с достоинством.

Подъехал Бугай. Вид у богатыря был невеселый. Спрыгнул с коня, молча помог загрузить на телегу мешки с зерном. По лестнице навстречу выносили последние узлы, выводили плачущих детей.

Нелепый народ, подумал Рус со злостью. Поджилки трясутся, а все-таки лезут на телеги, собираются в поход. От сквозняка дохнут как мухи на морозе, а туда же – переселение на север! Победить в бою – не победа для них, скоты. А дрались, надо признать, здорово. Ни один не отступил, сражались как звери, даже раненых не осталось.

Твари проклятые. Они со скифами настолько разные, что двум таким народам…

Он перекосился от истошного визга. У дома напротив женщины рвали на себе волосы, вопили, кидались на колени перед стенами своей хаты, бились лбами, потом в слезах и соплях полезли на телегу, там сплелись в клубок, обнимая друг друга, утешая, успокаивая, но от этого рев стал еще громче.

Животные, подумал он с отвращением. Никакого достоинства, никакой чести! Кто же свою слабость показывает на людях? Ревут… но все-таки собираются ехать. Трясутся от страха, но поедут. Что-то их ведет посильнее страха, если едут. Поведет такое же могучее, как у скифов, – честь, слава, гордость…

Руки дрожали, он дважды ронял ящики, сундуки. Сердце колотилось, как будто собиралось взорваться, тело раскачивало, в ушах шумела кровь. Но что может быть такое же могучее, как честь и слава? Подлый народ. Непонятный народ. Такой же странный народ. Не как все.

Выругавшись, он швырнул тюк с тряпками на землю. Двое челядинцев проводили испуганно-настороженными взглядами, когда он побежал на крыльцо.

Соломон бродил по опустевшей комнате, обеими руками прижимал к груди свертки бумаг. В комнате был разгром, вроде того, как если бы ворвались скифы на конях.

– Ребе… – выдохнул Рус.

Соломон вздрогнул, словно его разбудили от сладкого сна. На лице проступила виноватая улыбка.

– Прости… Здесь прошла вся моя жизнь. Для человека в моем возрасте уже непросто менять жилище. Я вроде бы взял все… и все же как будто что-то оставил очень важное!.. Там все готово? Я уже иду.

Рус загородил ему дорогу:

– Погоди. Мой волхв сказал, что зима ударит ранняя и очень морозная. Твое племя может замерзнуть по дороге.

Соломон стоял растерянный, глаза были отсутствующие. Рус заговорил настойчивее:

– Послушай! Я не хочу гибели ни своих людей, ни твоих. Давай сделаем по-другому. Пусть твой народ остается на эту зиму в этом граде. А уже весной, когда снег сойдет и дороги подсохнут, можно будет и отправляться.

Соломон вздрогнул, в глазах появилось недоверие. Потом Русу на миг показалось, что промелькнула тень отвращения. Он без сил опустился на широкую скамью, книги все еще прижимал к груди.

– Тебе было нелегко сказать такое, – проговорил он сиплым голосом. – Но еще труднее мне будет ответить «да». Хоть мы и на краю гибели, но наш бог запрещает нам смешиваться с другими народами. Он тут же оставит нас!

Рус сказал громче:

– Подумай, ребе. А вдруг по нашим следам идет погоня? Они могут с наскока взять этот град, а потом погнаться за вами…

– А мы им зачем?

– Дабы убедиться, что никто не ушел с вами. А настигнув, все равно истребят: недаром же, мол, гонялись? Это закон войны, сам знаешь. А если останемся все здесь, то с вашими знаниями града и потайных мест и с нашими топорами мы защитим эти земли!

В дверь заглядывали, там нарастал говор. Соломон, не поворачиваясь, велел громко:

– Пейсах, быстро беги за старейшинами. Мы должны перед Исходом… поговорить. Пусть соберутся все. Это очень важно!

Глава 17.

Троих пришлось снимать с повозок, а один уже выехал за городские врата. Конники Руса догнали, но Аарон, это его домочадцы покидали город первыми, уперся, пришлось уговаривать посланным Соломоном иудеям.

Они собрались в доме Соломона. По слову Руса доставили Корнилу. Волхв недоумевал, а Рус сказал ему горячим шепотом:

– Я предложил им перезимовать. Понял? Я не хочу, чтобы они замерзли в дороге!

Корнило, к великому облегчению Руса, кивнул. В глазах волхва было понимание и сочувствие. Рус надеялся, что волхв истолкует его заботу об иудеях всего лишь как желание спасти Ис, она тоже уезжает с иудеями, но Корнило сказал неожиданно:

– У нас сложили головы лучшие воины. Да и у них ­тоже…

Он умолк, Рус спросил быстро:

– Ну и что?

– Я говорю, – замялся Корнило, – что иудеи, хоть и тупой народ, но сумели накопить кое-какие мелочи по части врачевания… Да и сады у них, я таких даже в наших теплых краях не зрел. Да и разное всякое знают… Без пользы нам, но все-таки интересно.

Рус спросил настороженно:

– Ты это к чему речешь?

Корнило отступил, давая дорогу дряхлым старцам. Их вели под руки в дом, те опасливо посматривали на громадных скифов.

– Да так, – ответил он неопределенно. – Если, смекаю, за зиму не успеем все от них перенять… то пусть и дольше останутся. А что? Не облезем.

Сердце Руса колотилось так отчаянно, что стало трудно дышать. Кровь бросилась в голову, заломило виски. Все уже уселись за большим столом, слуги исчезли. Соломон вопросительно смотрел на скифов. Рус кивнул, быстро сел на лавку. Все взгляды были обращены на него. Он откашлялся, впервые в жизни чувствуя такое смущение, в то же время кровь гремела в ушах, он старался сдержать голос, что дрожал и куда-то торопился:

– Я предлагаю вам… остаться на эту зиму. Лучше ехать весной, когда земля подсохнет. А еще лучше остаться дольше… намного дольше! Да что я говорю… Рука не дрожит, когда вздымаешь залитый кровью меч, когда рубишь и вырываешь сердца, а сейчас… Что вяжет мой язык так люто? Почему не могу сказать, что мы сгубили в кровавой резне лучших воинов. Ваших и наших. Конечно, и мы, и вы знали похуже времена. Ваше племя пошло от единственной пары, и наше – тоже. Но сейчас могут по нашим следам прийти недобрые. И второй раз уцелеть уже не удастся. Если же мы объединим наши племена… а почему нет?.. смешаем нашу кровь… ну, пусть не сразу!.. сможем выстоять против всего мира.

Он сел, чувствуя себя странно опустошенным после такой длинной для скифа речи. По лбу поползли капли пота. Он боялся смахнуть их, держал лицо строгим и надменным.

В гробовом молчании старейшины Совета обменивались осторожными взглядами. Один старец, по виду едва ли не самый древний, покачал головой:

– Как могут наши племена слиться, пусть даже в далеком будущем, или даже жить на одной земле? У нас столько законов, которых вы исполнять не станете. А для нас они обязательны. Еще Ной велел соблюдать! К примеру, не есть мясо с кровью, оторванное от живого существа…

Рус вскинулся, один из древнейших обычаев, поддерживает воинственный дух, отказаться нельзя никак, но Корнило, к его удивлению, шепнул:

– Соглашайся.

– Ты сдурел? – прошептал Рус яростно.

– Нет законов для всех, – шепнул Корнило. Он посматривал на старцев хитро. – Даже у них, думаю, нет… В самом деле, нечего печень убитого врага жрякать всему племени. Да, сказать правду, наше племя никогда и не ело такое мясо с кровью. Смекаешь?.. А вот для воинов, убивших врага в бою, этот обычай останется. Еще не понял? Воины и так как бы за племенем или над племенем. Упражняются с мечами, бегают с двухпудовыми камнями, прыгают в доспехах в воду. Разве так живет племя? Воины – это уже не племя, а отдельная дружина.

Вид у старейшины был скептический, он ожидал отказ, но Рус вдруг прямо встретил его взгляд:

– Согласен.

В комнате пронесся шепот изумления. Соломон переспросил неверяще:

– Ты запретишь своему племени есть мясо с кровью?

Рус кивнул:

– Именно так, как ты сейчас сказал.

В свою очередь к уху Соломона наклонился Аарон, спросил подозрительным шепотом:

– Думаешь, они будут соблюдать эти заветы?

– Нет, не думаю, – ответил Соломон с грустной улыбкой. – Они слишком бесхитростны. За версту видно, когда собираются солгать… Но соблюдение правил наполовину уже лучше, чем полное бесправие. Главное, что мы можем сделать, – это ввести эти правила в закон. А где ты видел, чтобы законы выполнялись охотно? И целиком?

– Хочешь сказать, что постепенно…

– Да. Скифы еще не знают, чего можно добиться медленным давлением шаг за шагом.

Рус поднялся, разговоры оборвались. Все взоры были на огромной фигуре варварского князя. Он сказал громким мужественным голосом:

– Мне надо в свой стан. Но я вернусь за вашим словом.

Он кивнул Корниле, тот нехотя поднялся. Надо дать старцам поговорить без чужих ушей, обсудить, посоветоваться со своим богом.

Когда стук копыт затих, тишина словно взорвалась голосами. Соломон чувствовал, что слишком ошеломлен, чтобы сказать что-то стоящее. Сидел, прислушивался, сам не открывая рта, наконец потихоньку выбрался из-за стола. Старейшины срывали голоса в споре, воздух накалился.

Соломон вышел на крыльцо, по улице несся всадник, распугивая людей. Конь остановился у крыльца как вкопанный. Ис спрыгнула легко, щеки ее горели как утренняя заря.

– Я… я не верю… – воскликнула она. – Ни тому, что Рус мог такое предложить, ни тому, что вы можете согласиться!

Она трепетала как мотылек на ветру. Соломон любовался ею с грустной улыбкой:

– Рус знает, что невозможно жить нам на одной земле… Обязательно возникнет новая вражда, а затем и… Мы можем только слиться в один народ. Именно сейчас, пока скифы обескровлены и пока они еще уважают нас за ту резню.

Она вскрикнула:

– Но вы! Как можете решиться вы?

– Мы еще не решили, – ответил он мягко, – но я думаю, что мы… все-таки примем удивительное предложение Руса. Это ведь племя Гога и Магога, которому предназначено уничтожить народ Израиля! А если мы сольемся с ним, то в нем исчезнет этот свирепый дух.

Ее губы прошептали:

– Но исчезнете и вы…

– Нас было двенадцать племен, – напомнил он печально. – Мы только одно… Куда-то ушли еще одиннадцать. Неужели все погибли? Хоть одно да уцелеет! И тогда Израиль возродится из нашего пепла.

Она сказала сердито:

– Но если каждое из племен, столкнувшись с бедой, решит исчезнуть, только бы утащить с собой в бездну врага, то что будет? Врагам нашим несть числа. А племен наших всего двенадцать! А сколько осталось на сегодня?

Он поморщился, словно пережидал сильнейшую боль. Голос стал хриплым от страдания:

– Врагам несть числа… но они всем враги, а не только нам. Они уничтожают друг друга, нам только надо стоять в стороне. А сыны Гога – это другое. Гог, старший сын Яфета, решил, что отца его изгнали. Изгнали могущественные враги из страны богатой и обильной. Изгнали, отняв сады, земли, богатства… И сын горит жаждой отомстить за отца. И эту жажду и ненависть он передал своим детям. А их правнуки уже и не знают, почему так ненавидят нас и почему должны прийти в Опаленный Стан, чтобы уничтожить весь народ, там живущий. Уничтожить всех, даже младенцев. Забить весь скот, вырубить сады, засыпать родники и каналы. Но они живут с этой мыслью…

Она долго молчала, потрясенная. Спросила робко:

– Но почему они так решили? Почему Яфет, видя ростки зарождающейся ненависти, не сказал, что мы все – одно племя?

Теперь молчал долго Соломон. А когда заговорил, голос был нерешительный, словно стыдился чего-то:

– Подавлен был не только Яфет… Но и наш предок – Сим. И третий брат – Хам. Предания говорят, что они всю жизнь положили на какое-то великое деяние, что должно было их возвысить до уровня богов. Или бога, если тогда уже знали одного… Теперь говорят, что они строили гигантскую башню, дабы достичь небес.

– Бог рассердился и разрушил башню, – быстро сказала она, – но это легенда!

Он пожал плечами:

– Кто знает, что за гигантскую башню они строили? Ведь ты же сама говоришь, что мы за последние сотни лет проделали большой путь. Однако наши дома стоят здесь около тысячи лет…

– Ну, я имею в виду другой путь, – сказала она сердито. – Ладно, я поняла. Мы тоже идем… или строим, но благоразумно не рвем жилы, как делали три брата. Они пытались достичь небес в течение своей жизни, а мы это пытаемся сделать за срок жизни нашего племени. Но почему между братьями вдруг вражда?

– Крах великого дела, – сказал он. – Разрушение замыслов… Что у них там случилось, можно только гадать. Ясно только, что вмешательство бога было лишь оправданием. Мол, если бы не бог, то мы бы… Сама знаешь, когда что-то не получается, то сразу начинаешь винить друг друга.

– А когда получается, то себе приписываешь большую часть заслуг, – добавила она невесело.

– Увы, таковы люди. Пока верили, что получится, у них явно был, как водится в этих случаях, единый замысел, единая воля, единое стремление, единый язык. А когда рухнуло… или же устали от все возрастающих усилий… сама знаешь, что сперва любое дело видится как легко выполнимое, но пошли раздоры, упреки, заговорили на разных языках… Симу и Хаму было так же тяжело, как Яфету. И все трое разошлись в разные стороны. И больше не виделись друг с другом. Нет, вражда вряд ли, но что не хотели видеть друг друга – объяснимо. Сим, как гласят наши источники, тоже всю оставшуюся жизнь был хмур, желчен и выглядел как человек, который не может оправиться от понесенного жестокого поражения.

– Наивный, – сказала она с жалостью.

– Не суди его, – сказал он строго. – Без попытки трех братьев мы бы не знали, что это невозможно… сделать на одном рывке. Мы мудрее лишь потому, что пользуемся и их знаниями. Их горьким опытом.

Она провела ладонью по лицу. Ему показалось, что она стряхнула слезу.

– Ладно, – голос Исфири был прерывистым, – я понимаю… Мы как слабый воин, что дерется с гигантом на краю пропасти, цепляется за его одежду, чтобы утащить в пропасть и его.

Он взглянул на нее быстро, опустил взор. Она была хороша в своем приливе жертвенности.

– Это не обязательно, – сказал он, колеблясь. – Есть и другой шанс. Наша жертвенность не должна пройти даром. Мы ведь не в пропасть падаем! Из сплава двух таких разных народов появится нечто новое… что это будет за народ?

Ездра, который и раньше не чувствовал страха перед грозными сынами Гога – все в руке всевышнего! – с удовольствием шел из своей веси к темным стенам Нового Иерусалима прямо через стан русов. Нравилось бодрящее ощущение опасности, словно бы шел через львиное стадо, с которым заключили мирный договор.

Юный Храбр восторженно смотрел, как Бугай вскинул на мощной длани крохотную Хеву в седло, она визжала и цеплялась за луку, Бугай ржал громче коня, обещал отдать ее на съедение, если будет плохо себя вести, – а кони русов питаются только человечьим мясом! – и Храбр вздрогнул и отпрыгнул, когда Ездра кашлянул сзади.

– Ты чего подкрадываешься?

– Красиво? – спросил Ездра. Он внимательно наблюдал за великаном и крохотной женщиной. – У меня есть на примете одна юная и очень красивая девушка. Она столь прекрасна, что солнце закрывается тучкой, когда она выходит из дома!

Храбр буркнул холодно:

– Когда я вздумаю жениться, это будет не ради женской красоты.

Ездра всплеснул руками:

– Я слышу речь не мальчика, а разумного мужа! Что в женской красоте? Она проходит, ибо все проходит, как сказал наш великий пророк Экклезиаст. Но есть у меня также на выданье юная девушка, не столь прекрасна, как первая, но зато у нее есть шкатулка с золотыми монетами, на которые можно купить стадо коров, табун коней, выстроить дом и ко всему еще и посадить большой сад…

– Меня не интересует богатство, – отрезал Храбр.

Ездра посмотрел с уважением:

– Да, быть тебе вождем, если судишь так здраво. Конечно же, важнее всего в нашем мире родство с правителями. У меня есть девушка, которая старшая дочь нашего вождя, племянница ребе Соломона, внучка военачальника и троюродная сестра самого богатого торговца…

Храбр сказал уже гневно:

– Ты что, не понял? Когда я захочу жениться, то это будет не ради женской красоты. Не ради ее богатств, не ради знатности рода!.. Это будет только по любви, редкой и необыкновенной…

Ездра всплеснул руками. Подпрыгнул от радости:

– Прекрасно! У меня как раз есть такая! Пойдем, пойдем быстрее.

Озадаченный Храбр, совершенно сбитый с толку, потащился, влекомый настойчивым иудеем в сторону раскрытых врат Нового Иерусалима.

Багровое солнце, разбухшее и отяжелевшее, сползало к далекой полоске земли. Вся западная часть неба была красной, Рус понял подсказку богов, что в крови все-таки рождается новое племя, новый народ. За ночь земля и небо очистятся от пролитой крови, утро будет ясное, как смех ребенка, а небо окрасится лишь нежным румянцем…

К вечеру он оседлал Ракшаса, тот с готовностью помчался к воротам града. Стражей было еще больше, но одна из створок оставалась приоткрытой. Рус заметил среди кучки ­иудейских воинов двух скифов. Оба высились как дубы среди кустарника. Солнце блестело на выбритых головах и валунах голых плеч. Иудеи что-то торговали у простодушных скифов.

За Русом увязался неотступный Буська, гордый прозвищем оруженосца, как его называли иудеи, не в силах выговорить трудное слово «отрок». Его низкорослая, мохнатая лошаденка не отставала от горячего Ракшаса, неслась бок о бок, еще и норовила куснуть или хотя бы пихнуться в бешеной скачке.

В городе пришлось пустить коней шагом, вид скачущего всадника может напугать так, что снова схватятся за оружие, да и тесно, как они тут живут, скифы не выносят тесноты, а тут, как нарочно, все тесно, криво, переулки переходят в другие проулки и даже тупики, под ногами грязь, нечистоты, словно гадят прямо из окон.

Рус остановил коня подле дома Соломона, а Буська унесся дальше по улице в сторону дома Исхака. Повозка Соломона все еще стояла перед воротами. К конской морде подвесили почти пустую торбу с овсом, конь мерно ее встряхивал, выбивая застрявшие в складках зерна.

Соломон вышел навстречу, растерянный, с блестящими глазами, непривычно суетливый. Рус спрыгнул на землю, спросил жадно:

– Что решили?

Соломон сглотнул ком в горле, в глазах попеременно возникали то страх, то сомнение.

– В важных вопросах мы, иудеи, решаем… одинаково. Ну, почти всегда. Меня другое тревожит. Как ты такое сообщишь своему народу?

Рус удивился:

– Так же, как и тебе.

Он стоял перед ним могучий, чистый, как медведь под дождем, с ясным лицом откровенного, бесхитростного ребенка. Конь шумно дышал и тыкался мягкими губами ему в ухо. Соломон ощутил, что не может смотреть князю русов в глаза, словно замыслил что-то постыдное.

– Прости, – возразил он с усилием, – но твоя жена – это твоя жена. Что бы ты ни говорил, но мне, старому человеку, лгать не надо… Племя не взбунтовалось, когда ради женщины ты готов был подвергнуть их опасности дальней дороги в зиму, – это еще как-то понимаю, хотя все еще в голове не укладывается, но сейчас ты хочешь…

Он топтался на месте, переступал с ноги на ногу, мучительно подбирал слова.

Рус окинул взором сгорбленного иудея. Соломон видел, как скиф еще больше расправил плечи, в чистом лице проступила надменная гордость. Голос стал громче:

– Судишь по своему народу?

– Ну, хотя бы…

На улице в отдалении сразу же стал скапливаться народ. На страшного вождя Гога смотрели с ужасом, а когда он слегка поворачивал голову, тут же отворачивались, а то и прятались друг за друга, шмыгали за углы. Рус с презрительным сожалением оттопырил губу:

– Сколь жалок твой народ! Вы хоть иногда зрите на звездное небо? Да разве главное – выжить? Надо жить красиво и гордо. Мой народ меня поймет. Наши певцы поют не о богатой добыче, что захватывают наши герои, а о том, как сжигают ее, закапывают в землю или просто гордо проходят мимо! Нам идти дорогой подвигов, через грязь и пыль странствий, получая раны, вперед и вперед – к славной ­ги­бели!

Соломон морщил лоб, двигал губами, наконец сказал нерешительно:

– Да-да, конечно. Умом вас не понять, и нашей мерой не измерить. У вас особенная стать… гм… в такое можно только… м-м… верить. Ради красного словца или жеста можно и головой в дуб с разбега? Нам такое не дано, но я верю на слово. Господь создал разные народы. Одни умные, другие… гм… отважные. Если твой народ тебя поймет… Но ты уверен, что поступаешь верно?

В мужественном лице молодого князя дрогнула жилка. Рус на миг уронил взгляд, а когда заговорил, Соломон наконец-то уловил тревогу и даже страх:

– Нет, не уверен… Но как верно? Как велит Покон? Но Покон повелевал тем народом, из которого мы вышли. Но мы уже не скифы… хоть и зовемся ими. Даже мои братья увели уже не скифов, хотя они больше скифы, чем мы… Им не надо было так меняться, как нам.

– Почему?

– Чтобы выжить.

Соломон взглянул остро. Его народ, народ иудеев, чтобы выжить, изо всех сил цепляется за старые обычаи, старые заветы. А эти…

– Скифам бы не выжить, – объяснил Рус, голос его стал горячее. – Понимаешь? Мы пришли в другой мир. И чтобы уцелеть, нам либо надо было принести с собой всю могучую державу скифов, тогда можно не меняться, либо стать племенем этого мира. Наши волхвы на ходу переплавляли нас из скифов… прости, это звучит чересчур гордо, в русов. Придумывали новые обряды, одежду. Головы мы раньше не брили, женщин из чужих племен не брали… Ага, вот еще хотел спросить, да забывал: почему ваш народ ненавидит солнце?

Соломон удивился:

– Ненавидит? С чего бы?.. Побаивается – да. В тех краях, откуда наш народ, издревле поклонялись звездам. Солнце губительно, сжигает все живое. Звери прячутся в тень, ящерицы закапываются в песок. Только ночами ­про­хлада…

Рус мощно хлопнул себя по лбу, будто убивал комара размером с летучую мышь:

– Вот что означал тот знак!

Нагруженные телеги кое-кто начал разгружать, предрекая решение, которое вынесет вслед за старейшинами общее собрание народа израильского. Рус и Соломон видели, что медлительный Бугай бесстрастно распоряжался как своими людьми, так и иудеями, сам помогал разгружать телеги. Из дома выскочил мальчишка, обеими руками прижимал к груди кувшин. Бугай легко подхватил одной рукой, напился, расплескивая капли. Увидел Руса, протянул кувшин. Вино было сладкое, терпкое, бодрящее. Кровь мгновенно разогрелась. Бугай вдруг гулко расхохотался:

– Ты был прав, что скоро будем пить это вино в их ­граде!

Через улицу пошла маленькая женщина с милым усталым лицом, на ее плече прогибалось коромысло под тяжестью двух ведер. Рус узнал Хеву. Бугай остановил, деловито потыкал пальцем в живот:

– Ну как он там? Шевелится?

Хева возмущенно ахнула:

– Ну, дикарь! Это ж надо! Я что тебе, крольчиха?.. Жди до лета! Возьми лучше ведра, мне уже нельзя тяжелое…

И Бугай, смущенно подмигнув Русу, переставил коромысло на свое плечо и понес за своей рабыней. Мимо проехала Моряна, что-то втолковывая Ламеху, тот смиренно шел рядом у стремени. До Руса донеслось:

– Сдуру, конечно, но обет – дело святое!.. Мол, по прибытии на земли… Похоже, можно расседлывать коней.

Расседлывать коней, подумал Рус. И строить здесь жизнь, новое племя, новый народ. Где Корнилины и Нахимовы дети будут играть вместе, а грянет беда – встанут плечом к плечу защищать эти земли.

Простучали копыта. Еще не оборачиваясь, увидел, как на стене напротив заиграли солнечные блики, которых раньше не видел. Сердце встрепенулось, мир стал ясным и обрел краски. Он повел плечами, с изумлением ощутив, что за этот необычный день на нем зажили все раны.

Ис была в скифской одежде. Черные волосы все так же перехватывал широкий золотой обруч, а любимый камень царя Соломона смарагд блестел ярко и вызывающе. Только плечи были укрыты от холода меховой шкурой.

Он судорожно искал слова, чтобы сказать, объяснить, оправдаться, но она легко соскочила с коня, подбежала и прижалась всем тонким телом, и у него язык присох к гортани.

– Ты решился на небывалое, – шепнула она наконец.

Он едва сумел выдавить:

– Да знаешь ли, почему я на самом деле…

– Догадываюсь, – сказала она еще тише. – Душа моя в смятении… Я для тебя так много значу?

– Больше, чем много, – выдохнул он. – Я даже боюсь подумать сколько.

Сильные руки взметнули ее вверх. Она счастливо прижалась к его могучей груди. Гулко и мощно стучало огромное сердце. Перед ними простирались бескрайние земли, где еще не ступала нога человека. Из земли можно давить масло. Вечером воткни палку – утром проснешься под деревом. Коровье вымя волочится по земле!

И потомства его на этой земле будет как звезд в ночном небе, как речного песка, как капель в реках. Здесь трава для их коней, земля для плуга и… будущее для детей!

Он спросил смущенно:

– А правду говорят волхвы, что по любви получаются самые красивые и умные дети?

Ее глаза смеялись, но ответила очень серьезно:

– И народы – тоже.