5. Лицо в ночи.

Из записок доктора Ватсона.

(продолжение).

Ворочаясь с боку на бок, я проклял тот злополучный миг, когда решил перебраться из каморки напротив госпиталя под крышу «Синего вепря». Идея обустроиться поближе к Холмсу казалась мне дьявольским искушением, каким она, собственно, и была. Оперируя до глубокой ночи, я куда слаще засыпал в убогой съемной комнате, чем сейчас, под сатанинский хохот, несшийся из соседних апартаментов.

Шерлок Холмс настраивал скрипку.

Когда же после долгих мучений на меня снизошел сон – о, я погрузился не в сладостное забытье, а в подлинный кошмар. Меня преследовала нагая Адель Пфайфер, несясь по улицам Молдона верхом на бешеном треножнике. Ее камера крушила все вокруг, изрыгая голубой луч. В луче плясали обезумевшие призраки, чертовски похожие на Лиггинсов. Когда я выбежал на берег залива, то обнаружил корабль, уходящий в море. Менее всего это судно напоминало современный пароход – скорее Ноев ковчег, переполненный всякими тварями. На верхней палубе, взявшись за поручень, стояла моя драгоценная супруга и грозила мне пальцем. Я хотел объяснить ей, что между мной и мисс Пфайфер ничего нет, но не сумел докричаться. Холмс, появившись из черного смерча, начал меня успокаивать. У него были исключительно бледные щеки и очень острые зубы, в особенности клыки. Я рекомендовал ему хорошего дантиста – своего однофамильца из Сити – и проснулся в ледяном поту.

Одеться было делом пяти минут.

Дверь в апартаменты Холмса оказалась незапертой. Я вошел без стука, намереваясь показать этим всю серьезность моих намерений. Но мой друг извиняющимся жестом вскинул руки, с порога обезоружив меня раскаяньем. В левой Холмс сжимал скрипку, в правой – смычок. Действительно, гроза преступного мира был бледен, но зубы Холмса – он как раз улыбнулся – выглядели обычным образом.

– Садитесь в кресло, Ватсон, – сказал Холмс. – Я сыграю вам колыбельную. Брамс вас устроит?

– Меня устроит смертельная доза морфия, – буркнул я, садясь.

Колыбельная не усыпила меня, но нервы, надо заметить, успокоила. Сейчас, когда стены не искажали звучание, я обратил внимание, что у скрипки удивительно чистый сопрановый тон. Это был уже второй Страдивари, доставшийся Холмсу. Первый инструмент он приобрел у еврея с Тоттенхем-Корт-роуд, торгующего – редкое совпадение! – подержанными вещами. Я хорошо помнил, как радовался мой друг: за пятьдесят пять шиллингов ему досталась скрипка, стоившая по меньшей мере пятьсот гиней. Впрочем, у нового приобретения имелись два явных преимущества: лучший звук и абсолютная дешевизна.

От Холмса не укрылось выражение моего лица. Он понял, что прощен, и что мне нравится Брамс.

– Говорят, – заметил он, не прекращая игры, – что Страдивари однажды приобрел целую баржу леса. Это были не обычные бревна или доски. Нет, это были обломки судна, приводившие в изумление наиопытнейших корабелов. Сплетничали, что это обломки ковчега, на котором спасался наш праотец Ной. С тех пор каждую свою скрипку маэстро…

– Делал из обломков ковчега, – предположил я.

– Увы, Ватсон. Страдивари жил долго и много работал. Он создал не менее шести сотен инструментов. Как бы ни был огромен ковчег Ноя, его бы не хватило на все наследие Страдивари. Но кое в чем вы правы. Согласно легенде, в каждой работе маэстро есть кусочек Ноева ковчега. Где именно располагается вставка, неизвестно. Все остальное – обычные ель и клен.

– Ерунда, Холмс, – я чувствовал, как напряжение отпускает меня. – Такая же ерунда, как сплетни, доставленные нам вчера добряком Томом. Помните? Забулдыга Коннери видел черта на крыше трактира. Черт сидел на флюгере и чистил зубы кисточкой собственного хвоста. Мамаша Леннорман обнаружила свою дочь томной и в упадке сил. Единственное, чего удалось добиться от девицы, так это реплики: «Он такой изысканный!» На шее бедняжки обнаружены две мелкие ссадины: говорит, поранилась шпилькой. В полночь кричал баньши, а может, забулдыга Коннери, увидевший черта. На пепелище дома Лиггинсов…

На этих словах я бросил взгляд в окно и подскочил, как ужаленный. К стеклу прижималось лицо, белое как луна, с черными провалами глаз. Выше развевались длинные темные волосы, напоминая языки огня. Хватая по дороге кочергу, я ринулся к окну, рывком выдернул щеколду из паза, распахнул створку, замахнулся – и почувствовал себя пациентом Бедлама. Естественно, снаружи никого не было, кроме моих диких фантазий.

– Простите, Холмс, – пробормотал я, чувствуя, как сердце с галопа переходит на рысь. – Померещилось. Знаете, когда мало спишь и много беспокоишься…

– Знаю, – мягко ответил мой друг. – Что вам привиделось?

Он заставил меня в подробностях описать галлюцинацию, после чего вздохнул:

– Я понимаю вас, Ватсон. Мне и самому не по душе ряд странностей, которым я не могу найти объяснения.

– Какие именно странности? – заинтересовался я.

Клянусь, я ждал чего угодно, но только не ответа, который прозвучал:

– Например, наша встреча на вокзале.

– Да что вы говорите? – ко мне вернулся весь былой сарказм. – Не кажется ли вам, что черт на флюгере гораздо необычней встречи двух джентльменов на молдонской станции?

– Нет, – серьезно возразил Холмс. – Не кажется. Ватсон, я слишком быстро добрался из Суссекса в Молдон. Скажете, удача? Допустим. Вы, дружище, очень вовремя раздумали плыть во Францию. Спишем на вашу природную отвагу? Хорошо, пусть так. Еще одна удача – день отбытия санитарного поезда, как и тот факт, что вы не отправились в Челмсфорд сопровождать раненых. И наконец, первый же молдонец, которого мы встречаем, оказывается свидетелем битвы с марсианами, очевидцем удивительных чудес и спасителем бедняжки Дженни. Я не верю в совпадения. А их кто-то достает одно за другим, как шулер – тузы из рукава. Весь мой опыт говорит, что это – бриллиант куда более редкий, чем призраки на руинах или девочка, мечущая молнии.

– Ваши выводы? – жадно спросил я.

Мне чудилось, что Холмс сейчас достанет решение, как упомянутый шулер – хорошо, из уважения к Холмсу скажу иначе: как фокусник извлекает из цилиндра живую курицу. Увы, я был обманут в своих ожиданиях.

– Делать выводы рано, – Холмс пожал плечами, о чем-то размышляя. – Еще Брамса? Нет, Брамс – позже. У меня к вам просьба. Разверните ту карту, которую я одолжил у капитана Уоллеса. И возьмите свечу, здесь темновато.

Карта Англии, о которой говорил Холмс – весьма, замечу, подробная – заняла половину стола. Я поднял свечу повыше, пытаясь разогнать тьму, копившуюся на границах туманного Альбиона.

– Как называется городок, где жила Дженни?

– Харфорд, насколько я сумел расслышать. Или Хартфорд?

– Я знаю Хартфорд в Чешире, – Холмс склонился над картой. – Это на северо-западе Англии, марсиане туда не добрались. Вряд ли девочку стали бы везти из безопасного графства в район боевых действий. Итак, Чешир нам не подходит. Аккуратнее, Ватсон!

Капля горячего воска упала на карту. Холмс ловко поддел воск ногтем и отбросил в сторону, но на карте осталось пятно.

– Ватсон, вы запятнали графство Уилтшир!

Холмс улыбался, но мне все равно сделалось неловко.

– Прошу прощения…

– Не берите в голову, друг мой. Просто будьте аккуратней со свечой. Если память мне не изменяет, в Англии есть, как минимум, еще один Хартфорд… А вот и он! Это больше походит на место, откуда могли доставить Дженни. Недалеко от Лондона, западнее Челмсфорда – практически на одной параллели. Судя по пометкам капитана, марсиане там побывали. И все же… Почему девочку не увезли на север? Ведь там намного безопаснее! Молдон находится совсем рядом – нетрудно догадаться, что скоро марсиане доберутся и сюда.

– Возможно, потому, что у нее здесь родственники? – предположил я. – А на севере никого нет?

– Звучит логично. И тем не менее… С этими Лиггинсами надо держать ухо востро. Они не коренные молдонцы – переехали сюда около десяти лет назад. Но никто не помнит, откуда. Очередная странность, дорогой мой Ватсон: в городках типа Молдона все, как правило, всё друг про друга знают. А тут Лиггинсы – живут десять лет, а рассказов о них мы не добились. Затем появляется Дженни – и тоже непонятно откуда. Ладно, допустим, она из Хартфорда. Что это нам дает? Практически ничего.

В задумчивости Холмс сцепил пальцы – они слегка хрустнули – и прогулялся взад-вперед по комнате. Подняв голову от карты, я увидел в окне знакомое лицо: луна с провалами глазниц. Расплющив нос о стекло, призрачный соглядатай живо интересовался нашими картографическими изысканиями. Створки я, помнится, закрыл на щеколду после досадного инцидента с кочергой; наученный горьким опытом, я не стал срываться с места, как безумец, а лишь медленно шагнул к окну – и обнаружил, что мерзкая личина рассыпалась стайкой черных пятен. Хлопья пепла, летучие мыши, листья, сорванные ветром – чем или кем бы они ни были, эта пакость унеслась прочь.

– Что там? – спросил Холмс, стоявший спиной к окну.

Я вздохнул:

– Помрачение рассудка.

– Бледный лик?

– Да.

– Я видел его, Ватсон. Трижды, еще до вашего прихода. В первый раз он появился тогда, когда мне удалось добиться чистого звучания ноты соль в малой октаве. Второй и третий разы я не связываю с конкретными нотами.

– И вы, – я задохнулся, – вы так спокойно говорите об этом?

– А вы предпочли бы, чтобы я вязал кочергу морскими узлами? Все говорит за то, что это галлюцинация, мой дорогой Ватсон. Во всяком случае, это не человек.

– Вы уверены?!

– Разумеется. Вы заметили, что снаружи прохладно? Молдонские ночи даже летом неласковы к бродягам. Лицо тесно прижимается к стеклу, но стекло не запотевает от дыхания. А я, друг мой, еще не встречал людей, способных не дышать.

– Я встречал, – буркнул я.

– Живых? – заинтересовался Холмс.

– Мертвых.

– Ну, это пустяки. Мертвецы – милейшие создания. Тихие, спокойные флегматики. Вам ли не знать, доктор? Если, конечно, не брать в расчет профессора Мориарти, который умудрялся доставлять нам хлопоты даже из преисподней. Помните лже-вампира, которого мы с вами ловили в Суссексе? Я еще сказал вам тогда, что наше агентство частного сыска…

– …обеими ногами стоит на земле и будет стоять так и впредь, – перебил я Холмса. – Реальность, заявили вы, достаточно широкое поле для нашей деятельности. А с привидениями…

– Вот-вот. С привидениями к нам пусть не адресуются. Сыграть вам колыбельную на бис?

– Хватит, – отмахнулся я. – Пойду к себе.

Мне стыдно признаваться в слабости, но в тот момент мне казалось, что вне апартаментов Холмса все призраки Англии оставят меня в покое.

В дверях меня догнал вопрос Холмса:

– Скажите, Ватсон, что вы думаете насчет гипноза?

Ответ мой не заставил себя ждать:

– Мы, хирурги, предпочитаем скальпель.