Глава четвертая. Разговор на миллион долларов.

1. Я хочу домой.

Из записок доктора Ватсона.

Опрос соседей занял у Холмса чуть более часа. Благодаря Тому мы сэкономили время, не заходя в те дома, чьи хозяева отсутствовали. На сей раз вопросы моего друга не отличались разнообразием. Холмс выполнял рутинную, но, увы, необходимую работу.

– Вы видели, как был разрушен дом Лиггинсов? Вы смотрели отсюда? Из этого окна? Разрешите… Действительно, все как на ладони. И что же вы увидели? Прямо-таки взорвался? Не загорелся и обрушился, а именно взорвался? Замечательно! То есть, я, конечно, имел в виду «очень прискорбно». И что же случилось дальше? Да, я все понял: светящийся кокон, и в нем – Дженни. Нет, я вам верю. Это видели десятки людей. Продолжайте, прошу вас… Значит, просто стояла и плакала? Она видела, как погибли ее родственники? Напомните мне, как их звали? Сайлас и Марта? Вы уверены? Ах, значит, все-таки Бальтазар и Мельхиора? Вы случайно не заметили, Дженни что-нибудь держала в руках? Обрывок бумаги? Чистый или с текстом? Похожий на страницу из книги? Очень хорошо. Листок был у Дженни в руке, когда ее уносил Том? Благодарю вас. Вы нам очень помогли.

И так – раз за разом, с небольшими вариациями. Особых расхождений в показаниях соседей я не заметил. Кто-то припомнил листок в руке у Дженни, кто-то – нет. Кто-то выбрался из укрытия, когда все закончилось, и ничего толком не видел. Однако Холмс, как ни странно, выглядел довольным. Какие выводы сумел сделать мой друг из этих рассказов, оставалось только гадать. Однако я не сомневался: рано или поздно Холмс поделится со мной своими умозаключениями.

– Едем к Дженни, – с тяжким вздохом возвестил он, когда за нами закрылась дверь последнего из домов по Оук Клоуз. – Пришла пора поговорить с девочкой.

Необходимость расспрашивать бедное дитя нисколько не радовала Холмса. Однако выбора нам не оставили: к Дженни сходились все нити этого загадочного дела. Дом викария Симпсона, мимо которого мы проезжали утром, находился на Чарч-стрит, почти напротив церкви Святой Марии. Мы добрались туда к пяти часам пополудни. Викарий был в церкви. Дверь нам открыла нестарая еще женщина с удивительно располагающим лицом. Облаченная в домашнее платье из тонкой шерсти, с оборками и кружевным воротником, в старомодном чепце, она походила на добрую бабушку из детской сказки.

Холмс заранее вытолкнул вперед нашего нового помощника. Сбиваясь и запинаясь от смущения, тот представил миссис Пристли «джентльменов из Лондона, которые хотят задать Дженни пару вопросов». Экономка насупилась, мигом утратив все добродушие, и решительно загородила собой дверь. «Ходят и ходят, – забормотала она, глядя мимо нас. – Не дают покоя бедняжке Дженни! Она уж и так натерпелась – не приведи Господь! Круглой сиротой осталась, а они все ходят и спрашивают, а Дженни всё хуже и хуже, её бы к доктору, а они…».

Тут наш помощник проявил неожиданную сообразительность, к месту ввернув: «Этот джентльмен – как раз доктор и есть!» Миссис Пристли глянула на меня с явным подозрением, но, как мне показалось, и с надеждой.

Я приподнял шляпу:

– Доктор Ватсон, к вашим услугам.

– Вы осмотрите бедное дитя? – экономка сменила гнев на милость.

– Ну разумеется!

– Присаживайтесь к столу. Я приведу Дженни.

Она скрылась в доме, а мы расположились за дощатым столом под яблонями. Сперва миссис Пристли вынесла нам три запотевшие кружки домашнего сидра – на него явно пошли прошлогодние яблоки с веток, нависавших над нашими головами – и лишь затем вывела в сад девочку.

На первый взгляд в ней не было ничего особенного: ребенок лет семи в скромном голубом платье и красных туфельках, сбитых на носках. Русые волосы аккуратно уложены заботливыми руками миссис Пристли. Дженни избегала смотреть на нас, и я ее понимал: племянница Лиггинсов еще не оправилась после тяжелейшего потрясения, а тут – незнакомцы. Как метко выразилась вдова: «Не дают покоя бедняжке…».

– Дженни, не бойся этих джентльменов, – ворковала тем временем миссис Пристли над своей питомицей. – Это доктор, он тебе обязательно поможет! Ты ведь хочешь быть здоровой, правда? Только доктору надо сначала тебя осмотреть. Не бойся, это не больно…

– Не надо! – вскинула голову Дженни. – Не надо на меня смотреть.

– Почему?

– Я не хочу! Я не больная.

– А чего же ты хочешь, Дженни? – жестом я остановил миссис Пристли, уже готовую вмешаться, и, присев на корточки, заглянул девочке в лицо.

– Я хочу домой, – едва слышно прошептала она.

– Домой? Мне очень жаль, но дом Лиггинсов разрушен.

– Я не хочу туда. Я хочу домой.

– В тот дом, где ты жила с папой и мамой?

– Нет. Туда нельзя.

– Но куда же ты хочешь? Где твой дом?

Девочка молчала. Я заметил, что уголок ее рта аритмично подергивается – несомненный признак пережитого нервного потрясения. На лице Дженни застыло странное выражение – казалось, малютка никак не могла решить: улыбнуться ей или разрыдаться. Увы, я слабо разбираюсь в нервных расстройствах, особенно у детей. Но кое-что все же было в моих силах.

– Дженни, – заговорил я как можно ласковей. – Давай, ты поможешь мне, а я постараюсь помочь тебе. Хорошо?

– Хорошо.

– Вот и договорились. Сейчас я послушаю, как ты дышишь, нет ли простуды. А ты мне расскажешь… Миссис Пристли, будьте добры, принесите мне чистую чайную ложку.

– В моем доме все ложки чистые! – экономка гордо проследовала в дом.

Холмс тут же прошептал, склонившись к моему уху:

– Ватсон, расспросите ее обо всем, что случилось на Оук Клоуз! У вас это лучше получится. Что она делала, что запомнила. И листок! Не забудьте про листок. А я отвлеку миссис Пристли, чтобы она не мешала.

Я кивнул и достал стетоскоп, благо последние дни он всегда был при мне, как и заряженный револьвер. Забавное сочетание, если вдуматься. Но в тот момент мне было не до иронии.

– Дыши, Дженни. Глубже. Теперь не дыши…

С легкими и бронхами у девочки все было в порядке, характерные шумы и хрипы отсутствовали. То, что физически Дженни вполне здорова, я мог бы сказать и без всякого осмотра – на это моего врачебного опыта хватало с избытком. Но у нас, докторов, есть свои маленькие хитрости. Если отвлечь пациента осмотром, он, как правило, отвечает на вопросы, не задумываясь, и становится куда более разговорчивым. Мне уже доводилось применять эту уловку на практике, в том числе и по отношению к детям.

– …дыши спокойно, медленно. Вот так, хорошо. Где ты была, когда случился пожар?

– Я играла во дворе…

– Играла? Отлично. Дыши глубже. А что было дальше?

– И тут… Как загрохочет! Страшно…

– Все в порядке, Дженни. Ты знаешь, что грохотало? Ты ведь большая девочка…

– Это пушки, я знаю. Я уже слышала.

– Где? Когда?

– Раньше. И тут наш дом… Ну, не наш, а тети Марты и дяди Сайласа…

– Твоих тетю и дядю звали Мартой и Сайласом?

– Ой! Я хотела сказать: тети Молли и дяди Бат… Барт… дяди Бальтазара. Дом весь загорелся, как костер!

– Дыши спокойней, Дженни. Волноваться ни к чему. Все позади, больше этого не повторится. Тебе ничего не угрожает. Представь, что тебе приснился страшный сон. Представила?

Девочка подумала немного, забыв дышать, и кивнула.

– Просто страшный сон. Ты его помнишь? Расскажи мне. Я доктор, мне можно рассказывать.

– Вот ложка, доктор.

– Благодарю вас, миссис Пристли.

– Прошу прощения, – Холмс деликатно тронул экономку за плечо. – Не могли бы вы уделить мне пару минут? Пока доктор Ватсон осматривает Дженни, я бы хотел узнать у вас…

Холмс ступил на дорожку, ведущую через сад в обход дома, обернулся к миссис Пристли – и та после недолгих колебаний последовала за моим другом. Их голоса быстро сделались неразборчивыми и вскоре затихли. С нами остался один Том, но он сидел тише мыши. Грузчик ни во что не вмешивался, лишь время от времени брался за свою кружку с сидром.

– Откуда вы узнали, что это был сон? – вдруг спросила Дженни.

Признаться, я растерялся и сумел выдавить только:

– Ну, я же доктор!

К счастью, ответ девочку удовлетворил.

– Во сне было очень жарко. Все горело. Я стала звать тётю, потом – дядю. Они не отвечали. Потом ко мне прилетел кусочек книжки. Его ветер принес, прямо в руки. Я подумала: может, там написано, что мне делать? Я читала-читала – и ничего не могла прочитать. А я умею читать. Умею! Буквы были такие…

Дженни удивительным образом пошевелила пальцами. И еще раз, и еще. Движения казались мне смутно знакомыми, но что они означают, я понять не мог.

– Какие были буквы, Дженни?

– Ну, такие… – она чуть не плакала, не в силах подобрать нужное слово. Я хотел ее успокоить, но Дженни внезапно просияла: – Неправильные! Как стрелочки и домики! А потом они стали другими. Были стрелочки и домики, а стали…

– Буквы на листке стали другими?

– Да!

– И ты сумела их прочесть?

– Нет… То есть, да… Они все равно были неправильные, но я их читала. Вслух. Я читала – и ничего-ничего не понимала!

– То есть, буквы ты прочесть смогла, а слова были незнакомые?

– Да! – обрадовалась Дженни.

– А ты эти слова не запомнила?

– Нет, – Дженни искренне огорчилась.

Я с удовольствием наблюдал, как действует моя уловка. Девочка не просто разговорилась – лицо ее порозовело, глаза ожили, уголок рта почти не дергался. Ребенок взахлеб пересказывал страшный, но увлекательный сон.

– Я их читала-читала… И тут вокруг все ка-ак засветилось!

Она потупила взгляд.

– Что было дальше, Дженни? – подбодрил ее я. – Во сне? Все вокруг засветилось – и?..

– Я дальше не помню. Были ужасные пауки: железные, с тремя ногами. Они большие-большие, а я на них сверху смотрю. Пауки большие, а для меня маленькие. Это потому что сон, правда? Я хотела их прогнать веником. Жалко, веника во сне не было. Тогда я стала на них махать руками и кричать, чтоб уходили. Они ушли. Вместо них пришли наши соседи. Тети Молли и дяди Бальтазара не было. И дома нашего… ихнего… Не было дома. Я стала плакать, пришел дядя Том и забрал меня сюда.

Дженни замолчала.

– Это все, что ты помнишь? – осторожно спросил я.

– Да. Когда меня заберут домой?

– Чтобы отвезти тебя домой, надо знать, где твой дом, Дженни. А я не знаю. И дядя Том не знает. И миссис Пристли не знает. Где твой дом, Дженни?

Девочка задумалась. У нее опять задергался рот, а на лице проступило выражение, которое я уже видел. Казалось, она никак не могла решить: улыбаться ей или плакать? Я мысленно обругал себя: все испортить одним неосторожным вопросом! Похоже, вопрос о доме для нее очень болезнен.

Дженни что-то прошептала.

– Что? – я наклонился ближе. – Повтори, пожалуйста.

– Хартфорд…

Впрочем, я не был до конца уверен, что расслышал слово правильно.

2. Озадаченный Шерлок Холмс.

У брички их ждали.

Человечек, подвижный как ртуть, весь уже извелся. Таким людям ждать – хуже нету. Сорвав с головы котелок, человечек проделал с ним сложные манипуляции, после чего вернул на место.

– Мистер Холмс! – закричал удивительный визитер, не дожидаясь, пока Холмс и Ватсон приблизятся на дистанцию, более удобную для доверительной беседы. – Доктор Ватсон! Господи, как я рад вас видеть! Господа, я привез вам благую весть! Да что там! К черту весть! Я привез вам миллион!

– С кем имею честь? – осведомился доктор, склонный к подозрительности. Рука Ватсона скользнула к карману, где скрывался револьвер.

– Пфайфер, Майкл Пфайфер! Вы слышали про миллион?

– Миллион проблем?

– Миллион долларов! Что вы на это скажете?

– Доллар может быть свободно обменян на золото и серебро, – Холмс размышлял вслух. – Хотя нет, прошу прощения: с этого года решением правительства Соединенных Штатов Америки – только на золото. Ноль целых девяносто четыре сотых драхмы за доллар. Итого мы получаем примерно три тысячи шестьсот семьдесят два фунта драгоценного металла. Золото у вас в саквояже, мистер Пфайфер?

Человечек ухмыльнулся:

– Шутите, сэр?

– Отчего же? Вряд ли вы, американец, а значит, прагматик, пересекли Атлантику только для того, чтобы посмеяться над моими шутками. Лайнер «РМС Океаник», если не ошибаюсь?

– Хо-хо, мистер Холмс! – Пфайфер погрозил сыщику пальцем. – Меня вы не поймаете на ваш крючок! И все-таки, как вы догадались?

Холмс невозмутимо пожал плечами:

– Такой человек, как вы, мог плыть только самым большим пароходом в мире. «Океаник» превосходит длиной даже знаменитый «Грейт Истерн». Правда, вы плыли вторым классом. Это демократично, одобряю.

– У вас багажная наклейка, – пояснил доктор Ватсон. – На саквояже. С названием парохода. Уже темнеет, но она блестит, и текст легко читается.

– Браво! Сейчас, когда вы все объяснили… Стойте! А как вы узнали, что я американец?! Котелок, да? Котелок, как у Бутча Кэссиди? Или мой акцент?

– Воротничок на пуговицах. Для нас, англичан, это – непростительная вольность. Хотя, как врач, я всегда утверждал, что тесные воротники на крючках крайне вредны для здоровья. И потом – розовая рубашка. Такие носят во Франции, да еще в Штатах. «Брукс Бразерс», если не ошибаюсь?

Холмс с изумлением смотрел на верного друга:

– Ватсон! Я вас не узнаю.

– Да, – скромно ответил доктор. – Я щеголь. И ваш скромный биограф.

Солнце висело над дальними холмами: багровый ком шерсти. Аромат цветущего дрока волнами накатывал на затихший Молдон. Из сада викария Симпсона, контрапунктом дроку, несся сладковатый запах настурций и увядающих рододендронов. Возница дремал на облучке, каждую секунду рискуя свалиться на землю и сломать себе шею. Сунув морду в торбу, подвешенную на шее, тихо хрупала овсом лошадь. Рядом с лошадью, больше всего на свете боясь, что его сейчас поблагодарят и велят идти прочь, стоял Том Рэдклиф. Грузчику до смерти хотелось куда-нибудь посмотреть, что-нибудь увидеть и сразу о чем-нибудь догадаться.

– Итак, – бросив саквояж в бричку, мистер Пфайфер шутовски раскланялся, – начнем сначала. Майкл Пфайфер, синематографист! К вашим услугам, господа! Я имею удовольствие представлять интересы компании «Эмэрикен Мутоскоп энд Биограф». Моим приятелем Артуром Марвином в нью-йоркской студии был снят фильм «Озадаченный Шерлок Холмс». Прежде чем пустить фильм в широкий прокат, моим боссам хотелось бы решить вопрос прав. Вы, мистер Холмс, как прототип героя, и вы, доктор Ватсон, как автор многих рассказов о мистере Холмсе… Замечу без ложной скромности, что это я уговорил босса включить в контракт и вас, доктор! Сюжет фильма не имеет отношения к вашим рассказам, и босс поначалу категорически возражал против вашего участия…

– Мутоскоп, – доктор сделался мрачен. – Это что еще за инфекция?

– Аппарат для индивидуального просмотра, – опередив синематографиста, пояснил Холмс. – Кадры фильма печатаются на гибких карточках и размещаются на круговом стержне. Зритель вручную вращает стержень, карточки освещаются электрическими лампами по системе Генри Марвина. Кстати, мистер Пфайфер, это не родственник вашего приятеля Артура?

– Брат, – согласился Пфайфер. – Родной брат.

– Так вы говорите, фильм уже снят?

– Целиком и полностью. Но мы планируем продолжение…

– Снят, но не поступил в прокат. Авторское право? Я ценю такую щепетильность, мистер Пфайфер. Но я не готов подписывать какие бы то ни было контракты, пока не ознакомлюсь с материалом.

– Мистер Холмс! Я остановился в «Лайм Гест Хаус», Маркет-хилл двадцать один. Это на одной улице с полицейским управлением. Мой помощник дежурит в номере. Переносной мутоскоп собран и ждет вас. Одно ваше слово, дражайший сэр…

– Не торопитесь.

– Длина ленты невелика! Там нет и трехсот футов!

– Значит, тридцать секунд хронометража. И все же повторю: не торопитесь. Сперва мы с моим другом Ватсоном хотели бы услышать от вас общую канву сюжета.

Пфайфер принял позу оратора:

– С огромным удовольствием, сэр! Мы произведем фурор на рынке синема! Итак, вы, мистер Холмс, входите в вашу гостиную на Бейкер-стрит. Там вы обнаруживаете, что вас грабят…

– Меня?

– Вас! В этом-то и соль интриги! Вас грабят, вы сопротивляетесь, хватаетесь за кочергу, но тут грабитель растворяется в воздухе. Человек-невидимка, понимаете? Вы изумлены, закуриваете сигару…

– Трубку, – поправил Холмс. – Я предпочитаю трубку.

– Это Америка, сэр! Какая трубка? Вы закуриваете сигару, ароматную «Партагас»…

В подтверждение сказанного мистер Пфайфер извлек из внутреннего кармана сигару, откусил кончик, сплюнул под копыта лошади и закурил, чиркнув длинной спичкой. Сигара оказалась на редкость вонючей, заставив доктора поморщиться, а лошадь – тихонько заржать.

– …и не успеваете вы, прекрасный сэр, выпустить пару колечек, как грабитель появляется вновь. Вы хватаетесь за револьвер, но мерзавец исчезает.

– И так восемь раз, – пробормотал Ватсон. – Дивная интрига.

– Рад, что вам понравилось, доктор! В финале грабитель появляется для того, чтобы удрать через окно. Но при этом исчезает ваше имущество, мистер Холмс, переходя в состояние невидимости. Вы озадачены, это завершающий кадр.

– Человек-невидимка?

Холмс принялся набивать трубку. Доктор с нетерпением ждал, когда же сыщик закурит. Запах табака «Вирджиния» с легкой примесью «Бартли» – ирландский рецепт, которому Холмс отдавал предпочтение – нравился Ватсону куда больше земляной вони «Партагаса».

– Невидимость грабителя сильно осложнила бы мою деятельность, мистер Пфайфер. Тут вы правы. Впрочем, у меня есть на этот счет кое-какие соображения. Но меня категорически не устраивает финал. Я стою, озадаченный? И это даже выносится в название фильма? Нет, о таком финале не может быть и речи.

– Вторая часть, сэр? – предположил синематографист. – Вы ловите грабителя, но он ускользает. И так до тех пор, пока зритель готов нести нам свои денежки?

– И так до тех пор, – Холмс наклонился вперед. Его ястребиный профиль четко проступил в облаке дыма, – пока вы не перестанете вводить меня в заблуждение. Хотите получить мое разрешение? Мое и доктора Ватсона? Тогда почему же премьера вашего фильма уже состоялась? В мае, а? Вы пускаете фильм в прокат, но не спешите зарегистрировать его официально. И вы еще имеете наглость…

– Сэр!

Мистер Пфайфер отступил на шаг:

– Драгоценный сэр, ваше участие в прибылях начнется с момента проката! Уже началось! И ваше, доктор! Я жду вас в гостинице – не сегодня, так завтра. В любой удобный для вас день, господа! Сядем за стол переговоров, выпьем по глоточку виски, обсудим условия. Как деловые люди, как джентльмены, наконец…

На половине фразы он растворился в сумерках.

– Человек-невидимка, – растерялся Том. – У вас ничего не пропало, мистер Холмс?

– Пропало, – вместо Холмса ответил доктор. – Авторское право. А еще пропадет чувство самоуважения, если я не оставлю «Эмэрикен Мутоскоп энд Биограф» без штанов. Контракт? Они проглотят свои сигары, когда узнают наши условия.

– Вы хищник, друг мой, – рассмеялся Холмс. Он с интересом изучал бричку, откуда без следа исчез кожаный саквояж американца. – Вы – голодный лев. Я заранее сочувствую синематографу Америки.

3. Последний матрос «Сына грома».

Из записок доктора Ватсона.

(продолжение).

Пурпурно-золотистый диск солнца коснулся городских крыш в той стороне, где находился хорошо знакомый мне госпиталь Святого Петра. От домов через улицу протянулись длинные вечерние тени, окно напротив пылало расплавленным золотом, отражая закатный свет. Сумерки тихо спускались на Молдон, накрывая город вечерней прохладой, столь желанной на исходе жаркого июньского дня. Под легким ветерком, задувшим к вечеру с моря, убаюкивающе шелестели ветки яблонь в саду викария. И люди, и природа готовились отойти ко сну. «Что может быть более умиротворяющим и безмятежным, чем летний закат в провинциальном городке?» – невольно подумалось мне.

Даже американец с его контрактом не портил вечера.

Ну, не слишком.

На какую-то минуту мне вдруг представилось, что все вернулось на круги своя. Нет и никогда не было марсиан, войны, хаоса, бегства, трагедии человеческих смертей. Не было грозных и удивительных событий: героической гибели «Сына грома», горящих домов, испуганной девочки, чудесным образом остановившей боевые треножники. Не было шести изматывающих дней и бессонных ночей в госпитале. Все случившееся – сон, причудливый и страшный. Мне ведь почти удалось убедить в этом малютку Дженни! Сейчас я проснусь, и…

– Мистер Холмс! Доктор Ватсон!

Со стороны Хай-стрит, едва не опрокинувшись на повороте, вывернула двуколка, отчаянно грохоча по булыжнику. Увы, сон продолжался. Или, напротив, крик и стук колес, разорвавшие дремотную тишину, вернули меня в реальность?

– Мистер Холмс!

Возница правил стоя, безжалостно нахлестывая лошадей. На фоне садящегося солнца его фигура казалась черной, словно обугленной – и оттого зловещей.

– Доктор Ватсон!

Я уже приготовился отскочить в сторону, не желая попасть под копыта, когда возница осадил лошадь в каких-то трех ярдах от нас. При ближайшем рассмотрении весь его зловещий ореол рассеялся. Возницей оказался взмыленный не меньше лошади молодой солдат. По мальчишескому раскрасневшемуся лицу стекали крупные капли пота, грудь тяжело вздымалась.

– Меня послал капитан Уоллес! – выпалил он, задыхаясь. – Он просит! Вас! Срочно! Прибыть в госпиталь! Святого Петра!

Солдат не говорил, а плевался словами, в паузах судорожно глотая воздух. Создавалось впечатление, что это он, а не бедное животное, мчался через город во весь опор, волоча за собой громыхающую двуколку.

– И зачем мы понадобились капитану Уоллесу в госпитале? – с невозмутимостью телеграфного столба осведомился Холмс.

– Капитан сказал: он пришел в себя! Вы должны это услышать!

– Кто – «он»?

– Матрос! Матрос с «Сына грома».

– Что ж, думаю, капитан Уоллес не стал бы зря посылать за нами, – мой друг шагнул к бричке. – Едемте, Ватсон. А вы, рядовой, вы́водите лошадь как следует. Обратно езжайте шагом, а то загоните несчастную кобылу.

Когда мы добрались до госпиталя, солнце уже село, а в окнах затеплились желтые уютные огоньки свечей и ламп. У дверей нас поджидал знакомый по Мут-Холлу сержант с фонарем в руке. Он беспокойно расхаживал взад-вперед. За ним по стене следовала гротескная тень, словно пытаясь заглянуть в окна второго этажа.

– Это вы? Наконец-то! – воскликнул сержант. – Идемте, я вас провожу. Капитан ждет в палате.

Спеша по знакомому гулкому коридору мимо ряда одинаковых высоких дверей, ведущих в палаты, я пытался сообразить, о каком пациенте идет речь. Матрос с «Сына грома»? Но я не помнил такого! Насколько мне было известно, с погибшего миноносца никто не спасся. Если бы обнаружился выживший счастливчик, за шесть дней работы в госпитале я бы непременно узнал о нем.

Мы остановились перед дверью угловой палаты. Здесь еще вчера лежали двое обожженных артиллеристов. Обоих я отправил поездом в Челмсфорд сегодня утром. Что за ерунда?

Сержант деликатно постучал:

– Прибыли Шерлок Холмс и доктор Ватсон, сэр.

– Входите, господа! – раздался из-за двери приглушенный голос Уоллеса.

В палате, кроме капитана, обнаружился доктор Мак-Кормак.

– Он пришел в себя! – уведомил он меня, игнорируя остальных присутствующих. И поспешил понизить голос: – А ведь мы считали его безнадежным!

Все еще не понимая, о каком пациенте идет речь, я глянул через плечо Мак-Кормака на койку. Там лежал совершенно незнакомый мне молодой человек, до пояса укрытый легким одеялом. На груди виднелась тугая повязка, какую обычно накладывают при переломах ребер. Лицо уродовали обширные гематомы недельной давности. Набрякшие черно-фиолетовые вздутия уже начали желтеть по краям, из-за чего парень походил на живой труп. Глаза раненого были открыты, он с интересом переводил взгляд с одного посетителя на другого.

Вторая койка пустовала.

– Что с ним? – поинтересовался я.

– Вы не помните? – изумился Мак-Кормак. – Впрочем, о чем это я?! В последние дни у всех нас было столько работы – разве всех упомнишь? У него сотрясение мозга, переломы четырех ребер, сильнейшие множественные ушибы мягких тканей и внутреннее кровотечение. Признаться, я не думал, что он выкарабкается. Но сегодня утром кровотечение самопроизвольно прекратилось, дыхание сделалось ровнее, и пациент пришел в сознание. Сказал, что очень голоден и умирает от жажды. А когда его покормили и дали напиться, начал рассказывать такое… Сперва я счел его слова бредом помрачившегося рассудка. Но потом все же решил послать за капитаном Уоллесом.

Странное дело: пока Мак-Кормак говорил, в моей памяти начали всплывать смутные картины и чьи-то реплики. Мой первый день в госпитале. Палаты переполнены, а раненые все поступают. Их укладывают в холле и коридорах, освобождают и наскоро моют подсобные помещения. Очередные носилки. «Расступитесь! Дайте пройти! Он – единственный с «Сына грома», кто выжил! Мы не можем дать ему умереть!» Словно сквозь туман я вижу доктора Мак-Кормака. Он склоняется над раненым. «Вы правда с «Сына грома»?» – спрашивает он. Вопрос эхом отдается в моей голове. «Да, сэр, – с усилием разлепляет губы раненый. – Матрос Джон Скроу, сэр.» И теряет сознание.

– …матрос Джон Скроу, сэр, – эхом долетело с койки.

Голос был слабый, но ясный. Вопрос, заданный Холмсом, я пропустил. Впрочем, нетрудно догадаться, о чем спросил мой друг.

– Хорошо, что вы здесь, коллега, – вновь отвлек меня Мак-Кормак. – Мне надо идти, у меня вечерний обход. Проследите, чтобы беседа длилась не больше получаса. А лучше – двадцать минут. Джон идет на поправку, но он еще очень слаб.

– Да, конечно, – я достал из кармана часы и засек время.

4. Щупальцы.

Рассказ Джона Скроу, матроса с миноносца «Сын грома».

Когда капитан отдал приказ «Полный вперед!» и наш миноносец устремился на врага, я находился там, где мне и полагалось по боевому расписанию: на платформе кормового двенадцатифунтового орудия. Я был вторым заряжающим в расчете, сэр. «Сын грома» быстро набрал полный ход – все свои двадцать семь узлов. Марсианские треножники приближались, но команды «огонь» не было. Вскоре передний марсианин выпустил в нас черный газ, и я подумал, что нам конец. Но облако газа лишь обдало левый борт, и мы проскочили. Я едва верил в наше счастливое избавление и, кажется, даже расхохотался от радости и облегчения. Рано я радовался! Второй марсианин пустил в нас свой луч. Корабль подбросило в воздух на добрых десять футов, что-то взорвалось, на меня дохнуло адским жаром – и я кувырком полетел за борт.

Тогда я был уверен, что лечу прямиком в преисподнюю. Но Господь был милостив ко мне. Оглушенный, я упал в воду плашмя, и жгучая боль от удара привела меня в чувство. Мне дважды повезло: меня швырнуло через правый борт – и достаточно далеко, так что я не попал под винт. Вынырнув, я увидел, как окутанный дымом и паром «Сын грома» дал залп, и еще один, и марсианин рухнул в воды залива. Не помня себя, я закричал «Ура!» – и едва не захлебнулся.

Положение мое было незавидным. До берега – почти две мили, а все мое тело болело, и в голове то и дело мутилось. Я боялся в любой миг потерять сознание и пойти ко дну. Меня ведь сначала приложило взрывом на борту, а потом еще и шваркнуло о воду. Я понимал: две мили до берега мне никак не проплыть. Но в заливе было полно цивильных судов и лодок, а значит, была надежда, что меня заметят и спасут.

Собственно, только на это я и надеялся.

Я поплыл к берегу. Я загребал руками из последних сил, плохо соображая, что делаю и куда плыву. Ведь там, впереди, были марсиане, и я плыл прямо к ним! А потом рвануло так, что я ощутил удар всем своим телом! Залив вокруг едва не кипел, я заорал от боли и снова наглотался воды. Вокруг стоял дым и пар, вода бурлила, как в котле, что-то вспыхивало, лязгало и грохотало… Тут вода расступилась, как воды моря в Библии, и я увидел Его!

…Кого «его», сэр? Его! Нет, не Господа нашего, скорее уж наоборот. Нет, сэр, и не Дьявола. Хотя… Если бы вы, сэр, Его видели, вы бы тоже не знали, как Его назвать! Сперва я решил, что из глубин поднялся гигантский спрут. Да, у него были щупальцы – каждое толще меня, и длиной футов сто! Я не вру, сэр, клянусь вам! Росли они не вокруг клюва, как у спрута, а вроде бороды у человека. Да, сэр, борода из щупальцев! А под ней бородавчатое тело величиной с двухэтажный дом! Как у жабы, сэр! У такой жабы, что во сне увидишь – не проснешься! Мне показалось, Он отталкивался от дна. Залив Вайрли Ченнел не слишком глубок, особенно для такого чудовища. Чем отталкивался? Ногами, сэр. Да, у него были ноги. Как у лошади. О-о-очень большой лошади – ну, вы меня поняли, сэр. Кажется, с копытами – я точно не разглядел. Сколько ног? Тоже не разглядел. Может, четыре. А может, шесть. И еще перепонки на спине, вроде крыльев летучей мыши. Он их один раз раскрыл, а потом сложил.

Нет, сэр, взлететь он не пытался, это точно.

И вот Он восстал из глубины, в облаках пара и дыма, и поднял такие волны, что меня завертело, швырнуло прочь, а потом понесло обратно. Прямо к Нему! Но Он, конечно же, не обращал на меня внимания. Сквозь дым я видел, что Он схватился с последним оставшимся в заливе марсианином. Он обвил его щупальцами и потащил в воду. Марсианин пытался отбиваться, даже отрезал своим лучом Ему кусок щупальца. Но это лишь разъярило Его! Он вскинул марсианина в воздух, с размаху швырнул треножник в залив – и уже там, на дне Вайрли Ченнел, принялся топтать его своими лошадиными ногами!

Аппарат, что пускает тепловой луч, упал в воду, и она разом вскипела. Я понял, что сейчас сварюсь заживо, но тут Он ухватил меня кончиком щупальца. Я словно угодил в склизкие тиски. От смрада меня вывернуло наизнанку. От прикосновения Его плоти моя одежда шипела и расползалась, будто на нее плеснули крепкой кислотой. Еще несколько секунд, и едкая слизь добралась бы до моего тела. Это была бы поистине ужасная смерть! Уж лучше бы я погиб вместе с «Сыном грома» или сварился вкрутую в водах Вайрли Ченнел!

Не знаю, побрезговал он мной, или – о чудо?! – пожалел меня. Щупальце взметнулось в воздух – и я, как снаряд из пушки, полетел сквозь дым над водой, прямо к берегу.

Мне снова повезло. Я упал на мелководье; наискось вошел в воду головой вперед и ударился о дно. К счастью, оно было илистым и мягким. Тем не менее, я не помню, как вынырнул, как добрался до берега. Помню только, как увидел зеленую травинку – совсем рядом, в паре дюймов от моего носа – и лишился чувств. Очнулся я по дороге в госпиталь, куда меня несли добрые люди. Они сперва приняли меня за мертвого, но среди них оказался отставной военный фельдшер. Он приложил ухо к моей груди и услышал, что сердце еще бьется.

…Да, это все. Больше мне нечего добавить. Нет, я не знаю, что это было за существо. Но я слышал старую морскую легенду…

5. В ночном карауле.

– …Скажите, сэр, – осторожно начал капрал. – А правда, что матроса с «Сына грома» спас сам дьявол?

Капрал весь подался вперед, так ему хотелось услышать ответ на свой вопрос. Но костер стрельнул искрами, и капралу волей-неволей пришлось отстраниться.

– Просто поразительно, с какой скоростью распространяются новости в этом городе, – заметил Холмс, борясь с зевотой. – И зачем, спрашивается, изобретали телеграф?

– Чушь, – раздраженным тоном отрезал доктор. – Дешевые сплетни. У матроса Скроу бред и галлюцинации. В этом нет ничего удивительного: бедняга получил тяжелую контузию и сотрясение мозга!

Стараясь не дышать, Том приблизился к костру еще на шаг. Он ступал тише мыши, к тому же его скрывала полуразрушенная ограда у дома Лиггинсов. Ночная тьма за пределами освещенного костром пространства сгущалась вдвое больше – тем не менее Шерлок Холмс, даже не взглянув в сторону Тома, повысил голос:

– Хватит играть в разбойников, молодой человек. Раз уж вам все равно не спится, присоединяйтесь к нам.

Сконфуженный Том выбрался из своего укрытия, переминаясь с ноги на ногу. Провались он сейчас сквозь землю – возблагодарил бы Господа за милость.

– Простите, сэр! Я не собирался подглядывать. Я только…

– Исполнял приказ капитана Уоллеса?

– Да, сэр! То есть, нет, сэр… Я просто не мог усидеть дома! Но, простите, сэр… Как вы узнали?

– Многие недооценивают чуткость человеческого слуха, – Холмс сделал паузу, раскуривая трубку. – А главное – его избирательность. Человек способен настроиться на какой-либо конкретный звук, в особенности, если он – музыкант. Ухо скрипача, хотя бы и скрипача-любителя – великолепный инструмент. Выбранный заранее звук можно уловить, не обращая внимания на посторонние шумы, даже если громкость этого звука невелика. Я предполагал, что здесь кто-нибудь появится, поэтому настроился услышать шаги. И услышал – несмотря на нашу беседу, треск сучьев в огне и вой собаки на соседней улице. Но еще раньше я услышал, как скрипнула калитка в дальнем конце Оук Клоуз. Кто это мог быть, если не вы? Престарелая миссис Шеннинг, которой вздумалось прогуляться при луне? Мистер Нэш, у которого петли калитки тщательно смазаны, зато задвижка лязгает так, что и глухой вздрогнет?

– Спасибо, сэр. Я все понял, сэр!

– В таком случае, присаживайтесь. Вы же не собираетесь стоять столбом всю ночь?

– Нет, сэр. Благодарю.

Том неуклюже уселся прямо на землю рядом с капралом. Про капитана Уоллеса он спрашивать не стал: не хотел лишний раз докучать вопросами мистеру Холмсу. А главное, он и сам догадался, и теперь был чрезвычайно горд собой! Когда джентльмены вышли из госпиталя, мистер Холмс отпустил Тома домой. Они с доктором Ватсоном отправились к бричке, а Рэдклифа подозвал капитан Уоллес. «Сопровождай этих джентльменов, – велел Тому капитан. – Выполняй все, что скажут. Если вдруг что случится – что-то серьезное, ты меня понял, Том? – бегом ко мне! А лучше верхом. Ты знаешь, где меня найти. О жалованье не беспокойся.».

И сунул Тому в ладонь целых полсоверена!

«Да что вы, сэр! – растерялся Том. Он хотел сказать, что готов помогать бесплатно, но вовремя сообразил: если капитан платит ему жалованье – значит, его, Тома Рэдклифа, нанял Директорат военной разведки Англии! – Не сомневайтесь, сэр! Я не подведу! Правь, Британия! А если беда какая, не приведи Бог – бегом к вам!».

Мистер Холмс и доктор Ватсон тогда как раз садились в бричку. Видно, мистер Холмс по-особому настроил свои музыкальные уши – и все услышал, хотя капитан Уоллес говорил тихо.

– Зато вы, дорогой Том, совершенно не умеете сдерживать свой дивный бас. Особенно когда волнуетесь, – с улыбкой заметил Холмс. – Мне даже специально вслушиваться не пришлось.

– Нет, – пояснил доктор в ответ на изумление Тома, – мой друг не умеет читать мысли. Просто у вас на лице все написано.

– Мимика и жестикуляция, – добавил Холмс. – Вы, приятель, для умелого наблюдателя – открытая книга. Не стесняйтесь: это, в частности, говорит нам, что вы честный человек. К сожалению, большинство преступников куда лучше прячут свои побуждения. Но при должном сосредоточении… Куда вы смотрите, Том? На вас лица нет! Вы что, привидение увидели?

– Да!

Дрожащим пальцем Рэдклиф указал на руины дома Лиггинсов.

– Замечательно! – Холмс, как ни странно, ничуть не обеспокоился и даже заметно обрадовался. – Вот и дождались.

Над развалинами замерцало зеленоватое свечение. В нем, гонимые ветром, скользили две смутные фигуры. У Тома мурашки поползли по спине: он узнал мистера и миссис Лиггинс! Капрал потянулся к кобуре с револьвером, но рука его замерла на полпути. Видно, вспомнил, как уже стрелял в призраков прошлой ночью. Доктор Ватсон привстал, желая лучше видеть, и теперь разглядывал бойких усопших с пристальным вниманием врача – казалось, доктор пытался по внешнему виду удивительных гостей определить признаки экзотической, и, скорее всего, смертельной болезни.

А Шерлок Холмс без малейших колебаний направился прямо к Лиггинсам. По дороге он учтиво приподнял кепи:

– Доброй ночи!

Призраки Холмса игнорировали.

– Просим прощения, что вторглись в ваши владения!

Тени по-прежнему носились взад-вперед над грудой битого кирпича и обугленных балок. Время от времени то мистер, то миссис Лиггинс зависали на одном месте, как если бы пытались отыскать важную пропажу.

– Так я и думал, – пробормотал Холмс. – Но все же следовало убедиться…

Он решительно начал взбираться вверх по руинам. Однако когда до призраков остались считаные ярды, чета Лиггинсов принялась гаснуть, быстро истаивая в ночном воздухе. Финальный участок Холмс преодолел стремительным прыжком, едва не врезавшись в мистера Лиггинса, но в этот миг оба призрака исчезли без следа.

– …и тут, – хмыкнул Холмс, – грабитель растворяется в воздухе.

Свечение погасло. Вместо него ярко вспыхнул потайной фонарь в руке Холмса – Том и не видел его, пока удивительный пасечник не отдернул шторку, и желтый масляный свет не залил развалины. Некоторое время Холмс сновал по руинам – точь-в-точь третий призрак. Фонарем он подсвечивал себе, вглядываясь в те места, куда падал направляемый им свет. Наконец Холмс вернулся к костру.

– Увы, – он был разочарован, – мне не удалось обнаружить источник изображения.

– Источник? – не сговариваясь, изумились доктор и капрал.

– Ну разумеется! Господа, неужели вы верите в призраков? Для полноценной версии мне было недостаточно вашего рассказа, капрал. Но после встречи с мистером Пфайфером все встало на свои места. Вам известно, что предшественником нынешнего синематографа был так называемый «волшебный фонарь», или «фонарь ужасов»? Говорящее название, не правда ли? Эти размытые образы именовали «туманными картинами» и поначалу они проецировались на клубы дыма или тумана. А сам «фонарь» был спрятан от зрителей. Весьма схоже с «призраками», которых мы имели удовольствие наблюдать.

Том подумал, что никакого удовольствия от явления призраков он не получил, скорее наоборот, но счел за благо промолчать.

– Нетрудно сопоставить появление в Молдоне мистера Пфайфера – и призраков, о которых вы, капрал, нам рассказали. Я по-прежнему уверен, что здесь имеет место ловкая иллюзия с использованием средств синематографа. К сожалению, я не отыскал аппарат, с которого проецировалось изображение. Возможно, он имеет больший радиус действия и лучшую фокусировку, чем я предполагал. Завтра я хочу осмотреть это место при дневном свете…

– И это вам также ничего не даст, мистер Холмс.

У костра стоял незнакомец. Когда он объявился, никто не заметил. Даже Шерлок Холмс – сама невозмутимость – слегка удивился. Незнакомец был не местный, а главное, не англичанин – это даже Том сообразил. Он носил длинный, до пят, габардиновый макинтош с воротником-стойкой, набросив плащ на плечи с изяществом аристократа – так, что он нисколько не скрывал черную фрачную пару с ослепительно-белой манишкой. На бледном, словно восковом лице резко выделялись пунцовые губы, густые как смоль брови и сверкающие глаза.

Дополнял картину сильный, чуточку шепелявый акцент.

– Почему вы так решили, мистер…

– О, моя проклятая рассеянность! Прошу прощения, я забыл представиться! Влади́слав Цепешер, граф Орлок. Помощник мистера Пфайфера, к вашим услугам.

– Помощник? – Холмс улыбнулся. – Ваше сиятельство, не слишком ли это малая должность для титулованной особы?

Ответная улыбка искривила яркий рот графа:

– Америка, мистер Холмс. Страна равных возможностей. Замечу, что возможности титулованной особы, разоренной обстоятельствами и вынужденной бежать из родных Карпат, мизерны. Прячешь гордыню в сейф и берешься за любую работу. Кушать надо хотя бы раз в день, а питательность воспоминаний, как ни крути, невелика. И умоляю, господа, только без «вашего сиятельства»!

– Как же прикажете обращаться к вам?

– Попросту: граф. Вам все равно, а мне приятно.

– Как вам будет угодно, граф. Так почему же вы решили, что мои поиски не дадут результатов?

– Потому что никакого «фонаря ужасов» здесь нет. Нет и иного проекционного аппарата. Кроме того, как вы верно заметили, «туманные картины» проецируются на клубы дыма или тумана. Вы видите туман или дым?

Действительно, ночной воздух был тих и прозрачен, а костер почти не давал дыма, да и тот уносило в сторону от развалин.

– Не могу не признать вашу правоту, граф, – сухо констатировал Холмс. – Воздержусь от бестактного вопроса, что делает здесь ночью помощник мистера Пфайфера. Куда больше меня интересует ваша версия данного феномена. А она у вас несомненно есть.

Они смотрели друг на друга, не отводя взгляда – Шерлок Холмс и граф Орлок. То́му подумалось, что так изучают противника кулачные бойцы, прежде чем сойтись в поединке.

– Я с готовностью отвечу на оба ваших вопроса, мистер Холмс, – граф первым нарушил затянувшуюся паузу. – Я услышал о привидениях на руинах дома Лиггинсов и захотел лично взглянуть на них. Это могло бы оказаться стоящим материалом для фильма. Что же до версии феномена… Это призраки, господа. Призраки высшей пробы, без всяких синематографических иллюзий. Уж поверьте мне – в иллюзиях я знаю толк.

– То есть, вы утверждаете, что здесь имеет место нечто из области сверхъестественного?

– Без сомнения. И призраки Лиггинсов, и силы, которые призвала малютка Дженни, и многое другое.

Граф прогулялся по границе света и тьмы, собираясь с мыслями. Временами его макинтош и фрак полностью сливались с ночной тьмой, а белая манишка казалась бликом костра.

– Вы ведь не занимаетесь делами, связанными с мистикой? – спросил он, остановившись в трех шагах от Холмса. – С оккультизмом? С магией, не побоюсь этого слова? Ваши интересы всецело лежат в области рационального, того, что может быть объяснено логикой и наукой. Ведь так?

– Допустим. Продолжайте, граф, прошу вас.

Ледяная любезность в голосе Холмса могла бы заморозить Гольфстрим. Но граф и сам был холоден, как стылое дуновение ноября.

– В этом захолустном городке пробудилась мощь, о которой вы не имеете ни малейшего понятия. Ее не разложить по полочкам логики. Ее не распять на кресте науки. Мой вам совет, мистер Холмс, и вам, дорогой доктор Ватсон: подписывайте контракт с «Эмэрикен Мутоскоп энд Биограф» и уезжайте из Молдона. Ловите грабителей и убийц, лечите пациентов, пишите мемуары. А о том, чему были свидетелями здесь, рекомендую забыть. Тогда, надеюсь, восставшее ото сна чудовище забудет о вас…

– Простите, что я перебиваю вас, граф, – внезапно вмешался доктор. – Но, как врач, я не имею права молчать! Судя по вашей бледности и ряду других признаков, у вас малокровие в запущенной форме. Замечу, что эту болезнь я наблюдал у многих, кто был излишне склонен к спиритизму и прочей чертовщине. Взгляните на себя в зеркало: краше, извините, в гроб кладут! Вам следует ежедневно пить морковный и свекольный сок. Также рекомендую отвары полыни и шиповника, орехи с медом… Да, и еще чеснок. Непременно чеснок! Граф, вам надо, не откладывая в долгий ящик, принять меры…

– Вы совершенно правы, доктор, – кивнул граф. – Я приму меры. Я обязательно приму меры.

Он сделал шаг назад – и растворился в ночных тенях.