Глава шестая.

«… Я так и не выяснил, Милена, на кого именно работал Дженн Чи и кто заплатил ему за замену той злосчастной микросхемы. Неделю назад, девятого октября, Чи был арестован жандармами Сианьской губернии за квартирную кражу. При задержании он оказал сопротивление, был ранен и одиннадцатого октября скончался в лазарете местного жандармского управления. Не знаю, принесет ли тебе облегчение это известие, но человек, повинный в гибели твоей сестры, уже мертв. Это все, что мне удалось выяснить. Марсель Климов».

Я нажал «ВВОД» и подождал, пока на экране появится надпись: «Ваше сообщение отправлено». Затем вышел из ВЭС и выключил ЭВМ.

Слабое утешение для Милены, но больше я ничем ей помочь не могу. И хорошо, что этот Дженн Чи оказался, помимо всего прочего, еще и обычным воришкой. Не знаю, почему именно его наняли для этого задания, но хорошо, что мне не пришлось преподносить Милене явную ложь. Достаточно было просто утаить немного правды. Причем для ее же блага. Ведь сообщи я, что Дженна Чи нанял для этой операции Фэн Дзи Лю, было бы гораздо хуже. Милена наверняка решит каким-нибудь образом расквитаться с ним, а у Лю четверо детей. И потом, неизвестно еще, позволил бы Лю себя убить? Скорее всего — нет. Кроме того, Лю — один из НАС, а это в данный момент самое главное. МЫ всячески сопротивляемся тому, чтобы НАС убивали.

Я вдруг вспомнил про Пьера Рошфора, бывшего портье гостиницы «Веллингтон» и по совместительству полковника Западного АИБа. Хороший был дядька, если судить по его отчетам. Просто ему не повезло, как и Джудди Рене. Как могло не повезти и мне самому…

Мы трое — Пьер, Джудди и я — являли собой серьезную опасность для Сети. Я читал отчеты Джудди и Пьера. В совокупности с тем, что знал на тот момент я, это были серьезные документы. Каждому из нас троих удалось узнать нечто, дополняющее общую картину. И если бы у нас получилось встретиться и обменяться своими впечатлениями и мыслями, то… Не знаю, что бы тогда могло произойти. Возможно, что никакой Сети сегодня уже и не было бы. Как не было бы и никого из НАС.

Первым что-то заподозрил Пьер. Из его отчета посторонний человек мало что мог понять — мысли, предположения и гипотезы. Но в совокупности с тем, что выяснила Джудди, эти гипотезы приобретали уже реальную почву.

Пьера Рошфора ликвидировал телефонист из Западного АИБа, о Джудди Рене, как я уже говорил, позаботился Фэн Дзи Лю. А я…

Меня трижды пытались убрать. Синтия, Андре и Кира. Но каждый из них в самый главный момент, когда уже нужно было нажать на курок, видел в моих глазах… Не знаю, как и сказать. Кира называет это «дыханием Сети». То есть такой человек является не просто одной из клеточек мозга нового разума, он нечто большее. Он уже может стать одним из НАС. А это довольно большая редкость. Потому, собственно говоря, я и не стал сдавать Лю Милене. И без того НАС не так много на свете. К тому же у меня и так хватает забот с этой моей новой должностью и неприятности с Лю мне совершенно ни к чему.

Я встал из-за стола, захватил запечатанный конверт с чеком на десять тысяч франков и вышел из своего кабинета. Секретарша в коридоре наверняка развлекалась в «болтливом клубе». Потому что при моем появлении сразу засуетилась, растерялась, торопливо застучала пальчиками по клавишам ЭВМ и покраснела. Настолько густо, что это стало заметно, несмотря на ее смуглую кожу. Конечно, когда я подошел к ее столу, на экране уже только скучно моргало окошечко запроса кода.

— Отправьте это письмо. — Я протянул девушке конверт. — С нарочным. Очень срочно.

Она бросила взгляд на адрес и вскинула на меня черные глаза.

— В Новороссийск?! — удивилась она.

Я нахмурился. Следует отдать должное ее осведомленности. Конечно, в Новороссийске у нас не было филиала. Но ей-то до этого какое дело?!

— Если бы мне понадобилось отправить его в Архангельск, — ответил я, строго глядя ей в глаза, — то я так бы и написал на конверте. Верно?

Девушка покраснела еще гуще, опустила глаза и принялась бормотать извинения. Голос у нее был дрожащий и тихий, а глаза — самые черные, какие я только видел. Симпатичная девчонка, подумал я. Чем-то на Киру похожа. На Киру Кортес.

— И вот еще что. — Я склонился к ее ушку и перешел на доверительный шепот. — В «ДВК» не принято пользоваться ВЭС для бесед в «клубах». Во всяком случае, в рабочее время…

— Я… я…

— … А если уж вы это делаете, то постоянно держите пальчик вот на этой кнопочке. Сотрудники ее так и называют: «пришел начальник». Запомните?

— Да…

— Отлично. — Я выпрямился и снова нацепил себе на морду каменную маску. — Письмо должно быть отправлено немедленно. И… Вы хорошо знаете своего будущего начальника, Сен-Жюста?

Девушка отрицательно замотала головой, и густые пряди черных смоляных локонов взметнулись в воздухе.

— Так вот, — наставительно продолжил я. — Мишель Васильевич Сен-Жюст терпеть не может, когда подчиненные выражают сомнение в правильности его решений. Поэтому постарайтесь не переспрашивать его о таких мелочах, как адреса корреспонденции. Если, конечно, вы хотите и дальше работать в «ДВК». Причем именно в программном отделе. Запомните?

— Да… — еле слышно прошептала девушка. Видимо, я ее сильно напугал.

— Вы москвичка? — поинтересовался я.

— Нет. Я из Калькутты… — Девушка наконец-то отважилась робко посмотреть на меня.

— Бхарат, — кивнул я.

Губы девушки медленно растянулись в улыбке и глаза ее радостно блеснули.

— Желаю успехов в работе. — Я улыбнулся в ответ, повернулся и пошел по коридору.

Если этой девчонке рассказать, что название Индийских губерний на их родном языке я запомнил после одной операции в Дели, она бы так не улыбалась. Странная девчонка — первый день на службе и уже треплется по ВЭС. А ведь наверняка чуть ли не с младенчества мечтала попасть в Москву, сдавала экзамены, проходила отбор, не один месяц ожидала ответа…

Не понимает, что ли, дурочка, насколько ей повезло?! Ежедневно на стол генерал-губернатора Москвы ложится свыше тысячи прошений со всех концов Восточной Империи. Неделю назад, например, я с огорчением узнал, что одному пареньку из Афганской губернии (Али бен-Хан, кажется) было отказано в праве на жительство. На том основании, что двоюродный брат его деда имел слишком неподходящий для столицы криминальный статус — всего 47. А сам этот парнишка очень толковый — я видел его экзаменационные листы, от него в московском «ДВК» могла быть большая польза. Он уже восемь лет работает в нашем Кандагарском филиале, но — чем он там занимается?! Контролирует работающие системы и в случае неполадок сообщает об этом в Москву. Жалованье — соответственно. Если не ошибаюсь, восемьсот франков. А тут я бы его за разработку новых проектов засадил. И получал бы он уже тысячи полторы-две.

Его ходатайство о переводе в наш отдел пришло еще в девяносто восьмом. А прошение о праве на жительство поступило в городскую канцелярию в девяносто девятом. Мальчишка два года ждал, чтобы получить отказ. И сколько еще таких? Тысячи, десятки тысяч…

Все хотят жить в крупном городе. Ну пусть не в Москве или в Санкт-Петербурге. Мой родной Ревель или, к примеру, Вильно я тоже не называю — не самые мелкие города Империи. Но тот же самый Сен-Жюст рассказывал мне, что в его Люблине картина не сильно отличается. Там, конечно, подобных прошений к генерал-губернатору в день поступает гораздо меньше — всего двести — двести пятьдесят штук. Так что Польская губерния по сравнению со столицей, можно сказать, «отдыхает». Хотя Люблин — это вам тоже не Туруханск с какими-то десятью миллионами жителей.

Калькутта, вспомнил я. Где же это? Северо-Индийская губерния или Гималайская? Не помню. Да какая разница? Я имею в виду, что для этой девчонки разницы никакой, куда возвращаться в случае увольнения — в Гималайскую губернию или там в Северо-Индийскую. В любом случае у себя дома она на аналогичную работу уже не устроится. Во всяком случае, ни в одну контору, которая хоть как-то связана с «ДВК» — «черный список» во ВЭС обновляется три раза в сутки. А ведь эта девчонка на свое жалованье наверняка содержит человек десять — на востоке семьи многодетные, и лицензирование рождаемости там еще долго грозить не будет. И все это — хорошее жалованье, отдельную квартиру, не слишком пыльную работу, — все это она может потерять из-за такой ерунды, как тяга к беседам в Сети. Мишка Сен-Жюст очень строгий. Поэтому, в общем-то, он и был моим заместителем.

Интересно, кого он назначит на свою старую должность? Наверное, Арнольда Штуцмана. Они с ним старые друзья, да и программист Арнольд — лучший в отделе. Не знаю, правда, как он справится со своей новой должностью, но это уже не мои заботы. Пусть теперь у Мишки голова болит.

По дороге к кабинету директора я встретил троих или четверых сотрудников — молодые ребята, вежливо поздоровавшиеся со мной и поздравившие меня с повышением. Я с улыбкой поблагодарил их, хотя за последние два дня мне эти поздравления уже изрядно поднадоели. И когда я подошел к кабинету директора, возле которого на доске объявлений был вывешен приказ о моем назначении управляющим группой отделов программирования, то невольно нахмурился. Я бы, конечно, воспринял свое повышение с большим энтузиазмом, если бы Сергей Антонович просто уволился из компании или перешел на другую работу. А сейчас я чувствовал себя не в своей тарелке.

Толкнув тяжелую массивную дверь, я вошел в приемную. Диана — секретарша директора — тоже одарила меня улыбкой, но в этот раз, к счастью, обошлось без поздравлений.

— Свободен? — Я кивнул по направлению к двери кабинета.

— Сейчас, Марсель Сергеевич, — ответила Диана, потянувшись к телефону. И услышав в ответ на свой вопрос довольное бурчание из трубки, опять улыбнулась мне: — Проходите, Марсель Сергеевич. Борис Васильевич ждет вас.

Шторы на окнах в кабинете директора были задернуты. Я уже не раз слышал о том, что у Бориса Васильевича что-то с глазами — не выносит он яркий свет. Ничего удивительного — если всю жизнь ежедневно по шесть — восемь часов смотреть на экран ЭВМ, зрение испортишь обязательно. Несмотря на все защитные пленки и покрытия, которые, вообще-то говоря, и появились сравнительно недавно.

Я работаю в «ДВК» уже очень давно — лет пятнадцать. Начинал я с младшего техника, еще когда громадные шкафы ЭВМ занимали по несколько комнат, и, казалось бы, должен был хорошо знать всех наших сотрудников. Но «ДВК» всегда отличался изрядной консервативностью в этом вопросе. Редко кто из сотрудников знал в лицо даже начальника соседнего отдела. И до вчерашнего дня я видел Бориса Васильевича всего пять или шесть раз. А за вчерашний и сегодняшний дни это уже наша четвертая встреча.

— Садитесь, Марсель. — Директор указал мне на кресло. Голос у него был низкий, с хрипотцой, словно у завзятого курильщика. — Дела уже сдали?

— Да, Борис Васильевич, — ответил я.

— Отлично, — хмуро кивнул директор. — Принимать дела вам, к сожалению, не у кого… — Он посмотрел на меня.

И тоже кивнул головой.

— Короче говоря — разбирайтесь сами. Поскольку ситуация не совсем обычная, даю вам три дня на то, чтобы войти в курс дела…

Сегодня среда, быстро сообразил я. Значит, не три дня, а все пять дней, считая субботу и воскресенье. Неплохо.

— В понедельник в восемь двадцать — у меня, на совещании, — напомнил директор.

— Да, Борис Васильевич, — снова кивнул я.

Директор нахмурился. Было похоже, что директор собирается сказать мне что-то еще. Что-то важное. Я покорно ждал.

— У меня к вам будет просьба, Марсель, — проворчал он, глядя в бумаги на своем столе.

— Слушаю вас, Борис Васильевич.

— Если вы что-то узнаете о Сергее… У него в кабинете могут быть какие-нибудь документы, объясняющие, куда он пропал… Я прошу вас немедленно сообщить… И вот еще что… — Директор внимательно посмотрел на меня. — Мы никак не можем найти некоторые очень важные программы, над которыми в последнее время работал Сергей. Если вы что-то обнаружите…

— Будет исполнено, Борис Васильевич, — пообещал я.

Покидая кабинет директора, я подумал, что они с Сергеем Антонычем были, кажется, старыми друзьями. И даже когда-то вместе принимали участие в операции то ли по Астраханскому, то ли по Пекинскому кризису. А весь последний год совместно работали над каким-то проектом. Да и я сам переживал за Сержа Антоныча не меньше нашего директора. Мне тоже было не по себе от всего этого. Ума не приложу, что с ним могло случиться?

Я вернулся из Колумбии тридцатого марта. И первое, что я узнал, попав в «ДВК», это то, что Сергей Антонович Костенко, управляющий группой отделов программирования «ДВК», бесследно исчез.

Двадцатого марта Сергей Антонович попросил недельный отпуск без сохранения денежного содержания. На следующий день он мило попрощался с Мишкой Сен-Жюстом, исполнявшим в мое отсутствие обязанности начальника отдела, и с остальными начальниками отделов группы. Никто ничего подозрительного не заметил. Но двадцать второго марта неожиданно потребовалась копия какого-то приказа, которая осталась в кабинете Сергея Антоныча. Мишка позвонил ему домой, но к телефону никто не подошел.

С той копией приказа они как-то выкрутились, но Мишка, получив нагоняй, сильно расстроился и принялся ежедневно названивать домой Сержу Антонычу. Видимо, для того, чтобы пожаловаться на несправедливость начальства, а заодно и посетовать на то, что не смог его вовремя разыскать.

Что такого, если человек не отвечает на телефонные звонки?! Ведь он же в отпуске! Может быть, он собирался куда-нибудь уезжать и именно для этого и отпрашивался с работы. Но Мишка продолжал звонить. Он потом сам шутил, что это превратилось у него в ритуал — каждые четыре часа набирать номер, выслушивать ровно десять длинных гудков и хлопать трубкой о рычаг, сопровождая эти действия высказываниями в адрес неизвестно чьей матери. Терпение и труд все перетрут, думал Мишка. И двадцать шестого марта на его телефонный звонок неожиданно ответили.

Каково же было изумление Сен-Жюста, когда он узнал, что Сергей Костенко по этому адресу больше не проживает, что дом этот был куплен новыми хозяевами три дня назад и что теперь здесь обитают совершенно другие люди.

Сен-Жюст кинулся с этой новостью прямо к директору. Тот, естественно, удивился и принялся выяснять, куда мог переехать Костенко. И вскоре уже стало понятно, что Сергей Антонович никуда не переезжал, а просто исчез.

Дом его был продан, счет в банке закрыт, и ни его самого, ни его близких найти не удалось. К тому времени я уже был в Москве и активно включился в поиски пропавшего начальства. И вот что мне удалось выяснить.

Счет Сержа Антоныча был не просто закрыт. В течение двух дней — двадцать первого и двадцать второго марта — все деньги с него были переведены на несколько других счетов. Счета эти были открыты в те же два дня и послужили всего лишь перевалочным пунктом. Потому что и с них деньги были сняты, но уже наличными.

Договор на продажу своего дома Сергей Антоныч оформил самым спешным образом, потеряв на этой сделке больше десяти тысяч франков. Оплата также была произведена наличными. Кроме того, вместе с самим домом Костенко продал и всю свою мебель — я не был у него дома, но неоднократно слышал о каком-то древнем антикварном спальном гарнитуре совершенно фантастической цены. Не знаю, что у него в доме было еще, кроме этого гарнитура, но, если верить словам новых хозяев, за всю свою мебель Сергей Антоныч запросил чуть ли не четверть реальной цены. Естественно, что и за мебель расчет был произведен наличными. Короче говоря, у Сергея Антоныча должна была оказаться сумма, превышающая полтора миллиона. Наличными.

Выехать из страны незамеченным Сергей Антонович не мог. Ведь все имперские и частные аэропорты снабжены специальными камерами, регистрирующими пассажиров, поднимающихся на борт самолета. Но двадцать третьего марта кем-то, похожим на Сергея Антоныча, но носящим фамилию человека, умершего семь лет назад, был куплен билет на самолет. Фамилия же, которая была использована для регистрации, тоже наводила на определенные размышления — ныне покойный Константин Степашин, бывший сотрудник «ДВК» и близкий друг Костенко. Сомнительно, чтобы ему вдруг удалось вернуться с того света, чтобы покататься на самолете.

Самолет тот отправлялся на один из Алеутских островов. Долетел он благополучно, но никакого Константина Степашина к тому времени на борту не оказалось. Куда он подевался, никто толком понять не мог. Это было еще более удивительно, если учесть, что количество покинувших самолет пассажиров соответствовало спискам. Впрочем, если принять во внимание, что Сергей Антоныч увез с собой свой «чемоданчик», удивление становилось гораздо более абстрактным. «Чемоданчик» у Костенко был отличный, способный осуществлять спутниковую связь. Так что комментарии излишни…

Все это было похоже на то, что Сергей Антонович неожиданно решил порвать со своим прошлым и скрыться. И это сразу же вызвало у руководства «ДВК» легкую панику — Сергей Антонович имел доступ ко многим счетам компании. Но ни одна финансовая проверка не выявила ничего подозрительного.

Возникли также мысли, что Сергей Антоныч от кого-то скрывается. Но жандармерия Восточной Империи полностью это опровергла. Правда, уверения эти прозвучали достаточно самонадеянно, но и возразить против них было особенно нечего — ничего подозрительного в поведении Сержа Антоныча в последние дни не проскальзывало.

Короче говоря — человек исчез бесследно. И мне как его заместителю пришлось самому в спешном порядке разбираться в ситуации с новыми проектами для Имперской Канцелярии Здравоохранения и проблемами в новейшей разработке электронно-лучевых трубок. Но справился я с этим достаточно хорошо. Настолько хорошо, что позавчера появился приказ о моем назначении на эту так внезапно освободившуюся должность.

Я остановился перед дверью кабинета Сержа Антоныча. Теперь этому кабинету предстоит стать моим, подумал я, подбрасывая на ладони ключ от двери. Не нравится мне этот кабинет. Мой старый был гораздо лучше и удобнее. Да и уютнее как-то, что ли. Теперь там обоснуется Мишка Сен-Жюст, с легкой грустью подумал я.

А ведь теперь уже, наверное, мне не придется заниматься расследованиями, неожиданно подумал я. У меня теперь просто не будет на это времени — управление группой отделов не оставляет времени почти ни на что. Так что в командировки отныне скорее всего предстоит мотаться все тому же Сен-Жюсту. Или Арнольду.

Да какая разница?! Что я, в сыщиков не наигрался, что ли?! Новые обязанности, новая должность. Более ответственная, хотя и менее романтическая.

Хватит с меня романтики, тряхнул я головой. Не мальчик уже, в казаки-разбойники играть. Мне вот дела принимать нужно…

Строго говоря, дела принимать мне как раз таки было и не нужно — я фактически уже семь месяцев исполнял обязанности управляющего группой отделов. Но директор отпустил мне на это целых пять дней. Я понимаю, почему он так поступил. И я как раз намеревался использовать эти пять дней на то, чтобы попытаться отыскать хоть какие-то ниточки, ведущие к разгадке тайны исчезновения Сергея Антоновича.

Ключ с недовольным скрежетом повернулся в замочной скважине, и из кабинета на меня пахнуло слабым запахом застоявшегося несвежего воздуха.

Кабинет Сергея Антоновича состоял из двух комнат — собственно кабинета и некоего подобия подсобного помещения, в котором, по первоначальной задумке, видимо, должны были храниться архивы документов или нечто подобное. Тяжелые темно-малиновые шторы в кабинете были задернуты, и дневной свет, пробиваясь сквозь них, придавал всему вокруг таинственный красноватый оттенок. В узеньких солнечных лучиках неспешно плавали сверкающие пылинки. Я раздвинул шторы, распахнул окно, и волна свежего воздуха хлынула в кабинет. Я оглянулся. Теперь, в солнечном свете, помещение перестало походить на дом-музей. Ну, если не считать толстенного слоя пыли, покрывавшего все вокруг. Я прикоснулся пальцем к столешнице массивного стола, и рука моя непроизвольно вывела: «Костенко». Непонятно от чего смутившись, я быстрым движением стер эту надпись и посмотрел на ладонь. Ладонь стала серой от пыли. Перемажусь я тут, недовольно подумал я, направляясь во вторую комнату.

Не знаю, для чего конкретно намеревались использовать это помещение в самом начале, но Костенко превратил эту комнату в нечто среднее между лабораторией и библиотекой. Скорее всего именно этот закуток он и считал своим настоящим кабинетом. А возможно, что и своим вторым домом — маленький холодильник в углу, электрический чайник, початая бутылка коньяка…

Я взял бутылку за горлышко и посмотрел сквозь нее на свет. Внутри еще что-то оставалось. Не люблю коньяк, подумал я, ставя бутылку обратно на холодильник.

Центральное место в этой комнате занимал письменный стол с ЭВМ. Толстый слой пыли покрывал все и тут — даже надписи на клавишах можно было различить с большим трудом. Пыль и паутина царствовали всюду — на полках с книгами; на мягком и удобном на вид кресле возле стола; на экране ЭВМ. А толстенный пук проводов, тянущийся куда-то от системного блока, походил на диковинные морские водоросли.

Я проследил взглядом, куда идут все эти провода, и обнаружил справа от стола, прямо на полу, три дополнительных системных блока с расширенной памятью. Я вспомнил, что Борис Васильевич просил поискать у Костенко какие-то программы, и мне вдруг стало интересно, чем это таким важным Сергей Антоныч мог здесь заниматься. Столь мощные машинные ресурсы были необходимы только для решения каких-нибудь очень сложных задач. Что же он здесь делал? Набирал текст своего фантастического романа?! Большой, должно быть, роман у него получился, подумал я. Томов восемьсот…

Под книжными полками шел ряд невысоких шкафчиков. Дверца одного из них была слегка приоткрыта. Я присел на корточки и заглянул внутрь. Первое, что мне бросилось в глаза, это ствол пистолета, увенчанный глушителем. Насколько я знаю, Серж Антоныч на дух не переносил никакого оружия. Так, подумал я. Становится все интереснее и интереснее. Я осторожно прикоснулся к глушителю пальцами и вдруг понял, что это мой собственный пистолет.

Пистолет лежал в большой картонной коробке. Ствол его опирался о край, слегка подмяв картон. Я вытянул коробку из шкафчика и выпрямился, держа ее в руках. Внутри я заметил небольшую пачку исписанной бумаги, придавленной рукояткой пистолета к днищу коробки. Водрузив ее на стол, я взял пистолет в руки и извлек обойму. Обойма была полной. Порохом из ствола тоже не пахло. После того как я отправил эту посылку из Лондона в Москву, из моего пистолета никто не стрелял.

По правде говоря, я почему-то думал, что больше никогда не увижу своего пистолета. Мне казалось, что Сергей Антоныч должен был держать его у себя дома. И когда Костенко исчез, я подумал, что исчез он вместе с моим пистолетом. А я уже успел к своему оружию привыкнуть — старая «Кобра» 1968 года выпуска, калибр 6.78, девятизарядный. Хорошо пристреленная и безотказная машинка. Жаль было бы лишиться ее.

Я положил пистолет на пыльную поверхность стола и вытащил из коробки пачку бумаги. Это оказался мой отчет, отправленный из Лондона в марте. Зачитанный, с пометками, сделанными чужой (похоже, что Сергея Антоныча) рукой.

Я перекинул несколько страниц и наткнулся на свои измышления относительно Этьена Саргасова. Хорошо, что он успел смыться, подумал я. Это редко бывает, чтобы кто-то из НАС вовремя почувствовал опасность, грозящую ему самому, а не Сети.

Я невольно напрягся. Опасность для Сети я, например, ощущал постоянно. И скорее всего острее любого другого из НАС. Наверное, потому, что опасность эта возникла не без моего участия. Кира Кортес, например, тоже чувствовала нечто подобное, но не так сильно, как я. Может быть, именно поэтому Кире и удавалось вести нормальную жизнь. Ей не приходилось время от времени замирать и настораживаться в тревожных попытках определить, усилилась ли опасность, угрожающая Сети (а значит, и НАМ), или нет. Со мной было иначе.

Я вдруг вспомнил, как однажды ночью проснулся от отчетливого ощущения того, что неведомая опасность эта внезапно стала реальной. Очень реальной. Словно я воочию увидел подожженный фитиль бомбы, грозящей разнести все вокруг. Кира почувствовала беспокойство мгновением позже, но если б я не подскочил на постели как ошпаренный, она бы даже и не проснулась.

Это было как ощущение падения в страшную и неизвестную пустоту. И в конце падения ожидали боль и ужас.

Я сидел на постели, и холодный пот градом катился по моему лицу. Кира посмотрела на меня вначале удивленно, потом испуганно. Губы ее шевелились, она что-то говорила, но я не слышал ни единого слова. В ушах стоял зловещий медный звон, заполнивший все вокруг. И из этого звона вдруг выделилось и окрепло страстное желание выйти в Сеть.

Я выбрался из постели и, кое-как одевшись, уселся за столом перед ЭВМ. Я хорошо помнил, что лимит времени последней телефонной карточки исчерпан почти полностью. Новой же карточки у меня в запасе не оставалось. Но мне очень нужно было в ВЭС. Я не понимал — зачем. Просто рука сама включила ЭВМ и набрала нужный код.

Впервые в жизни я увидел, как цифры в уголке экрана, отображающие оставшееся на телефонной карточке время, приняли отрицательное значение. И понял, что ВЭС тоже очень нужно было, чтобы я оказался там. И от этого мне стало гораздо легче.

Кира подошла и встала рядом, прижавшись к моему плечу своим бедром. Наутро она призналась мне, что вначале подумала, будто меня разбудил сон про ту, другую Киру, погибшую двадцать лет назад.

Она была в курсе всего — я сам ей однажды рассказал — и относилась к этому с пониманием. Но в ту ночь Кира впервые перепугалась за меня по-настоящему. Я очень остро почувствовал ее страх, как и то, что опасения ее направлены не по адресу. Бояться нужно было не за меня, а за всех НАС.

Я осторожно отстранил Киру и вперился взглядом в паутину строк на экране. Я с нетерпением ожидал, что Сеть «впустит» меня, как это уже не раз бывало. Я ждал потока мыслей и образов, которые должны были хлынуть в меня. Эти ощущения не были особенно приятными, но каждый раз я узнавал что-то действительно очень важное и очень нужное. И несколько томительно-долгих секунд я неподвижно сидел перед экраном, прежде чем наконец-то полностью «провалился»…

… Да, опасность приняла реальные очертания. Но конкретной информации об этом мне получить не удалось. Сеть и сама знала немного. Но все, что было известно ей, она «скинула» на меня, а не на кого другого из НАС. И я сразу понял — почему.

Вся информация заключалась в том, что существование Сети оказывалось под угрозой. То есть, если уж быть до конца точным, Сети давно уже что-то угрожало. Но в ту ночь я понял, что это уже не просто угроза, а весьма реальная опасность. И исходит она не от кого иного, как от Сергея Антоновича Костенко…

Через неделю я был официально назначен на должность управляющего группой отделов программирования компании «ДВК». И теперь уже на совершенно законных основаниях мог творить в кабинете Сержа Антоныча все что вздумается.

Я еще раз прочел в отчете абзац про Саргасова. Жаль, что ему пришлось уехать. В московском управлении «ДВК» из НАШИХ, кроме меня, остался только сторож автомобильной стоянки — не помню, как зовут этого молодого паренька, лет двадцати, безумно помешанного на ВЭС. Мы с первого дня узнали друг друга по взгляду, но общаться с ним мне не приходилось — слишком уж разные интересы (не считая увлечения ВЭС, естественно) у нас оказались. Да и общественное положение — тоже. Хотя однажды он даже попытался мне помочь. Дело было месяца два назад, когда в трактире «Золотая тройка» случилась драка.

Мы с Кирой тогда решили отдохнуть и выбрали для этого не совсем подходящее время — суббота, день, когда в Восточной Империи выпивается рекордное количество спиртного. У меня вообще возникла твердая уверенность, что все оно выпивалось именно в трактире «Золотая тройка». Во всяком случае, единственными более или менее трезвыми в этом заведении были двери…

Мне не стоило отлучаться от столика и оставлять Киру одну даже на несколько минут. Потому что когда я вернулся, то успел стать свидетелем отпускаемой ею пощечины. Какой-то парень, решив, что девушка скучает в одиночестве, собрался ее развлечь и, видимо, сделал это крайне неумело. Я сразу же вспомнил, как Кира закатила точно такую же оплеуху таможеннику в Каракасском аэропорту — тот тоже сказал ей что-то не совсем приятное. Но таможенники Великой Колумбии, должно быть, имели верное представление о южном темпераменте. Чего нельзя было сказать о том парне, который схлопотал от Киры по морде в трактире.

Я успел как раз к самому началу драки. Хорошо еще, что я в свое время изучал определенные приемы боевого искусства. А то бы мне несдобровать. Потому что этот парень оказался в трактире не один, а с друзьями. Которые были ужасно возмущены столь бесцеремонным поведением иностранки по отношению к их товарищу.

И вот в самый интересный момент я вдруг вижу того самого молоденького паренька с автомобильной стоянки. Он оказывается рядом со мной и тут вдруг до меня доходит, что мы — я, он и Кира — понимаем друг друга без слов. Я ЧУВСТВОВАЛ, что сейчас нужно обернуться, чтобы не получить по затылку бутылкой, а сейчас надо пригнуться… И так далее. И этот парень с Кирой чувствовали то же самое.

Да-да! Не удивляйтесь! Кира принимала в драке самое оживленное участие! Не представляю себе, где она этому научилась?! Но все семь тысяч франков, уплаченных мною впоследствии пострадавшим в качестве компенсации за нанесенные телесные повреждения, полностью на ее совести. Паренек же тот успел незаметно скрыться перед самым появлением жандармов. Я его хорошо понимаю — это мне посещение жандармерии ничем не грозит. Управляющего так просто не выгонят с работы, а вот сторожа… В общем, правильно он сделал, что смылся оттуда. А то пришлось бы ему, как Этьену Саргасову, менять место жительства.

Этька же сейчас живет в Новороссийске под чужой фамилией и работает в Имперском Железнодорожном Агентстве программистом. Мы с ним пару раз обменялись посланиями, и я узнал, что он на меня не держит зла. Он понимает, что я тогда еще ничего не знал и ни в чем не разбирался.

Я вспомнил про чек на десять тысяч франков, отправленный мною ему сегодня утром. Деньги он наверняка получит лишь послезавтра, но большой беды в этом нет. Жизнь в Новороссийске гораздо дешевле, чем в Москве. Этих десяти тысяч ему должно будет хватить не меньше чем на два года. Компенсация за потерянное жалованье, улыбнулся я про себя. Лучше, чем ничего. В конце концов, сам виноват — нечего было выпендриваться и подписывать послания Синичке своими настоящими инициалами. Тоже мне, «ЭС», видите ли!.. Не мог подписаться как-нибудь иначе? Да и Синтия — тоже хороша. Взяла себе новую фамилию, так уж не пользуйся старой! Меня, например, сразу же насторожила эта чехарда с Тейлор-Диккенс. Аккуратнее надо было быть и Синтии, и Этьену. Хотя…

Этьен все равно попадал под подозрение — те новейшие жесткие диски, один из которых я выудил из Синичкиной ЭВМ, попали на черный рынок именно через Этьку. Он единственный имел доступ к тому отсеку на складе новейших разработок, где они хранились. Как говорится, жадность фраера сгубила…

Я бросил отчет в коробку и поставил ее обратно в шкафчик. Пистолет я положил в карман пиджака и тут только заметил, что костюм мой из черного постепенно становится пятнисто-серым. Вокруг было слишком много пыли. Я подумал, а не вызвать ли сюда уборщиков прямо сейчас — телефон стоял тут же, на столе. Но потом решил, что лучше сделать это из своего бывшего кабинета.

Я провел пальцем по корешкам книг на полке. Неистребимая фантастика соседствовала здесь с историческими романами и научными трудами по истории, географии и астрономии. Склонив голову к левому плечу, я читал надписи на корешках, не переставая удивляться широте интересов Сергея Антоновича.

Двух книг на полке недоставало — сиротливо пустовавшие паузы между томами также были затянуты паутиной. Я огляделся. Книги лежали на столе возле телефона, одна поверх другой. Я осторожно, стараясь не поднимать пыль, перевернул обложку верхней из них. Валентин Пикуль, «Федор Кузьмич». Я хмыкнул и закрыл книгу.

Не нравится мне Пикуль. Нет, исторические романы у него довольно интересные, если, конечно, принимать на веру все домыслы автора о том, «что могло бы быть, если бы…». Но вот «Федора Кузьмича» я смог дочитать только до половины. Слишком уж смелые допущения делал Пикуль о характере Александра I и мотивах, побуждавших его поступать так, а не иначе. Даже создание императором Министерства Имперской Безопасности, превратившегося впоследствии в АИБ, Пикуль исхитрялся объяснить богобоязненностью государя.

Вот этого я никак понять не мог! Ну хорошо! Практическое отсутствие войн; льготы крестьянам Лифляндской, Гималайской, Сианьской, Токийской и Афганской губерний; роспуск Священного Синода и восстановление тем самым Патриаршества, упраздненного еще Петром I аж в 1721 году; полная свобода в отправлении культов религиозных меньшинств; поощрение выдачи вольных крепостным — понятно. Ну, естественно, нельзя не вспомнить и его отречение от престола, переезд в Сибирь и принятие нового имени. Тут уж все ясно — император решил посвятить остаток жизни отшельничеству. Но вот как объяснить его реакционную позицию во внутренней политике? Один АИБ чего стоит! Однако Пикуль каким-то непостижимым для меня образом все это увязывал с раскаянием, охватившим Александра в ночь перед покушением заговорщиков на его отца. И даже известную байку о кровавом призраке Павла Петровича Романова, возникшем в спальне Александра, Пикуль рассматривал как Божественное вмешательство. На фоне Александра I, такого ласкового и доброго, отец его — Павел I — выглядел сущим чудовищем. И получалось даже, что поделом ему досталось во время Хоккайдского мятежа, когда японские самураи захватили императорскую резиденцию. А ведь, между прочим, подавлял этот мятеж не кто иной, как Александр I, ласковый и добрый, взошедший на престол после убийства мятежниками Павла Петровича. Но Пикулю не до таких мелочей, как полмиллиона казненных японцев!

Я сдвинул в сторону «Федора Кузьмича» и посмотрел на обложку второй книги. Она была на французском — Герберт Джордж Уэллс, «Машина времени». Книга была необычного формата, какая-то квадратная. Позолота с букв давно уже облезла, да и сама обложка выглядела изрядно потрепанной. Наверное, старое издание, подумал я, приподнимая обложку ногтем.

Издание оказалось не просто старым, а, можно сказать, «древним». 1898 год! Если это и не самое первое издание, то одно из первых — наверняка.

Большая редкость, надо сказать. Насколько я помню, у Уэллса были очень крупные неприятности с этим романом. Император Западной Империи счел его своеобразным политическим памфлетом, сатирой на свое мудрое правление, и одно время книга даже была под запретом. Масла в огонь подлил еще и тот факт, что книга вышла одновременно и на французском, и на английском языках. Или даже на английском — чуть раньше. В ту пору это вообще расценивалось чуть ли не как подрыв основы государственности. У всех еще было свежо в памяти Ирландское восстание, когда крошечный департамент неожиданно заявил о своей независимости от Западной Империи и огнем береговых орудий потопил два имперских линкора, стоявших в Уэксфордском порту. Настроение у мятежников было настолько решительным, что даже массированная бомбардировка не принесла успеха. И только после двухмесячного обстрела Ирландского департамента из корабельных орудий (вокруг острова собралось свыше пятисот кораблей Западной Империи!) сопротивление было сломлено. В той заварушке полегло более половины населения мятежного департамента, и с тех пор императоры Западной Империи с очень большой настороженностью воспринимали любые проявления независимого суждения, высказанные на английском языке.

Впрочем, не в одной Западной творятся подобные безобразия. Кто не помнит Фейсалабадский мятеж семьдесят девятого года? Та же самая история! Восстанием была охвачена чуть ли не половина Пакистанской губернии.

Я перевернул страницу и тут неожиданно опять «провалился». Совсем как тогда, ночью, но в этот раз все было гораздо хуже. Так, как не бывало еще никогда.

Мир вокруг стал жестким и колючим. Неестественным, неживым… То есть нет, живым, конечно же, но… Но искусственным, наполненным режущими гранями и горячим, иссушающим язык ветром. Перед глазами замелькали разноцветные квадратики разных размеров. Они складывались в узоры, отдалялись, превращались в картинки. Уши наполнил тонкий пронзительный свист, из которого постепенно начали выделяться какие-то непонятные, но осмысленные звуки. Затылок обдало ледяной волной холодного воздуха. Голова закружилась, и, чтобы не упасть, я оперся руками о стол, согнувшись пополам.

Тело скрутило судорогой, дыхание перехватило, я уже ни о чем не мог думать, кроме одного — опасность!

Опасность!

ОПАСНОСТЬ!!!

Я увидел призрачные, нереальные образы. Сергей Антоныч в совершенно незнакомой мне комнате; бледное закатное солнце, озаряющее мертвое морское побережье; совершенно неясно к чему — непонятный, но чем-то знакомый мне механизм; длинная вереница цифр, некоторые из которых тревожно пульсировали красным цветом…

Все кончилось. Я перевел дух и открыл глаза. Мир вокруг постепенно принимал четкие очертания. Колени дрожали, и я еле удержался оттого, чтобы плюхнуться в пыльное кресло.

Не знаю, как именно чувствуют себя микросхемы памяти ЭВМ, когда в них закачивается новая информация, но мне кажется, что я сейчас испытывал нечто подобное. Вот интересно только, где же находится та база данных, откуда вся информация исходит?..

Разогнувшись, я оторвал руки от стола и посмотрел на свои ладони. Ладони были серыми, а на столешнице четко отпечатались следы двух растопыренных пятерней. Я глубоко вздохнул и попытался поточнее вспомнить, что же мне сейчас привиделось?

Передо мной опять встали только что промелькнувшие картины. Но теперь уже все происходило гораздо легче — без режущих глаза красок и терзающего уши звона. Мне понадобилось прокрутить увиденное пару раз, прежде чем я вдруг понял, почему странный привидевшийся механизм кажется мне таким знакомым. И я тут же вспомнил свою поездку в Лондон.

Этот механизм был не чем иным, как той самой штуковиной, стукнувшей меня по затылку в номере гостиницы! Теперь он находился на столе перед Сержем Антонычем, среди кучи различных, неизвестных мне приборов. Костенко сидел за столом, сосредоточенно возясь с аппаратурой. Он что-то записывал в блокноте, озабоченно вертел какие-то ручки и морщил лоб, разглядывая циферблаты и шкалы с мечущимися стрелками. Выглядело все это так, как если бы Сергей Антонович проводил какие-то исследования. Возможно, что он был занят изучением этого непонятного устройства.

Что-то неприятно кольнуло меня. Я вдруг понял, что только что видел эту штуковину. И не в своих видениях, а именно здесь, в этой комнате. Только что, буквально минуту назад…

Я перевел взгляд на раскрытую книгу, и по спине моей опять прокатилась волна замогильного холода. На старой пожелтевшей странице была напечатана черно-белая иллюстрация для фантастического романа Уэллса. Рисунок был выполнен короткими быстрыми штрихами, словно бы пером. Несмотря на пожелтевшую от времени бумагу, картинка была очень четкой. И с нее на меня взирал перепуганный человек, с совершенно идиотским выражением на лице, оседлавший сложное устройство, весьма похожее на то, что явилось ко мне в недавнем видении, а около полугода назад свалилось на голову в лондонской гостинице.