Глава десятая.

Серое небо крошило снегом уже три дня подряд. Все вокруг стало белым. Санкт-Петербурга почти не было видно — только купола церкви возле недалекой автобусной станции проглядывали сквозь снежную кисею. Скоро начнутся холода, подумал я.

Я смотрел на снег и слушал, как Кира, сидя за столом и уставившись в экран ЭВМ, колотит пальчиками по клавишам. Мне представилось, что она наигрывает какую-то непонятную мелодию, но едва я прислушался к ней, как стук клавиш смолк. Кира подошла ко мне и встала рядом.

— Снег, — сказал я.

— Да, — ответила Кира и, немного помолчав, добавила: — Он сегодня будет в Петербурге. Он уже вылетел.

— Я знаю, — сказал я.

— Что ты будешь делать? — спросила Кира.

— Есть у меня одна идейка, — пробормотал я.

— Марсель. — Кира вдруг перешла на шепот. — Я боюсь, Марсель…

— Не бойся, — сказал я. — В конце концов, что мы теряем? Ничего.

Кира промолчала. Она не стала спрашивать, какая именно идея у меня была, а сам я говорить об этом пока еще не хотел. Потому что все это было еще вилами на воде писано.

Единственное, что я знал о намерениях Костенко, это то, что он собирался отправиться в 1801 год. Он хотел помешать заключению Великого Договора. А это можно было сделать либо в Париже, либо в Санкт-Петербурге. И вернее всего — второе. Потому что, насколько я понял, Костенко собирался помешать именно Павлу Петровичу заключить этот самый Договор. А помешать ему можно было только одним способом — убить его.

Впрочем, не обязательно было убивать самого императора. Если я не ошибаюсь, против того уже был составлен заговор. Осталось только проследить за тем, чтобы заговор этот осуществился. Можно было, например, помешать не Павлу I, а его сыну — Александру. Помешать ему предупредить отца…

Зимний дворец уже лет сорок, как превращен в музей. Вход туда совершенно свободный. Каждый посетитель может пройтись по залам, побывать в императорском кабинете, увидеть стол, за которым сидели Павел Петрович Романов и Наполеон Бонапарт… И включить свой чертов хронограф, перенестись в 1801 год, и…

Я поежился. Хоть бы моя идея оказалась верной! Это единственное, что может спасти и мир, и нас, и НАС…

Уже два дня, как вся Сеть замерла в тревожном ожидании. Никто не знал, что может произойти. Все НАШИ с надеждой смотрели на меня, все ресурсы Сети — и машинные, и человеческие — были подчинены сейчас мне одному. Не скажу, что это очень приятное ощущение — я никогда не страдал манией величия и чувствовать себя единственным, хоть и временным, хозяином всех НАС мне особого удовольствия не доставляло. Поскорей бы это все кончилось, подумал я.

Когда Костенко покинул борт самолета и отправился в гостиницу (я сразу же об этом узнал — вообще в последние дни информация прямо захлестывала меня, я самым настоящим образом тонул в ней, очень тяжело было все это переносить), я неторопливо сел за стол и достал свой пистолет. Нужно было почистить «Кобру», привести ее в порядок, все проверить, чтобы не случилось каких-нибудь неожиданностей, как в Чикаго. Кира молча наблюдала за моими приготовлениями. И когда я стал одеваться, она покорно последовала моему примеру. Не думаю, чтобы от нее могла быть какая-нибудь польза, но мне очень хотелось, чтобы в эту минуту Кира стояла рядом со мной. Потому что если ничего не получится, то пусть последним, что я увижу в этой жизни, будут ее глаза.

У Зимнего дворца мы оказались раньше Костенко минут на сорок. Было очень холодно торчать на улице и мы прошли вовнутрь. Мы старались держаться поближе ко входу, чтобы не пропустить Костенко. И когда я его наконец-то увидел, то сердце мое неожиданно гулко стукнуло.

Я мгновенно вошел в Сеть, связался с одним из НАШИХ и приказал начинать. Этот парень работал в АИБе — никогда не думал, что мне смогут потребоваться их услуги.

Костенко пристроился в самом хвосте небольшой группы гостей, мы же незаметно последовали за ним.

Сергей Антонович шел по залам со скучающим видом, рассеянно слушая рассказ экскурсовода. Кира постепенно начинала нервничать, хотя, конечно, и старалась не подавать виду. Я сам тоже отнюдь не был абсолютно спокоен. Потому что мы уже приближались к той самой комнате…

Когда вся экскурсия уже выходила из зала, я прибавил шаг и оказался рядом с Сергеем Антонычем.

Костенко в этот момент посмотрелся в большое зеркало, пригладил волосы и увидел рядом со своим мое отражение. Он обернулся и с удивлением посмотрел на меня.

— Марсель?! Ты зачем здесь?

— Чтобы помешать вам, — признался я. — Не нужно этого делать, Сергей Антонович!

Костенко устало вздохнул.

— Как же тебя трудно убедить, Марсель, — пожаловался он. — Ну хорошо! Я все-таки попробую еще раз! Или хочешь, подожди моего возвращения? А?

— Не нужно, — возразил я. — Не стоит и пытаться.

Вокруг нас уже никого не было, все экскурсанты покинули зал. Остались только мы втроем.

— И все же. — Костенко грустно посмотрел на меня. — Может быть, тебя отрезвит тот факт, что в той, новой, реальности твоя Кира осталась жива.

Я недоуменно посмотрел на Костенко. Я не понял, о чем он говорит. И только когда Кира, стоявшая рядом со мной, смущенно кашлянула, до меня дошел смысл его слов.

Костенко имел в виду не ее, а ту Киру, что погибла много лет назад. Кира осталась жива, подумал я и посмотрел на Киру Кортес.

Она глядела на меня без всякого выражения. В глазах ее я не смог прочесть ничего — ни надежды, ни презрения, ни сочувствия.

Кира осталась бы жива, подумал я. Она была бы со мной… Я проглотил комок, невесть как появившийся в горле.

Что же мне теперь, выбирать, что ли?!

Я почувствовал, как волна холодной ярости накатывает на меня. Какое он имел право это говорить? Кто ему позволил вмешиваться в МОЮ жизнь?!

Я медленно запустил руку в карман и вытащил «Кобру». Я вдруг почувствовал себя опять как в Токио. Когда оставался только один-единственный выход.

— Марсель, тебя не трудно, а просто НЕВОЗМОЖНО убедить! — с осуждением сказал Сергей Антонович, глядя на пистолет. — Ты все еще не веришь мне? Я же предупреждал тебя, что в течение двенадцати лет тебе не удастся меня убить!

— Не совсем так, — улыбнулся я. — Вы сказали, что в течение следующих двенадцати лет не умрете. Не спорю. Да я и не настаиваю на вашей смерти, Сергей Антонович. Достаточно будет, если следующие двенадцать лет вы проведете на каторге. А может быть, и не двенадцать, а все сорок — это уж как решит АИБ!

— АИБ?! — Костенко нахмурился. — При чем здесь АИБ?!

— Я вызвал сюда аибовцев, — признался я. — Их должно заинтересовать, куда девались копии исходных программ, над которыми вы работали вместе с Борисом Васильевичем. Разве нет?

Костенко растерянно посмотрел на меня.

— Здесь не Америка, Сергей Антонович, — сказал я. — Здесь уже — Восточная Империя. И здесь вам не удастся запудрить голову шерифу Великой Американской. Вот так-то!

— Мне никто не мешает прямо сейчас уйти в прошлое, — медленно проговорил Костенко. — Аппарат уже настроен, и мне достаточно нажать на кнопку, чтобы…

— Нажимайте. — Я с улыбкой поднял пистолет. — Нажимайте. Мне думается, что я успею выстрелить. И тогда… В будущем вы не умрете, а в прошлом? В какой год вы там собрались? В 1801-й, да? И как раз — в спальне Александра Павловича Романова! Ведь мы сейчас именно здесь и находимся!

— Кровавый призрак, — прошептала Кира и вдруг дико захохотала. — Марсель! А ведь он похож на Павла! Точно!!!

Я совсем не был уверен в том, что я прав. Это все было бравадой. Вполне могло получиться и так, что Костенко включит свою чертову коробочку, а у меня опять заклинит затвор или еще чего-нибудь такое случится. Но Костенко испугался. И это придало мне сил. Это вселило в меня уверенность в том, что шанс на успешный исход всего этого предприятия есть. Слабый шанс, почти что мифический, но есть.

В глазах Сергея Антоновича промелькнул страх. Он судорожно схватился за левый бок, пальцы его легли на черную коробочку и торопливо нажали какие-то кнопки. Коробочка издала пронзительный пищащий звук. Я вздрогнул — когда я пользовался этой штукой в Чикаго, она такого не делала! Когда коробочка пискнула во второй раз, я нажал на курок. Не знаю почему, но мне вдруг показалось, что после третьего писка будет уже поздно.

Первая пуля вошла Костенко в грудь и он сильно покачнулся. Рука у меня дрогнула и вторая пуля попала ему в горло. Кровь выплеснула на белоснежную рубашку и Костенко захрипел.

Коробочка пискнула в третий раз. Теперь звук был намного противнее и длился гораздо дольше. А фигура Костенко как-то неуловимо изменилась. Словно изображение на экране телевизора, подернувшееся рябью.

Мы с Кирой испуганно переглянулись и, не сговариваясь, кинулись к нему. Я хотел отобрать эту проклятую коробочку, не дать свершиться тому, что, как мне показалось, уже свершилось. Кира хотела того же. Но у нас ничего не вышло.

Волна воздуха прошлась по залу. Упруго, словно громадная влажная ладонь, она оттолкнула нас от покачивающейся и залитой кровью фигуры Костенко, которая с каждым мигом становилась все прозрачнее и нереальнее.

Я попытался дотянуться до него рукой и рука моя неожиданно не встретила никакого сопротивления. Пальцы мои прошли сквозь тело Костенко, как сквозь призрак.

Сергей Антонович остановил на мне свой затуманенный взор, поднял правую руку и укоризненно погрозил мне указательным пальцем. А через миг его не стало — только небольшая лужица крови на мраморном полу. Таким я его и запомнил — осуждающий жест окровавленной руки.

Мы с Кирой переглянулись.

— Марсель, — прошептала она. — Он ушел…

— Да. — Я с трудом проглотил комок в горле. — Ушел.

— Что теперь будет, Марсель? — Глаза Киры были испуганными.

— Не знаю… Давай подождем немножко? — предложил я.

Кира кивнула и прижалась ко мне плечом.

— Обними меня, — прошептала она.

Я обнял ее за плечи и мы замерли в ожидании. И ни она, ни я не были уверены в том, что этот мир сейчас не рухнет, не рассыплется на куски, не сложится в иную мозаику, которую так хотел видеть Сергей Антонович Костенко.

* * *

Почти год уже прошел после тех событий. Сегодня — день моего рождения. Тридцать седьмой. По этому случаю я выпросил у Бориса Васильевича один день отпуска. Я не отмечаю день своего рождения, но мне просто захотелось провести этот день с Кирой. Один день без своего управляющего группа отделов программирования уж как-нибудь перебьется.

Я опять вспоминаю Сергея Антоновича Костенко и его бредовые идеи — перелопатить всю историю. Он считал, что его выбор был верным. Не знаю, ничего не могу сказать.

Я долгое время копался в программе «РИМ» и выяснил, что двадцать лет назад та девушка, Кира, действительно могла бы остаться живой. Она не попала бы под тот долбаный грузовик. И прожила бы на три года дольше — до авиакатастрофы. Но я сделал выбор за нее.

Не знаю, имел ли я право так поступать? Но я не жалею о своем выборе.

Я сделал выбор и за Киру Кортес, которая в той, фантастической, реальности жила бы в Испании — самостоятельном государстве. Неплохо жила бы, припеваючи. Получше даже, чем сейчас. Она знает об этом, но тоже ничуть не жалеет. Когда я сообщил ей эту новость, Кира с интересом осведомилась, могли бы мы с ней в той реальности познакомиться. А когда я ответил отрицательно (поскольку меня к 1984 году должны уже были застрелить во время боевых действий где-то в Афганской губернии), Кира обозвала меня идиотским фантазером и грязным мошенником, заманившим хитростью в Москву добропорядочную колумбийку и собирающимся бросить ее здесь, в этом чужом и громадном городе, где ни один нормальный человек не способен выжить, потому что здесь никогда… и так далее. В ее обычном духе — с шуточками и смехом.

Я сделал выбор и за Сергея Антоновича Костенко. Кстати! Он ведь оказался прав, когда говорил, что в будущем ему не грозит смерть. Она грозила ему в прошлом, куда он так опрометчиво рвался. Интересно, что он такого наговорил Александру Павловичу Романову? Ведь наговорил же! Как пить дать наговорил! Да еще такого, что бедный Саша помчался к отцу закладывать заговорщиков. И до самого конца жизни никак не мог оправиться от этого визита. Потому и от престола отрекся… Между прочим, «Федор Кузьмич» — это теперь моя любимая книга. Все-таки чертовски был похож Сергей Костенко на Павла Романова!

Кире эта книга не нравится — она предпочитает фантастику. Вот и сейчас она сидит на диване, подобрав ноги, и с интересом читает новый роман какого-то Алекса Громова. Не знаю, на мой взгляд, сейчас уже ничего нового в фантастике придумать нельзя. Куда ни плюнь, все уже есть. Сегодня, вон, с самого утра передают об установке второго телепортала на Венере. Все никак не нахвалятся, насколько это дешевле и удобнее, чем рейсовые полеты обычных космических ракет. В марте только на Венере объявились, а в октябре уже — второй портал! А ведь еще в январе мы все смеялись бы над подобными идеями — телепортация, города на других планетах… Эх! В той, костенковской, реальности у фантастики было бы гораздо больше шансов остаться фантастикой. Но и за нее выбор пришлось делать тоже мне.

А вот что касается закрытия исследований пространственно-временных петель на кафедре истории в Имперской Академии Наук, это уж решал не я — все МЫ и Сеть. Так оно получше будет-то, поспокойнее. И с клонированием — тоже ни к чему это баловство!

Не знаю, правилен ли мой выбор или нет. Но не мне об этом судить. Особенно теперь, когда все уже сделано. Не мне судить. Да и не вам тоже. Вот так-то!..

Я тихонько, чтобы не потревожить увлеченно читающую Киру, встаю с дивана и подхожу к окну. Идет дождь.

В день моего рождения всегда идет дождь. Серое небо, мокрый асфальт, подернутые рябью лужи.

Дождь. Что ж… Пускай он идет. Мне пришлось сделать выбор и за него тоже. За многих мне пришлось выбирать. Но не скажу, чтобы меня очень уж сильно это тяготило. Я не задумываюсь над тем. Как могло бы быть, поступи я не так, а иначе. Мне надоело жить прошлым. Прошлым и не осуществившимся будущим. Хотя иногда и приходится это делать — по ночам, когда мне опять снится точно такой же дождливый день и прекраснейшее в мире женское лицо. Умирающее и одновременно бессмертное — в моих снах…

2002 г.