ГЛАВА 6. ПОЛИТИКО-ЭКОЛОГИЧЕСКАЯ МИФОЛОГИЯ РОССИИ. Реки России кишат бегемотами, клыки которых жители употребляют для своих самострелов. Коммодор Р. Перри, начало 18 века Под развесистой клюквой сидел царь Иван Грозный, за жестокость прозванный Васильевичем. Дюма-отец, 1850-е годы Зимой жители Сибири впадают в спячку, и просыпаются только весной, если она наступает. Дюма-сын, 1870-е годы Конечно же, наша страна не уникальна. В каждом царстве-государстве хватает своих мифов. Но Российская Федерация, страна для нас родная, хорошо знакомая и нами любимая. И речь сегодня о политической экологии именно России. Поэтому и поговорим о своём. Главенствующее место в «зелёном (экологическом) пиаре» России занимают мифы. В общем рейтинге, из примерно десяти самых важных тем, порядка 8-ми занимают мифологичные. Из десяти – первые восемь! Что характерно, большая часть этой мифологии создается, распространяется и реализуется людьми, которые находятся на высоких управленческих позициях или стремятся эти позиции занять. Именно они питают мифологическое массовое сознание, и предлагают разного рода меры для предотвращения мифологических экологических проблем. Самый масштабный из мифов – поворот на юг сибирских рек. Наиболее значимый по масштабу и наиболее часто возвращаемый в течении десятилетий миф. Обсуждать всерьез, насколько это дело бестолково и бессмысленно, нет ни малейшей возможности в данной работе, тем более что мы уже обсуждали этот вопрос. Писатели-«деревенщики» – Астафьев, Распутин осудили этот план в своё время со всей мощью русского таланта и совести. Значительно существеннее, сейчас, исследовать обстоятельства, в силу которых эта тема ходит кругами. Сколько ее не «закрывали» – она снова и снова предлагается для общественного обсуждения и для принятия решений. Видимо в основе непотопляемости идеи лежит живучая банальность – на проекте такого масштаба, долгосрочности и неопределённости принципиально невозможно разработать критерии экономической эффективности израсходованных средств. Т.е. уже на стадии проектных работ открываются потрясающие воображения возможности расхищения бюджетных и иных средств, направленных на эти цели. Заявленный масштаб заведомо предполагает десятилетия (!) проектных работ. При этом, кто бы и с какой ответственностью не пытался их реализовать, смена Государств, Правительств, Законов, Нормативных документов будет «растворять» ответственность и, самое главное, финансирование будет расти от шага к шагу. Как самих проектных работ, так и собственно стоимость всего проекта. Миф дефицита пресной воды. Связанный с эти мифом другой миф – дефицита пресной воды. Надо понимать, что даже в тех странах, где пресная вода является необеспеченным ресурсом, ее нехватка действительно является проблемой. Но проблемой, а не катастрофой. И уж тем более не может идти речи о том, что Российская Федерация в состоянии предложить сколь-нибудь эффективную схему решения такой сложной проблемы, как водообеспечение кого-либо за рубежами нашего Отечества, когда внутри Российской Федерации эта проблема не решена вовсе. При этом последнее, к сожалению, отнюдь не миф. В. Путин неоднократно утверждал, что только 50-60 % жителей РФ пользуются качественной питьевой водой. Не питьевой качественной водой, а водой в целом. В том числе для мытья или стирки. Вроде бы, очевидно – прежде чем «бежать» со своими глобальными водными проектами куда бы то ни было, нужно привести в нормальное состояние водопользование в родной стране. Тем более, Россия обладает заведомым избытком водных ресурсов, и заведомо понятным консолидированным населением. У нас не хватает качественной воды именно в городах, т.е. там, где существуют и водные и технологические ресурсы для того, чтобы обеспечить население качественной водой. Однако эта сверхважная задача не решается, и не, потому что воды нет – а в силу неэффективности государственного управления и отсутствия частной заинтересованности бизнеса. Каким образом эта же система государственного управления, из-за которой только половина населения России получает качественную воду, сможет обеспечить водой, например, удалённые районы Средней Азии. Разумеется, она физически не сможет этого сделать. Она не может обеспечить качественное водоснабжение своих – же собственных граждан. Таким образом, миф о повороте северных рек и миф о дефиците пресной воды удивительным образом связаны. Но это только два первых основополагающих экологических мифа России. Миф о лесных богатствах. Следующий связанный с этим миф – это миф о лесных богатствах России. Он имеет весьма своеобразную природу… Такую же своеобразную, как лесные массивы России. Дело в том, что при сталинском режиме по всей стране, особенно в лесных районах, осуществлялись очень масштабные лесозаготовки. Никто и не думал об охране природы и о сохранении ее богатств. Сегодня нет ни какой принципиальной необходимости специально изучать и исследовать последствия лагерных лесоразработок для состояния природы России. Последствия этого опыта прекрасно видны из космоса, как, грубо говоря, заросли берёзы посреди кедрача в Сибири и малоценные леса практически по всей Европейской части России. Исключения видны только как большое количество удалённых, труднодоступных древних лесов. Все остальные леса России создали в свое время ресурсную и финансовую часть сталинской индустриализации. Как ныне эту же роль выполняют нефтяные богатства России, иронично именуемые «нефтяной иглой Правительства России». Разливы нефти вокруг нефтепромыслов и трубопроводов – так же отлично читаются на космоснимках. На месте сведённых ценных лесов сегодня шумят вторичные леса. Они считаются малоценными, особенно в Сибири, но ведь они есть, и они – тоже наше богатство. Они приращивают массу, они в потенциале являются ценным источником сырья для лесобумажной промышленности. Но вот парадокс! Эти леса сегодня не разрабатываются. Хотя сведение этих лесов, как было буквально 50 лет назад, «на нет», и последующее правильное (!) лесовосстановление могло бы стать и важной и эффективной политикой лесопользования. И даже то, что к этим лесам ещё ведут «сталинские» железные дороги, существует какая– никакая инфраструктура, позволяет уверенно говорить об этом. Эти лесные богатства не востребованы на рынке, с них нельзя взять маржу, не организовав переработку непосредственно на территории России, поэтому они просто гниют на корню. Сведение лесов в чувствительных зонах, т.е вдоль границ, там где самые населённые районы, например, Сибири – вдоль границы с Китаем, или с Европейскими странами – является даже не ущербом окружающей среде… Это в первую очередь ущерб нормальному предпринимательству россиян. Вместо выстраивания сложной технологической системы лесопользования, в которой переработка важнее вырубки, мы имеем дело с простым привычным воровством. Контрабандой леса. Снимается природная рента, в данном случае контрабандная маржа. Речи о нормальном высокотехнологичном бизнесе (а только он по настоящему выгоден в современном мире) – нет. Резюмируем. Лесные богатства России велики, с каждым годом они прирастают в значительно большей степени, чем изводятся как человеком, так и стихийными природными причинами. Да, биомасса наших лесов каждый год прирастает. Однако, ни вырубаемые, ни расхищаемые, ни прирастаемые леса в Российской Федерации практически не используются. Ни для внутренних, ни для внешних потребностей. Мало того, даже мебель, которой мы, россияне, пользуемся, только частично сделана из натурального российского леса. В основном его перерабатывают на стружку, пропитывая химреагентами. Наша страна, как это ни анекдотично, закупает и использует импортный лес отнюдь не только тропических пород. Ситуация нарочито ненормальная. Таким образом, миф о том, что Россия великая лесная держава и лесам России, в целом, грозит истребление – миф и только миф. Грозит не истребление всех лесов, а сведение чувствительных лесов на очень узких участках и всё это необходимо умножить на абсолютное неиспользование лесов, как важного национального ресурса. Миф об энергии. Россия, в силу ряда сугубо индивидуальных особенностей, не в состоянии успешно решать программы энергоэффективности. Даже официально, на уровне Правительства РФ, программы энергоэффективности сводятся не просто к замене одних лампочек на другие, а лоббированию одних производителей против других производителей. Причём это абсолютно неприкрытое, публичное лоббирование, поскольку если сравнить стоимость на одну и ту же энергосберегающую лампу в Европейских странах и России, можно чётко увидеть, что разрыв «в разы». В России в разы дороже энергосберегающие лампы, чем в Европе. Смысл ценовой разницы в том, что в России это высокодоходная продукция. Её невыгодно широко продавать. Её продают в качестве товара, ориентированного на определённую социальную группу. Соответственно подобный товар обязан иметь высокую цену, т.к. продавец стеснён объёмами реализации. Но парадокс не в этом. Дело в том, что когда мы обсуждаем энергоэффективность, доля освещения, тем более бытового освещения пренебрежительно (!) мала, с точки зрения энергозатрат промышленности страны. Более того, как это не парадоксально, именно включая освещение вечером в домах, население обеспечивает стабильную работу энергосистем: сглаживая резкое падение масштабов промышленного потребления в вечернее и ночное время. Поэтому, когда обсуждается энергоэффективность страны, должна обсуждаться энергоэффективность промышленности, а не относительно малое бытовое энергопотребление. И для оправдания контраста возникает целая серия политико-экологических мифов о низкой энергоэффективности холодной России. Низкая энергоэффективность страны напрямую связывается с бореальным климатом. Тезис не выдерживающий критики. Если в РФ затраты на отопление осенью, зимой, весной значимы и велики, а в летний период ничтожно малы, то ведь то же самое происходит в любой стране, расположенной в той же широтной зоне, за пределами действия тёплого течения Гольфстрима. Если мы сравним энергозатраты, например, южных штатов США, мы увидим, что там противофаза. В зимний период незначительные затраты на отопление, хотя они есть, и весьма значительные затраты в летний период на охлаждение. Таким образом, тезис, что климат определяет затраты в бытовом секторе – неочевиден. Иное дело, когда мы говорим о промышленном секторе, в частности о металлургических производствах, о тепловых энергостанциях, которые, по сути дела, заняты сбрасыванием тепла. Для специалистов в области энергетики есть хрестоматийный пример: две атомных станции работающих на одних и тех же блоках, по одним и тем же регламентам, одна из которых находится в тёплом климате, а другая в северной зоне. Производительность станции работающей в северных условиях выше, избыточное тепло эффективней отводится. В итоге, КПД северной станции выше. То же относится и к теплоэлектростанциям. КПД энергетических станций на севере весомо выше, за счёт рационального использования избытка тепла, в сравнении с их аналогами, работающими на юге, где лишнее тепло сбрасывается. Неверно говорить о том, что энергозатраты в России высокие, неприемлемые для экономики – и виной этому является климат. Даже если мы будем сравнивать летний и зимний период в России мы увидим, что ни в одном из сравнений климатический фактор не является основополагающим. Главное – высокая энергоёмкость производственного оборудования, работающего с прошлого века, При прочих равных условиях экономики стран-конкурентов достигают лучших результатов за счёт организации производства. Таким образом, миф, что Российская Федерация не может выиграть гонку за энергоэффективность, потому что живёт в холодном климате – это опаснейшее и преступное заблуждение. Это «фиговый листок» на проблеме модернизации промышленного производства. Рассматриваемый миф поддерживается такими популярными книгами, как например, сочинение А. Паршина161. Нам необходимо не стонать о своем «слишком холодном» климате, а как минимум, участвовать в обновлении промышленного производства; чтобы худо– бедно добраться до нижней планки стандартов энергоэффективности абсолютно необходимых для сохранения тех остатков энергоресурсов, которыми мы пока ещё располагаем. Климатический миф. Миф тесно связанный с предыдущим и отчасти подменяющий мифологему «ничего нельзя сделать из– за холодного климата» – проблема климата, как такового. Кратко изложить его можно следующим упрощённым образом: различные «климатгейты» и прочие попытки сдержать парниковые газы – это проблемы ожиревшего «золотого миллиарда». России это всё не нужно и соответственно нет необходимости в участии в международных мероприятиях по борьбе с изменением климата. Особо надо подчеркнуть, что сложное капиталистическое общество обязано мотивировать и мотивирует субъекты участвующие в промышленных отношениях вкладываться в экономику, в т.ч. в энергои ресурсоэффективность. Затраты экономически развитых государств в борьбе с изменением климата – это ширма прикрывающая разработку новых технологий, преобразующих промышленное производство стран «золотого миллиарда». Правительство России, к изумлению собственных граждан, демонстрирует взгляд, устремлённый именно на «фиговый листок», а не гигантское и мускулистое «атлантическое тело» новых технологических, индустриальных и конкурентных возможностей на котором этот листок прилеплен. От более ярких аналогий, авторы предпочитают воздерживаться. В итоге, при наличии «климатгейта» или без него, затопит Санкт-Петербург или там будут цвести краснодарские помидоры, России, как в долгосрочной, так и краткосрочной перспективе нельзя успокаивать ни себя, ни других. Современная промышленная революция, оптимизирует не только энергозатраты, но и уровень потребления, его целесообразность, уровень автоматизации и замещения. Современная промышленная революция – это отказ от одних, неэффективных, технологий в пользу других – то что мы должны делать в независимости от успеха или неуспеха «Копенгагенских торжищ» и иных решений по климатическим вопросам. Если мы уйдём с этого пути, то нам нужно чётко понимать, что на перроне, махая платочком, остаёмся мы, а страны-конкурентны, в комфортных вагонах, уедут, как минимум, в светлое будущее. Светлое будущее не потому светло, что там больше Солнца, а потому, что там меньше затрат на единицу произведённой продукции. Это факт уже сегодняшнего дня. Таким образом, отказ от штрафов (в различном виде) промышленных производителей за сбросы и выбросы загрязняющих веществ, отказ чиновников решать проблемы граждан, живущих в зонах неблагоприятной окружающей среды – прямая инвестиция в торможение технологического развития государства, а тем самым – подрыв основ государственной безопасности. Таким образом, борьба с климатическим мифом, с «климатгейтом», при кажущейся своей основательности и научности, становится фактически борьбой против глобальных интересов Российского государства и его граждан. Парадокс политической экологии. Не могу не процитировать Президента Российской Федерации Д. Медведева – «Если не климат сохраним, то найдём способ, хотя бы модернизировать производство». Миф о сокровищнице ресурсов. Следующий миф: Россия – природная сокровищница мира, и все иные страны без доступа к этой сокровищнице «загнутся». Одна из важнейших составляющих этого мифа – «углеводородное могущество России». Более того «углеводородное могущество России» является гарантом развития страны на многие, долгие годы вперёд. На самом деле весьма дискуссионно кто и от кого зависит. Наши аналитические расчёты показывают, что развитые страны потребители российского углеводородного сырья, при полном отказе от России, как источника нефти и газа, краткосрочно теряют не более 10-12 % своих экономик. Цифра не малая, но не критичная. О последствиях для России – можем сказать только одно – драматичны. Кроме того, за последние два года страны «золотого миллиарда», нам однозначно показали, что в таких отраслях, как автомобилестроение, они в ближайшие годы намерены избавиться от значимого потребления углеводородного моторного топлива. Обратимся к реалиям. США на своей собственной территории добывает нефти и газа столько, сколько их ввозится в страну, но употребляют добытые и купленные углеводороды исключительно внутри США. Они развивают экономику, создают рабочие места, формируют прибавочную стоимость к изделиям, а не к сырью. Наша экономика, в силу своей неразвитости, не в состоянии использовать на собственное развитие то, значительно большее, чем в США, количество добытого у себя углеводородного сырья. Нет ни эффективной нефтехимии, ни промышленных производств товаров связанных в единую технологичную цепь. Напомним, Иран занимает второе место в мире по запасам нефти. Первое – Саудовская Аравия. Где его «углеводородное могущество»? Весь бензин, который потребляется в Иране, произведён в соседней Турции. Таким образом, если мы будем торговать в основном сырьём, а не продуктами его переработки, для России картина будет малоприятна. При потере достаточно благоприятной роли «продавца» нефти и газа, российская экономика рискует превратиться в их «владельца», т.е. потеряется основной источник валютных поступлений, столь необходимый именно для становления нефтегазоперерабатывающей промышленности. А как с пополнением запасов? Есть ещё один важный парадокс: чтобы знать свои активы, недостаточно просто иметь представление, что они есть. Нужно уметь регулярно считать и переоценивать активы. Относительно природных ресурсов: углеводородов, рудных, угольных и т.п. однозначно можно утверждать, что все эти природоресурсные могущества должны подкрепляться цифрами воспроизводства запасов. Восполнение запасов – прямая геологическая работа. Она практически прекратилась со времен «перестройки». Ранее подготовленные запасы убывают в ходе добычи, новые не готовим более двадцати лет. Соответственно говорить о том, что страна прирастает углеводородным могуществом или каким либо иным – издеваться над здравым смыслом. Всё имеющееся в нашем распоряжении «могущество» – это наличие некоторого количества крайне ликвидного товара на руках. Товар этот приобретён ещё в советское время трудом советских геологов, и мы совершенно не понимаем, когда и откуда мы возьмём новые партии товара, когда закончатся «складские запасы». Если, конечно, всерьёз не возьмёмся за их подготовку, а на это нужны не только деньги, но и время. И второй не особо приятный вопрос: что произойдёт, когда желающие покупать наше сырьё сегодня, перестанут покупать его завтра. Очень неприятный политико-экономический вопрос. Наше представление о том, что наша страна богата природными ресурсами основывается на гипотетическом допущении, что «страна им богата», прямо противоположном документально обоснованной «шагреневой коже» минеральных запасов страны. Это рассуждение уходит корнями к тезису Е. Гайдара: насчет того, что наши предки о нас позаботились и теперь можно ничего не делать. А тех, кто делает надо наказывать, т.к. они производят излишки минерально– сырьевого запаса. В результате государство не выделяет средств на геологоразведку, обязывая это делать горнодобывающие компании. Эти в свою очередь, абсолютно по уважительной причине – им и так хватает – ничего не делают. Поисковый процесс – рискованный, вырученные деньги от присвоения природной ренты надёжнее работают за рубежом. И кроме того – геологоразведка, до начала освоения месторождения – всегда и везде дело государственное. Именно государство предоставляет в аренду участки недр. Не подсчитав количества и качество полезного ископаемого – что же получат бюджеты всех уровней вслепую, под честное слово, отдавая минеральное сырьё в разработку, как отечественным, так и зарубежным компаниям. Грубейшее нарушение и политико-экологических принципов и, собственно, здравого смысла. Миф о преимуществах централизованных государств. Мифы в любых практических областях – явления крайне вредные. А в политической экологии – особенно опасны. Опасны для всей социальной и культурной традиции, но на порядок опаснее для экономики и обороноспособности. Мифы, как таковые, сродни химерам – т.е. они то – ли есть, то ли их нет, то ли здесь эти чудища, то ли совсем другие… Опасно уже то, что такие противоречия никого не смущают. Например, многие люди готовы обсуждать приведенные нами мифы – но одновременно уверены, что тем не менее страна находится в состоянии очень устойчивого развития. Просто в силу своего масштаба! При этом надо понимать, что постоянное и устойчивое развитие, с естественнонаучной точки зрения – эволюции, биологии, геологии, палеонтологии, археологии – колоссальное заблуждение, пришедшее в общество от мифиологизированной, превращенной в квазирелигию «наукой» «еврокомиссаров» и ничего общего с жизнью на Земле не имеющее. В Мире нет природного явления «устойчивое развитие». Его придумали для того, чтобы сохранять существующее положение вещей: когда 6 % населения использует 40 % ресурсов. Люди любят устойчивость, определенность, минимизацию рисков – вот их и поманили выдуманной «устойчивостью». Вся геологическая и биологическая история планеты, вся история человечества: это сочетание двух принципиально различных фаз: развития и катастрофы. Любая система развивается по определенным правилам, исчерпывает возможности своего развития, наступает стадия катастрофы. Чем больше система, тем дольше длятся фазы и инерционного развития, и катастрофы. Декларируемое постоянное нарастание качества жизни человеческой популяции – фактически является декларацией остановки развития, стагнации. Миф о том, что страна в силу своей громадности будет выживать при любых потрясениях, верен разве что для природных катастроф. Катастрофическое извержение вулканов на Камчатке никак не скажется уже в Сибири, опустынивание Северного Прикаспия не грозит Европейской России, и так далее. Но ведь Россия – не природное образование! Россия – громадное государство, то есть культурная, социальная, экономическая, политическая система. И речь идет не о природно-климатических, а об экологических, экономических, политических потрясениях. Как показали предыдущие главы книги, масштаб страны не предохраняет от политико-экологических катастроф, а напротив, делает их масштабно завораживающим. Представление что масштаб страны спасает от них, является крайне опасным заблуждением. Что у нас есть и чего нет? У нас сегодня, в силу вовсе не природных факторов, отсутствует хотя бы одна-единственная автомобильная дорога от Мурманска до Владивостока. Т.е. дорога есть, но твёрдого асфальтового покрытия на всём протяжении этой дороги – нет. О качестве дорожной инфраструктуры мы умолчим. Это полотно дороги, удивительным образом, то появляется, то исчезает. Более того автомобильная дорога Москва – СанктПетербург, вполне подходит под описание Радищева. Излишнее доверие к отечественным картам и схемам сгубило не одного оккупанта. В России перманентно возникающие разрывы дорог, технологических производств, социальных тупиков – это не только следствия масштаба страны, но и последствия «успокоенности» мифом о том, что масштаб страны всё вывезет. При этом мы живём в постоянном конфликте двух полярных управленческих решений. Первое – маниакальное желание управлять всей страной по всем вопросам из Центра. Второе – делегировать ответственность местной власти, затвердив местничество и местные управляющие кланы властью Центра. Очевидно, что такой стиль управления ведёт к распаду социальных систем. Мнение «туземного» населения не только не является значимым, оно в принципе не предполагается к учёту при принятии и анализе правильности/неправильности управленческих решений. Давайте рассматривать Российскую Федерацию, как важный, крупный сегмент мировой политико– экологической и политико-экологической системы. Расширив понятия, мы тут же увидим, что в нашей стране число дестабилизирующих факторов таково, что требуется содержать целые министерства, функциями которых является минимизация последствий этих факторов. Причем эти факторы губительны и для внутренней политико-экологической составляющей, и для внешней функциональности. Неустойчивость социальной системы подчёркивается существованием МЧС России. Чрезвычайная ситуация заложена, как постоянный и крайне значимый фактор государственной политики. Что важно, у МЧС с каждым годом всё больше и больше работы. Само существование такого государственного органа прекрасно иллюстрирует мифологичность тезиса об политико-экологической устойчивости страны. При этом классический политико-экономический показатель – масштаб страны, вовсе не является фактором устойчивости. Более того – применительно для Российской Федерации, фактор масштаба страны – это фактор «обратного знака». Масштаб нашей страны предопределяет избыточные расходы на содержание единой, целостной политико-экологической структуры общества и оборону границ. Необходимы срочные меры по децентрализации системы управления страной, для сохранения целостности и устойчивости государства в целом. Отсюда же вытекают те же системные вопросы, которые стояли перед Российской Империей. В конце 19 века они привели к возникновению земской системы, и очень жаль, что эта система была крайне негативно воспринята монархической властью и крупными землевладельцами. Но и сталкиваясь с множеством препон, земство в «эпоху великих перемен» проявило себя, как фактор стабилизации страны поистине поразительной силы. Россия смогла тогда миновать то ли революции, толи целую цепь революций 1905-1907 годов, и не свалиться в полный хаос, в новую Смуту, вплоть до Первой Мировой Войны. Если рассматривать не историческую аналогию, а страны, похожие по масштабу, то стоит обратиться к примерам США и ФРГ. Эти государства, сходные по размерам и мозаичности культур и сообществ с Россией, обладают, по сравнению с РФ, высочайшей степенью децентрализации. При этом США очень жестко централизованны по ключевым направлениям государственного развития: финансовая система, государственная безопасность, внешняя политика и так далее. Но во всем остальном: громадное разнообразие политики и законодательства в разных штатах. Опыт показывает, что такие системы и более эффективны, и более устойчивы. Несмотря на регулярные торнадо, засухи, лесные пожары, наводнения, землетрясения, извержения вулканов и прочие катаклизмы, США не содержат национального министерства по чрезвычайным ситуациям. Более того – они, кроме того, умудряются вести программы гуманитарной помощи не только пострадавшим штатам, но и по всему миру. Почти в той же степени децентрализована политическая система в ФРГ. Каждая из ее земель имеет очень большие возможности для проведения самостоятельной социальной и природоохранной политики. Причем когда Германию объединяли «железом и кровью», она быстро оказалась на грани распада: стоило произойти первому же серьезному катаклизму, поражению в Великой войне 1914-1918 годов. Причем из всех земель ФРГ «собиратель германских земель», Пруссия – наименее гибкая, больше всего склонная к примитивным силовым решениям и во внутренней, и во внешней политике. Мы не сторонники сталинской политики, но ведь то же факт, что вся Восточная Европа вздохнула свободнее, когда Восточная Пруссия после 1945 исчезла с мировой карты. США и ФРГ – это живой и процветающий конец мифа о преимуществах централизованных государств. Реальные проблемы. Разновесность системы человек – окружающая среда. Реальная и основная политико-экологическая проблема Российского государства – абсолютная разновесность системы человек – окружающая среда. Какую бы мы не взяли значимую социальную группу… Будь это группа хорошо обеспеченных людей, или людей предельно мало зарабатывающих, возьмём городских жителей или жителей деревни, во всех случаях существующая разновесность является общей точкой дисфункции всего российского общества. Среднестатистический россиянин, даже выезжая в иную социальную среду, где более или менее решены социально– экологические вопросы, и там остаётся в этой трагичной для нашего поколения разновесности. К нашему глубокому сожалению она укрепилась в головах нашего поколения. Россиянин не только фаталистичен, в т.ч. в отношении собственного здоровья, здоровья детей и близких, материальных сбережений. Но вообще сознательная забота о чем-то входит в противоречие с его поведенческими навыками. Усреднённый россиянин нарочито пренебрегает как собственной жизнью, так и материальными ценностями. И это не удивительно, два поколения наших ближайших предков прожили всю жизнь (1900–2000 гг.) под дамокловым мечом управления разваливающегося монархизма и пришедшему ему на смену сталинизму, чётко продемонстрировавшим бренность человеческой жизни в России. Историческая память живёт в народе долго. Среди стран со сходным производством на душу населения, мы обладаем самым низким уровнем медицинского обеспечения. Т.е. ни одна страна, с которой мы находимся в равных социально-экономических условиях, не имеет столь недоразвитой медицинской системы. Не станем даже сравнивать себя с группой глубоко оторвавшихся социализированных государств– лидеров. Но, даже сопоставив себя с соседями по Восточной Европе или по Балканам, мы увидим, что уровень социальной среды, медицинского обеспечения, уровень ответственности за собственное жизнесбережение чудовищно низок. То есть, наша часть этой политико-экологической составляющей, находится за нижним пределом критики. Парадокс заключается в следующем: декларируемое высшим политическим руководством жизнесбережение, в силу непрофессионализма и коррумпированности механизмов исполнительной власти, никогда не достигает потребителя. При этом государство исправно взимает с граждан всё возрастающие налоговые сборы. Существует, конечно, малочисленный класс, или та прослойка населения, которая в состоянии «купить» себе здоровье. Но даже у этого обеспеченного класса отсутствует глубокая внутренняя мотивация к жизнесбережению, т.к. сегодня никто в России не может быть уверен в своём будущем. Ни в экономическом, ни в системе реализации своих жизненных возможностей. Реализуется принцип «живём и работаем сегодня». Деклассирован может быть каждый. Неизвестно, что будет завтра. Соответственно активно работающий и зарабатывающий человек не может позволить себе отвлечённые цели и интересы, кроме, как на достижение максимальных материальных результатов. Если человек бедный, то он не уверен, садясь в свою переполненную ночную электричку, что сегодня же вечером подонки не проломят ему голову пустой бутылкой. Если человек богатый, он практически ощущает то же самое. Выходя за пределы своего особняка «на Рублёвке», он совершенно не исключает, что сейчас взорвётся его машина или его бизнес будет отобран, а сам он посажен в «Бутырку», «Кресты» или в «Матросскую Тишину»…Со всеми последствиями для него и его семьи. Эта сложная система внутренней фатальности у нас умножается на фатальность внешнюю. Попав в аварию ни бедный ни богатый – не получит нормального медицинского обеспечения. В одном случае, потому что для бедных его просто нет. А богатый, вместо реального лечения, получит имитацию процедуры здравоохранения, направленную на то, что бы вынуть из него максимум денег. В редчайшем, но счастливом случае, квалифицированную помощь может оказать и бедному и богатому крайне узкий круг лечебных заведений, когда с пациент попадает к врачам-подвижникам, которые работают «на переднем, грозовом фронте»: институты скорой помощи, отделения оперативной хирургии и т.п.. Эти специалисты являются высококлассными специалистами, накопившими огромный опыт и навыки. Они реализуют ту социальную функцию, которой в США обеспечен практически любой человек. Даже не имеющий медицинской страховки. Так как изначально он получает помощь в полном объёме, а только потом с ним начинают разбираться, как он за это расплатиться. Но помощь он получает. Проблема биоразнообразия. Следующая серьёзная проблема касается экологии в её обыденном понимании – это система, которую мы могли бы назвать биоразнообразием, сохранением природных ландшафтов и пр. В РФ декларируется защита охраняемых природных территорий, защита вод, лесов, атмосферы, сохранение видов. Ведется жесточайший контроль за охотой, и в первую очередь за наличием или отсутствием охотничьего оружия. Но всё это является лишь имитацией охранной деятельности около и вокруг природы. Ярчайший пример: запретительные меры по строительству в водоохранных зонах. У нас это полоса отчуждения от 50 до 200 м. А вот в Скандинавских странах, например, никто не препятствует строительству непосредственно на берегу. При этом система мер по минимизации порчи воды такова, что из рек и озёр можно безопасно пить, хотя там и строят на берегу. В нашей, касающейся далеко не всех, «водоохраной зоне» привольно разрастаются свалки. Вокруг посещаемых водоёмов, прямо у воды, формируется «мертвая» полоса коллективной безответственности, закреплённая в духе и букве федерального законодательства. При этом основным инстинктом любого Homo sapiens, включая и особей из депутатского корпуса обеих палат федерального собрания, как и контрольно– надзорных ведомств, является стремление жить на берегах рек, озёр, морей и т.д. Это биологическое, правильное и инстинктивное чувство присущее человеку. Борьба с ним является политико-экологическим извращением в самом прямом смысле этого термина. В России мы имеем разрушенные экосистемы. Там где они сохранились, они сохранились «не благодаря, а вопреки» и только потому, что там «цивилизованной» жизни не ведётся. При чём это не касается редких и охраняемых видов. Как мы знаем, за архарами прилетели на Горный Алтай на вертолётах и ни сколько не «стеснялись» их бить. Впрочем, аналогичных фактов – просто не счесть. Падение биоразнообразия – важный политико-экологический фактор. Он демонстрирует качество управления. Это полити-ко-экологический критерий качества управления социальной системой (государством). В нашем случае он не на высоте. В других европейских странах данный фактор является не только предметом общественного интереса, но и системным фактором государственного управления и безусловного исполнения. Влияние на окружающую природную среду – фактор активного управления позитивно развивающихся социальных систем. Потеря управляемости – яркий признак регресса в государственной системе управления в целом. Не говоря уж о том, что крупные государственные чиновники в здоровом государстве даже в мыслях не могут себе позволить браконьерство. Наша ситуация ровно обратная. Это и есть характеристика системы управления. Демографическая проблема – интегральный показатель политической экологии. Низкая рождаемость и высокая смертность, присущая и в настоящее время нашей стране – это именно последствие господств в обществе обсуждаемых нами политико-экологические мифов. Мифом является и то, что демографией «можно рулить» через Указы Президента и демонстрацию счастливых многодетных семей по телевизору. Демография и есть реальное голосование существующего в стране населения, причём голосование вынужденное. Люди просто обречены на то, чтобы рожать детей: вовсе не потому, что они тем самым выполняют биологический инстинкт, заложенный в человеческой природе. Рождая и воспитывая детей, они заботятся о своём личном будущем, продолжают свою семью и свой народ, заботятся о преемниках культурной традиции. Наблюдаемое нами в России длительное сознательное сдерживание рождаемости объясняется тем, что люди не хотят, что бы их дети жили в мало комфортном для них мире. Что бы они мучительно искали жильё, а когда повзрослеют – и работу. Падение рождаемости – это итог фактической демонстрации всех проекций предыдущих мифов на реальную жизнь и общественное сознание. Демография – это статистически достоверный, и для каждого населённого пункта в отдельности и для всех вместе, политико-экологический фактор, прямо влияющий на конкурентные возможности социальной системы (государства). Эта уникальная возможность объективно рассмотреть последствия различных систем управления обществом. Метод применимый абсолютно к любой социальной системе, к абсолютно любому государству. Кроме того, демография абсолютно персонифицирована и привязана к конкретному времени, что исключает миф о том, что «им там с демографией повезло».