Слышишь только себя.

Утро выдалось сладким. На веки прыгнула стайка солнечных зайцев, и Макс чувствовал себя дедом Мазаем. Осторожно, чтобы не вспугнуть зайцев, он потянулся и… задремал. В детстве, когда родители уходили на работу, он оставался среди сервантов, шкафов и игрушек. В пьянящей тишине и свободе: сам себе хозяин среди пылинок, парящих в лучах солнца. Ах да, и обязанностей помыть посуду, и убраться в доме. Но вместо этого собиралась из стульев, подушек и книг пещера медведя. Когда родители возвращались, нелегка была их участь. Но к медведю они были добры. Медведь любил дорогие шоколадные конфеты, и к вечеру берлога была полна фантиков и распотрошенных коробок. На удивленный возглас родителей медведь ворчал «они первые начали» и это стало семейным преданием.

Макс открыл глаза, вздохнул. Встал с дивана и подошел к зеркалу. Ему печально улыбался худенький, небольшого роста мужчина лет 45 с острым носом, высоким в морщинах лбом и редкой шевелюрой.

Месяц назад Макс потерял хорошую работу. Впрочем, горек был не сам факт увольнения, он был готов к такому финалу, поскольку дальнейшая работа теряла смысл по причине хаоса и развала в компании. Направление, которое он поднял с нуля, бездарно перестроили и… должен же быть кто-то — кто скажет правду.

Горечь создавала странное, нежданное ощущение, которое периодически возникало как-то помимо воли, само собой. Оно напоминало озеро, которое своей полноводностью и мощью когда-то радовало глаз тех, кто гулял на его берегах и слышал плеск волн. Но теперь вода ушла. Обнажилось дно и то, что скрывали блестящие воды. Кто раньше восторгался озером, в негодовании замерли, достали бинокли и стали разглядывать, тыкать пальцами и переговариваться. Но если они могли уйти от бывшего озера в более приятные места, то само бывшее озеро никуда от себя и своего дна уйти не могло. И то, что это стало очевидным фактом жизни — и фактом, судя по всему, финальным — вгоняло в печальную злость.

Макс отвернулся, подошел к окну и раздвинул шторы: взмахнула крыльями чайка под чашей неба с бело-синими разводами. Солнце оттенило фасады старых высоких домов на набережной. За спиной тишина дома.

Макс попытался усадить себя за компьютер, чтобы разослать резюме по свежим вакансиям. Первая страница сайта по трудоустройству вызвала отвращение и почти физическую тошноту. На секунду закрыв глаза, представил как тысячи таких же как он пожирают глазами строчки, правят резюме под вакансию, обновляя ключевые слова и вбивают «отправить». В службе персонала девица в строгих очках и мини-юбке, устало распечатает тройку резюме, которые показались ей «вроде-бы-вау» — как правило, это те, которые видны в почтовом ящике последними. Покачивая бедрами, направится в кабинет начальника, небрежно сжимая тонкими пальцами левой руки распечатанные листы.

По пути игриво хлестанет ими лоб какого-нибудь линейного менеджера, уснувшего за монитором, и выпьет капучино у автомата в коридоре, обронив пару кремовых капель на белые листы. Затем спустится покурить, оставляя яркую помаду на сигарете, будет выдыхать дым вверх и разводить руками, впитывая слухи корпоративной деревни. По ходу на минут десять остановится позвонить маме, рассматривая город с высоты лестничного пролета. Взглянет на часы, крепко выругается, быстрым шагом побежит в кабинет начальника. Так листы, впитавшие запах табака и кофе, окажутся на стеклянном столе, заваленном отчетами. Лысеющий мальчик лет тридцати рассеяно спросит «отобрали?» — на что девица, не моргнув глазом, ответит утвердительно. Он разложит колоду резюме перед собой и быстро — провидец — укажет пальцем на лицо, выражающее непритязательную готовность или отчаянную уверенность.

И это произойдет одновременно в тысяче мест. Тысячи будут входить в офисы и продавать себя. Другие тысячи — обитающие в офисах — будут откровенно рассматривать первых, делать пометки в блокнотах и задавать вопросы. Точно по единому сигналу первые скажут последнее слово, улыбнутся и выйдут из кабинета, скрывая тревогу и смущение, отчаяние и надежду. Вторые переглянутся — и кивнут головой, во взгляде их истина, которую трудно смутить. Раз в пять-семь лет первые постепенно меняются местами со вторыми и великая игра продолжается снова.

Затрещал мобильник.

— Привет пааап. Нашел что-нибудь?

— Привет, герой. Ты о чем?

— Просто мы с мамой беспокоимся о тебе, ведь на самом деле сейчас совсем не трудно найти работу. Просто надо захотеть.

— О, ты стал совсем взрослым. Папу жизни учишь, да.

— Да нет. Ты меня не понял.

— Правда? Типа и не нашел, и не понял? Да ладно. А знаешь, почему ты спросил про работу? Да потому что деньги кончились, а летом хочешь свою барби кой-куда свозить, да квадроцикл купить на день рождения, да одеться, да пожрать. А денег своих не хватает. А тут папа вдруг без дела сидит, да?

— Да нет, послушай…

— Все, отбой.

Макс закипел и бросил трубку. Вдруг, с запоздалой отцовской проницательностью, он понял, что сын хотел сказать ему. С горечью выругался и с досадой пнул табуретку, та с грохотом повалилась на пол. Ну почему так?!

Настоящее Макса — неузнанность. Раньше он уходил на работу утром и возвращался поздно вечером, по выходным пропадая на рыбалке или в биллиардной, вваливаясь в полночь в добродушном опьянении и с шикарными подарками. Час приятного общения с семьей в воскресенье вечером, где все идеальны, поскольку знают, что папа снова исчезнет на неделю.

Но теперь иначе. Дом — территория, как оказалось, ему не принадлежал. Здесь был другой порядок — выстроенный без него. Пришлось зубами и криком завоевывать право на свой порядок и доказывать кто в доме кто. После чего уют, тепло и вкус добрых отношений исчез. Воцарилась плоская офисная атмосфера с привкусом металла в голосах и пятнами напряжения в лицах. Макс понял это и ужаснулся, но было почти поздно. Они могли сосуществовать по отдельности, не встречаясь.

Каждодневность друг друга стала пылью и горечью. Когда-то она была тихим праздником, который дарила щедрая жизнь, чьи краски жадно впитывала душа и тело, пьянея от восторга и радости, наивная, яркая, которая вспыхивает на восходе семейной истории и продолжается в семейных преданиях. Когда дети в восторге замирают, а родители смущенно-увлеченно открывают им книгу начал. То самое целительное «а помнишь?!» — как прикосновение к корням, повествующим, откуда и как пошли люди нашего рода. То ли сказка, то ли быль, уносящая за пределы обыкновения своей вечностью, в которой двое нереально притягательны: мгновения, часы, дни, месяцы, годы — у кого как. И их дети: бесстрашная радость, спонтанный танец, полный желания жить.

Потом… откуда берется та горечь, которая — пылинка за пылинкой — вкрадывается в жизнь? Нет, она может и не убить счастье или радость, но отравить его так, что человек станет бояться тепла. И этот страх — маленький и неведомый — играет человеком, заставляя делать безумные поступки, которые затем укроют охапкой сухих благовидных предлогов и покрывалом короткой памяти.

Однажды сын выиграл гонку области на картингах: вот фигурка в сине-белом комбинезоне ловко выпрыгивает из картинга, снимает шлем, и луч солнца находит курносое лицо, — сын-герой! весело и сурово жмурится, как это могут делать дети, искренне, как будто открывая новую историю жизни. После первой волны восторженной теплоты Максу стало обидно, что сын смотрит куда-то мимо него.

Потом была поездка в боулинг и подарки, но под всем этим тоскливо в душе сидела обида, переходящая в слепую злобу. В ресторане Макс попытался заесть и запить ее, изо всех сил улыбаясь и радуясь. Но стоило ребенку неловко задеть и опрокинуть стакан сока на дорогую рубашку папы, как вулкан взорвался. Какие неблагодарные они все, небрежны к отцу, который оплатил и картинг, и ресторан, и учебу, и одежду, и победу героя.

Домой ехали на такси в подавленном молчании. На душе остывали тяжелые куски лавы. Макс полистал мобильник, попытался развеселить жену и ребенка хитовым анекдотом, но получил молчание в ответ. Подчиненным бы не спустил такого. Лицо стало ледяным. Жена и сын смотрели в окно, видимо чувствовали, что провинились. Макс молча простил их, барски задремал и на следующий день уехал в командировку. Пару раз произошедшее стучалось в голову, пытаясь втиснуться между анализом проектов и конфликтами с партнерами, но Макс не знал, что с этим делать и уходил в работу.

Так семейная история превращается в картинки, мелькающие за окном скоростного поезда; близкие — в пассажиров других поездов, с которыми перекидываются парой слов на случайном перроне во время короткой остановки или — в индейцев, высыпавших на платформу, чтобы показать свои поделки и немудреные товары. Впрочем, пассажиры вагонов тоже временщики — снуют из вагона в вагон, из отдела в отдел, из компании в компанию. Нет им покоя — строят пизанскую башню и говорят на разных языках. Спорят — кто на сверху? Но дело в том, что поезд идет по кругу, и стучащая стальными колесами скорость перемалывает красоту за окном в штрих-код. Солнце — в золотую линию, ранний весенний цветок — в желто-зеленую, мелодию ветра — в шумный ритм, лица — в пунктиры. Разговоры у окна сводят все к «на самом деле вот видите как».

Остановка — и пунктиры превращаются в лица, цветные линии — в небо над головой и солнце, запахи и листья. Когда люди спускаются из вагонов — видны блестящие рельсы, по которым едет поезд. Пара шагов навстречу, и расставание — пара шагов назад. Здесь слепая надежда сталкивается с суетливой отговоркой.

Запиликал мобильник. Отец. Сердце ойкнуло и ушло в пятки. Макс вздохнул и сжав челюсть, вернул сердце на место. Зло выругался: он знал, что и как спросит отец и что в итоге снова почувствует себя маленьким неудачником. Тревожно-напряженный осадок в душе завибрировал. Макс нажал кнопку и не узнал свой обреченный голос.

— Да, папа.

— Здорово, герой. Докладывай.

Тысячу лет он слышал эту фразу. И тысячу лет эта фраза наливала гранитом плечи и сгибала голову. Макс молчал, и в этом молчании было мальчишеское «не скажу!». Сейчас отец своим медленным скрипучим голосом спросит «молчишь?» и начнется… Неужели и сейчас я буду это слушать?

— Молчишь?! Так я скажу — тебе нечего сказать! Тебя как котенка ткнули и выбросили.

— Пааап, погоди. На гнилой лодке далеко не уплывешь. Компания была обречена и я…

— О, ты крут, да? Отца жизни учишь.

— Да ты меня не понял.

— Ага. Не понял. Да я тебя насквозь вижу: ты ничего не делаешь, поскольку знаешь, что папа поможет, устроит. Снова прибежит и денежек подкинет.

— Да нет же!!!

— Это ты себе сказки рассказывай. Все, овца, отбой.

Макс слышит гудки в трубке, медленно подходит к табуретке и пинает ее.

— Папа ты слышишь только себя!!!

Этот крик разносится над разноцветными крышами домов, блестящими от первого весеннего дождя. Вспугивает стаю голубей и те, хлопоча крыльями, кругами уносятся в небе. Миллионы маленьких человечков — в высоких и низких домах, просторных комнатах и тесных кухоньках — внутри себя повторяют этот крик, глядя под ноги миллионов больших человечков, которые… тоже когда-то были маленькими. Большие человечки в это утро говорят правильные слова. Но почему тогда их лица и голос становятся ледяными?

Макс набирается смелости и звонит отцу, чтобы крикнуть в надежде и горечи «Ты слышишь только себя!» И быстро, горячими и ватными пальцами, жмет отбой. Вздрагивает от нового звонка — это сын. И тот: «Паап, ты слышишь только себя!» И тоже отбой. Наверное, горячими и ватными пальцами…

И где-то вдалеке еле-слышно гудит поезд…