Халоймес.

— Наши соседи по Лосинке — тоже беженцы, — все время говорит бабушка.

К нам вход с этой стороны. А у них — с той. Мы живем отдельно. На кухне только здороваемся.

Кухня у нас грязная.

— Туда даже заходить страшно, — говорит мама, — я нигде не видела, чтобы был такой беспорядок. Жуткий запах!

За стеной живет Старик-в-шапочке. У него длинная белая борода. Как у Деда Мороза.

Один раз дядя Леня сказал:

— Непонятно, как он спит? Куда девает бороду? На одеяло или под одеяло?

Мне очень хотелось подсмотреть. Но Старик-в-шапочке спит только ночью. А ночью я тоже сплю.

У этого Старика-в-шапочке есть дочка. Она с ним живет. Бабушка называет ее «Халда».

Не на кухне, канешно. А в комнате или во дворе. Чтобы она не услышала. А «Халда» она потому, что опять не убрала за собой помойное ведро.

Я сегодня уже погулял. Поиграл в шалаше. Покатался на велосипеде.

Теперь мне хочется посмотреть, что делает Старик-в-шапочке.

Я поднимаюсь тихонечко на веранду. Открываю чутельку дверь. И смотрю в щелочку.

Старик стоит в углу. В руках у него книжка.

Он качается и жужжит.

Ага! Это он молится.

Только я не разбираю ни одного слова. Старик-в-шапочке жужжит не по-русскому. Неужели Бог его понимает?

— Мальчик, закрой дверь с той стороны, — говорит Старик-в-шапочке.

Как это он заметил меня? Я ведь смотрел в щелочку!

Дома я рассказываю про этот случай.

— Совершенно безобидный старик, — говорит бабушка.

— Лучше бы он читал Маркса, — сердится мой дедушка.

Они приехали на машине вечером. Перекувыркнули весь дом. Мой шалаш поломали. Бабушка сказала — наверное, искали золото. Но золота не нашли.

А Старика-в-шапочке они забрали с собой.

Бабушка плакала. Дедушка сказал:

— Выпей валерьянки. Это лучшее средство.

Валерьяновку любят кошки. Один раз мы напоили Ваську на Никицкой. И он стал кататься по полу как сумасшедший.

Бабушка по полу кататься не стала. Она выпила валерьянку и пошла на кухню готовить ужин.

Нам с дедушкой.

Больше я этого Старика никогда не видел. Скоро и дочка его пропала. А комнату заколотили и повесили печать из сургуча.

Мама, когда приехала, сказала, что надо узнать на Лубянке, за что взяли этого несчастного Старика.

А бабушка решила, что все это «халоймес». Потому что Старик работает раввином. А этого на Лубянке не любят.

Дядя Леня сказал:

— Надо посоветоваться с Митей. Он все-таки писатель и самый умный в нашем кругу.

Раввин — по-иврейски священник. Только я не понимаю, зачем им священник, если они не верят в Исуса-с-Креста?

Рав-вин, рав-вин.

Я знаю уже много иврейских слов от бабушки.

Мишка даже научил меня ругаться по-ихнему: «Кусен тохес»!

Откуда только он это взял? Ведь у него дома — ни одного иврея. И во дворе никто по-иврейски не калякает.

Дедушка спорит, что никакого, вообще, иврейского языка нет. Это язык ломаный немецкий.

Но дедушка даже по-ломаному не говорит.

По-ломаному говорит только Адельсидоровна. Она вообще на всяких языках разговаривает, потому что везде побывала до революции, когда еще замужем не была.

А «халоймес» — это значит пустые хлопоты.

На Лубянке.