Глава 25. РАЗДЕЛЯЙ И ВЛАСТВУЙ.

Возобновление войны персов с афинянами.

Льстивый прием, оказанный Геродоту в Афинах, был публичным свидетельством того, что к 445 г. до н. э. Перикл снова стал склоняться к антиперсидской политике. В тот же год он заключил тридцатилетний мир со Спартой, по которому он уступил земельные владения Афин в обмен на защиту своего тыла. Подготовившись таким образом к возобновлению войны с Персией, он мог снова пуститься в египетскую авантюру, приняв в подарок золото и 45 тысяч бушелей зерна от ливийского мятежника Псамметиха. Еще более провокационным было образование областей, платящих дань Афинам, среди оставшихся городов, которые остались им верными, располагаясь вдоль границ бывших персидских сатрапий — Карии, Ионии, Геллеспонта и островов, — так как это было ясным указанием на то, что Перикл намеревается стоять на своем. Персия ответила на эту угрозу отделением Ликии.

Ссора между островом Самос, на котором все еще существовала авторитарная власть, и демократическим Милетом привела к поражению последнего. Милет воззвал к Афинам, и Перикл в конце 441 г. до н. э. провел военную операцию и переустроил остров, установив на нем демократию. Свергнутые олигархи в свою очередь обратились к Писсутнесу, сыну Гистаспа, сатрапа Сардов; с помощью семисот наемников, которых он позволил им нанять, остров был отбит, а афинский гарнизон передан сатрапу. Однако Перикл вернул себе Самос весной 439 г. до н. э., когда обещанная финикийцами морская помощь так и не пришла. Мир был открыто нарушен, и к концу 440 г. до н. э. Персия отвоевала себе Гаргару, Сцепсис, Себрен, Западную Зелею и Астак. Затем были захвачены все внутренние области Карии, а также такая часть побережья, что в списке данников из 440 наименований два года спустя вместо сорока девяти городов стало на двенадцать меньше, а Карийская область была объединена с Ионийской.

Перикл сделал попытку реабилитировать себя на Черном море. Амис был колонизирован как второй Пирей. Тиран Тимесилей был изгнан из Синопа, который также стал колонией (438 до н. э.). Гарнизон был размещен в Астаке, чтобы защищать греков от Дедалса, первого известного нам полунезависимого царя Вифинии (435 до н. э.).

Мегабиз.

В интересной и иногда полной опасностей жизни Мегабиза произошел поворот, когда на охоте он спас Артаксеркса от напавшего на него льва. Далекий от выражения благодарности, царь помнил лишь о том, что ни один его подданный под угрозой смерти не может убить животное раньше своего господина. Был отдан приказ обезглавить нарушителя этого закона, но женщины снова пришли к нему на помощь, и приговор был заменен на ссылку в Кирту на побережье Персидского залива. Артоксар был изгнан в Армению за то, что осмелился защищать Мегабиза; Зопир последовал примеру своего отца и поднял восстание против царя. В 441 г. до н. э. Зопир посетил Афины, где, вероятно, и встретился с Геродотом, которому мог рассказать некоторые персидские легенды и передать официальные документы, которыми историк украсил страницы своего произведения. Его хорошо приняли в Афинах в память об усилиях его отца по спасению афинян, взятых в плен при капитуляции Египта. При поддержке афинской армии — хотя это означало открытые военные действия — Зопир напал на Кавн (город в Карии, в настоящее время его руины сохранились в Анталии. — Пер.). Интересно, что жители города высказывались за то, чтобы сдаться, хотя и не хотели принимать его союзников-афинян. Зопир отверг их условия и начал штурм города. Когда он карабкался на стену, он получил смертельный удар камнем по голове. Алкид, житель Кавна, который убил его, получил от Аместрис награду за смерть внука — убийца был распят.

Пять лет уединения в ужасающе жарком городе Кирте оказались для Мегабиза слишком большим сроком. Притворившись, что заразился страшной болезнью — проказой, он беспрепятственно отправился в Сузы к своей жене. В последний раз царские жены вступились за него. В последний раз Артаксеркс простил его и вернул его ко двору, и Мегабиз снова стал принимать участие в царских трапезах. Трагикомедия кончилась, когда Мегабиз умер в возрасте семидесяти шести лет, о чем искренне сожалел его владыка. Амитис дожила до того момента, когда стала возлюбленной греческого врача Аполлонидеса. Терзаясь угрызениями совести, она призналась в своем грехе матери. Возмущенная Аместрис сообщила своему царственному сыну о том, что его сестра осквернила царскую кровь. Артаксеркс предоставил Аместрис наказать преступника, и она продержала Аполлонидеса два месяца в цепях, а затем приказала похоронить его заживо. Амитис умерла в тот же день.

Кризис в Иудее.

На протяжении двенадцати лет Неемия оставался правителем Иудеи, будучи, очевидно, забытым царем. Перелом наступил в 433 г. до н. э. Чрезмерное налогообложение привело в Иудее к таким же тяжелым последствиям, которые мы уже наблюдали в Вавилонии. Вопль отчаяния этих евреев и их жен мог бы быть воплем всех народов Персидской империи.

Городские жители кричали: «Нас, наших сыновей и дочерей много; дайте нам зерна, чтобы мы могли питаться и жить!» Крестьяне заявляли: «Мы отдаем в залог наши поля, виноградники и дома, чтобы получить зерно, по причине голода!» Землевладельцы, которые, предположительно, были более богатыми представителями населения, на самом деле находились в худшем положении: «Мы взяли в долг серебро, чтобы заплатить царю дань деньгами; наша плоть такая же, как плоть наших братьев; наши дети как их дети, и все же мы должны делать наших детей рабами! Некоторые из наших дочерей уже отданы в рабство, и мы не можем выкупить их, потому что другие люди владеют нашими полями и виноградниками».

Ничего не зная о причинах своей нищеты, все винили в ней своих богатых соотечественников-евреев, которые на самом деле лишь только воспользовались предложенной возможностью. Так считал и Неемия, так как у него не было ни малейшего подозрения, что реальным виновником была бюрократия, поборы которой шли на содержание его самого. Так что он созвал предпринимателей и вылил на них свой гнев. В речи, полной самой отвратитительной самоуверенности, он сказал им, как, напрягая все свои силы, он выкупал своих соотечественников-евреев, проданных чужестранцам. Он давал взаймы и деньги, и зерно, не беря мерзкие проценты, которые взимают финансисты. Сей же день, настаивал он, они должны вернуть первоначальным хозяевам заложенные поля, виноградники, оливковые рощи и дома, которые они незаконно заняли, а также один процент текущих расходов, который они взимали на серебро, зерно, молодое вино и растительное масло. Поставленные на место горячим правителем, они могли только обещать выполнить его требования, хотя прекрасно понимали, что законный бизнес прекратится, если все договоры будут аннулированы, согласно его требованиям. Очевидно, Неемия не принял простое обещание всерьез, потому что он немедленно позвал жрецов и заставил предпринимателей дать клятву, к которой он прибавил для ровного счета свое собственное крепкое проклятие. Люди, которые слышали все это, стали прославлять Бога.

В то время как предыдущие правители, продолжает Неемия, возлагали на людей тяжкое бремя, забирая у них хлеб и вино на 40 шекелей, и даже их рабы действовали как хозяева, он и его помощники в течение двенадцати лет его пребывания у власти не ели хлеб правителя. Вместо этого он сам ежедневно кормил за своим столом сто пятьдесят евреев, простых и знатных, помимо гостей из-за рубежа. В доказательство он приводит статистические данные: каждый день забивались один бык и шесть отборных овец, а также домашняя птица, а каждые десять дней раздавали вино всех сортов. «И за все это я не требовал губернаторского жалованья, потому что рабство было тяжелым бременем для людей». Неемия был одним из тех чиновников, которые наивно считают, что каким-то загадочным образом средства на расходы государство получает из воздуха, а не из карманов людей.

Если торговцы не осмелились публично возразить правителю, то они могли донести свои жалобы более высокопоставленным чиновникам, которые понимали, что и государство, и чиновничий аппарат существуют за счет налогов. Ненависть, проявленная Неемией к отдельным личностям из имущего класса, включая одного бывшего своего сторонника, верховного жреца Элиашиба, подсказывает путь, по которому жалоба достигла царского двора. По крайней мере, до конца 433 г. до н. э., в который он предпринял попытку осуществить свои реформы, Артаксеркс отозвал из Иудеи Неемию.

Гражданская война в Греции.

По мере того как разрыв между Афинами и Спартой быстро ширился, несмотря на Тридцатилетний мир, правительство Персии послало в столицу демократии Таргелию (известную красавицу) и таких же, как она, куртизанок. Их радостно приветствовали руководящие государственные деятели, и самые глубоко хранившиеся секреты Афин вскоре были в распоряжении царя. Вдруг, хотя и не без предупреждения, в 431 г. до н. э. разразилась Пелопоннесская война. Ситуация на персидской северо-западной границе полностью изменилась, так как братоубийственная борьба, которая сотрясала весь греческий мир — вместе со спартанским боевым кличем и требованием «свободы» для подданных Афин, — не была нежданным благом для великого царя.

В тот же год Еврипид поставил свою «Медею». В ней Ясон холодно сообщил своей жене, что благодаря своему временному браку с ним она получила больше, чем дала сама! Она жила в Элладе, не варварской стране. Ее жизнь была регламентирована законом, а не силой. Она была известна всей Греции; это была слава, которую она не узнала бы, живя на краю земли. Едва ли это была хорошая пропаганда для того, чтобы добиться помощи от Персии. Из Эфиопии в Египет пришла чума, а оттуда — в Афины и на большую часть Персидской империи. Множество людей умерли, и экономическая жизнь, уже и так выбитая из колеи чрезмерным налогообложением, расстроилась еще больше.

Сын первого Фарнабаза Фарнак теперь по наследству стал сатрапом геллеспонтийской Фригии. Из ее столицы Даскилея, расположенной у реки Риндакус, до нас дошли барельефы интересного памятника, который относится ко времени правления его отца. Очевидно, двухметровые плиты из проконесского мрамора должны были стоять перед алтарем на открытом воздухе; до половины своей высоты эти плиты просто гладкие, покрытые архитектурным орнаментом в виде ионик с остриями в промежутках; а все это образует низкую и узкую, слегка утопленную полосу, на которой фигуры выделяются барельефом.

Мы видим колонну пленных женщин верхом на мулах, гривы которых коротко обрезаны и заплетены, а единственной их сбруей являются расшитые чепраки, на которых женщинам сидеть неудобно. Их волосы покрывает sakkos, который развевается вокруг лица, а вышитые химатионы натянуты, как покрывало, на голову. Похожая на хитон одежда с короткими рукавами прихвачена на талии поясом и образует напуск. Через одну перед женщинами идет конюх, его голова скрыта башлыком, а тело — одеждой до колен, в руке он несет вертикально какой-то большой предмет. Позади женщин едет охрана на лошадях, гривы которых подстрижены, а хвосты завязаны узлом. Они сидят на седельных одеялах, вытянув ноги. Под накидкой из шкуры без рукавов, вывернутой мехом наружу, можно увидеть тунику, штаны, свисающий кинжал и башмаки. Надпись слишком неразборчива, чтобы понять, кому она посвящена. Стиль и обработка изображения преимущественно иранские, основанные на греческих традициях. Только орнамент из ионик с остриями в промежутках и на вид ионический эпиграф демонстративно доказывают, что греческие территории находятся близко.

Пелопоннесцы обратились к Фарнаку. Их посланцам, Николаю и Анеристу, он обещал оказать содействие в предложенной поездке к царю. Прежде чем они оказались под его защитой, они были захвачены в плен на Геллеспонте фракийским царем Ситалкесом, который передал их афинянам, чтобы те их казнили.

Спартанцы не оставили своих услилий, но Артаксеркс был более чем доволен, наблюдая за тем, как греки уничтожают друг друга. Он закрывал глаза на каперов с юго-запада Малой Азии, которые молились на торговые корабли, плававшие из Финикии и Фаселиса в Пирей. Однажды Софокл заметил сидонского торговца в Афинах, Иона — плащ из египетского льна, Ахей — египетские мази и напитки из Библа, Кратинус — вино из Мендеса; последний также рассказывал о путешественниках, направляющихся к сакам, и о сидонцах, которые везли халаты из Сирии. Теперь ввоз из Египта парусов и папирусов, ладана из Сирии, бальзамов из Фригии, желудей для дубления из Пафлагонии, миндаля, фиников и прекрасной пшеничной муки из Финикии, который так воспевал Гермипп (афинский комедиограф времен Пелопоннесской войны. — Пер.), был уже не такой безопасный. Ферекрат (актер, поэт древней аттической комедии. — Пер.) выражает свои опасения, что его друг рискует, путешествуя даже по Египту. То, что карийцы и ликийцы с презрением отказались платить дань Афинам, было явно выгодно царю.

Представители Ликийской династии.

К этому времени Ликия была полностью вовлечена в дела, происходившие в мире. Ее города, расположенные каждый в небольшой долине или на скале, претендовали на обладание греческой культурой и управлялись представителем царской династии и местным сенатом. Свои гробницы, все еще сохранявшие в камне следы того, что изначально они строились из дерева, они украшали греческими архитектурными деталями. Могильных надписей, сделанных на местном языке, становилось все больше, и редко их сопровождал перевод на греческий язык. Одна двуязычная надпись, по счастью, сохранилась; она относится ко времени правления одного из представителей Лимирской династии Седарейи, герб которого с козлом и грифоном также имеется в нашем распоряжении. Надпись представляет собой погребальную формулировку в самом простом виде: «Этот памятник сделал Седарейя, сын Пармена, для себя и своей жены и своего сына Побелайи».

Обычно надпись бывает длиннее, хотя толкование не всегда точное. Чужестранцу под страхом наказания запрещено хоронить своего умершего в могиле с различными надписями — так много ada или шекелей следует заплатить городскому совету, казне, жрецам или похоронному обществу.

Надписи на монетах становятся длиннее и появляются чаще. Копрелли оставил нам огромное количество монет, чтобы доказать свою значимость. Надписи на его монетах показывают, что он чеканил их в Ксанте и Марра-Мире, а их типы указывают на другие города, вроде Тельмесса и Лимиры. Полное отсутствие афинских мотивов доказывает, что он уже не был афинским вассалом. Обычно с обратной стороны изображен ликийский герб, трискель. На лицевой стороне — совершенная смесь символов: египетский глаз Гора, дельфин, козел, летящий орел или нападающий вепрь, стоящий или лежащий конь, мул, корова с сосущим ее вымя теленком или национальный крылатый конь Пегас. Влияние Востока выражают Сфинкс, лев (часто крылатый или даже рогатый) и обнаженный крылатый дух. Персидское влияние можно увидеть в подражании «гербу» в Персеполе — лев, пожирающий быка, бык с человеческой головой, крыльями и рогами — и, прежде всего, капители в виде быков или быков с лошадьми. Тем не менее круглый щит с крылатым львом, Apec в шлеме, Гермес, несущий на плечах барана, обнаженный Геракл, Аполлон и Зевс-Амон дают понять, что греческое влияние не было незначительным.

Карей был сыном Арпакко или Гарпага — хорошее мидийское имя, которое может означать, что в тем текла отчасти иранская кровь. Гарпаг, по-видимому, не царствовал, так как Карей обязан троном своему тестю Копрелли. Он чеканил монеты в Ксанте и Тлава-Тлосе. Обычно на их лицевой стороне изображена Афина в шлеме; в одном случае ее шлем увенчивает ветвь оливы, а с ней ее символ — сова. Также обычно на обратной стороне изображается бюст представителя правящей династии с длинной, завитой кольцами бородой, в тиаре с ленточками и оливковом венце победителя. Реже мы видим на монете Афину верхом на дельфине, быка (временами крылатого или даже с человеческой головой), орла или щит с двумя дерущимися петухами.

Изображение Афины не означало, что Карей был расположен к Афинам. В Ксанте он оставил нам надпись из двухсот пятидесяти строк; мы можем догадываться о том, что имел в виду этот ликиец, особенно когда он сообщает нам о своих союзниках. Его брат Трбенем, возможно, коллега Земо, так как на их монетах они изображают в одиночку или вместе голову льва и трискель. Позднее Трбенема стали связывать с Вадбом, а его сын Кроете построил гробницу в Лимире. Арббен чеканит монеты в Талаба-Тельмессе, на которых обычно изображена Афина в шлеме или Геракл в львиной шкуре; однажды его имя написано сокращенно карийскими буквами. Метрапта — это персидский Митробат, на монетах которого мы видим голову льва и трискель, реже — пурпурную раковину мурекса (игольчатый моллюск. — Пер.) и Аполлона. На монетах Ароватеяса также изображены голова льва и трискель, иногда — Афина в шлеме. Карей называет его sttratakba, по-гречески «стратег» или «полководец». Подобно Эте, монеты которой из Тельмесса несут на себе изображения дельфина и трискеля, Ароватеяс был родственником Карея. Последним союзником, также, по-видимому, из Тельмесса, был Татревеб; его эмблемы — голова кабана (иногда на щите), два дерущихся петуха, как девиз на щите, или голова Афины, хотя на обратной стороне всегда изображен трискель. Представляя этот длинный список членов династии с их необычными именами и описывая их монеты, мы добавляем новые интересные страницы как в повествование, так и в историю культуры.

Загаба и его вассалы, Этретомена и его вассалы, Птарра-Патара и его сенат объединились, и Трбенем уничтожил армию и Меласантру. Карей, как принц Ксанта и вождь ликийцев, командовал воинами из Тлава-Тлоса и Тарбеды и нанес поражение армии и Ваксапдему. Подобно Гераклу и Ахиллу, он отличился, этот принц-главнокомандующий. Мы читаем местный рассказ о том, как был убит афинянин Мелесандр, когда он пришел силой собирать дань с ликийцев (430 до н. э.). Два года спустя карийцы убили Лисикла, выполнявшего такое же поручение. В связи с этими одинаковыми событиями ликийский полководец Израза возвел в Тлосе пирамиду. На ее основании Израза изображен в кавалерийском плаще сражающимся с другим всадником, одетым схожим образом. На следующем барельефе он сражается уже пешим, его одежда прикрывает его левую руку, когда он пронзает копьем упавшего всадника. На третьем барельефе изображен поединок двух гоплитов с круглыми щитами, а на четвертом — штурм укрепления на горе.

Реформы Неемии.

Неемия был отозван из Иерусалима ближе к концу 433 г. до н. э. В течение двенадцати лет он находился на требующем усилий посту правителя Иудеи; красота молодости, которая покорила чувствительное сердце Артаксеркса, поблекла, но он все еще сохранял способность к интригам. Через несколько дней — точную дату установить невозможно — он снова попросил у царя разрешения возвратиться в Иерусалим. Верховный жрец Элиашиб уже не был его другом; он помирился с Тобиахом и предоставил ему убежище в храме. Неемии никогда не были чужды прямые действия, и он быстро выбросил пожитки Тобиаха, приказал убрать комнаты и вернул на свое прежнее место хранения храмовую утварь, подношения в виде муки и ладан.

Он обнаружил, что левиты и певцы вернулись в свои края, потому что из храмовых доходов они не получали свою долю. Ответственные чиновники получили резкий выговор: «Почему заброшен дом Бога?» Левиты и певцы были возвращены, десятина в виде зерна, молодого вина и оливкового масла была помещена в храмовую сокровищницу — к этому времени Неемия забыл о своей заботе о крестьянах, — и были назначены честные казначеи, чтобы заведовать их распределением.

В те дни Неемия видел, что Шаббат нарушался работой на давильном прессе, вязанием снопов и погрузкой их на ослов; в город везли вино, виноград и инжир. Жители Тира продавали свои товары, особенно рыбу. Неемия приказал запирать ворота в сумерках перед Шаббатом и не открывать их до конца священного дня. Когда мелкие торговцы разбили лагерь за воротами города, Неемия лично пригрозил им арестом, и они больше не приходили.

Его внимание привлекла проблема смешанных браков, которая уже поставила в тупик Эзру. Евреи брали себе в жены женщин из Ашдода, Аммона и Моаба, и их дети говорили не на еврейском языке, а на языке своих матерей. С характерной для него энергией Неемия ругал отцов, проклинал их, бил, вырывал волосы и заставлял клясться, что они изменятся.

Дружба Элиашиба с Тобиахом была скреплена брачным союзом. Сын Джехояда и внук Элиашиба Манассех женился на дочери Санбаллата Никасо, и Неемия выгнал его. Он убежал к Санбаллату, который на горе Герицим построил для него новый храм, долгое время поддерживавший тесную связь с более древней святыней в Иерусалиме.

В конце концов Неемия рассказывает, как он очистил народ от всего иноземного и дал указания жрецам и левитам, каждому в соответствии с его работой, относительно подношений в виде дров в должное время года, а также первых плодов. Все это и еще гораздо большее было утверждено восемьюдесятью четырьмя жрецами, левитами и народными вождями в официальном соглашении. Имя правителя, конечно, возглавляет список подписавшихся, но подпись Элиашиба, разумеется, отсутствует. С надеждой на то, что церковная организация теперь имеет под собой такую же крепкую базу, какими были стены храма, Неемия теперь мог вернуться в Сузы, так как смерть Артаксеркса была явно уже близка. Он должным образом заканчивает свое повествование: «Помни обо мне, о мой Бог, всегда».

Новые достижения в искусстве.

Если мы можем доверять монетам, которые ему приписывают, Артаксеркс не был настоящим Ахеменидом. В противоположность красивому прямому носу своих отца и деда его нос был коротким и изогнутым. Черты его лица были грубыми, борода — жесткая. В начале своего правления он закончил строительство Зала ста колонн в Персеполе. Хорошо обученные рабочие его отца были еще в его распоряжении, и те скульптуры, которые оставалось изваять, были выполнены в самых лучших традициях развитого классического искусства. Следует, однако, отметить значительное изменение стиля. Ксеркс внедрил монументальную классическую скульптуру, ограниченную монументальной архитектурой и зависящую от нее, которую можно сравнить с искусством храма Зевса в Олимпии. В период правления Артаксеркса Фейдиас и его коллеги руководили созданием наружной и внутренней отделки Парфенона в Афинах, а скульпторы в Персеполе завершали отделку Зала ста колонн. В этом новом стиле скульптуры становятся менее величественными и более человеческими в пропорциях, а также независимыми от своего архитектурного окружения; их объединение в одно целое завершается совершенством деталей и техники исполнения.

К 461 г. до н. э. Артаксеркс переехал в Сузы и большую часть оставшихся лет своего долгого царствования оставался там, но ничего не строил. Ближе к концу его правления дворец, в котором Ксеркс и его сын принимали так много греческих посольств, сгорел дотла, и его не стали восстанавливать. После этой катастрофы Артаксеркс возвратился в Персеполь и поселился в бывшем дворце своего отца Дария, который, по-видимому, мало нуждался в ремонте после завершения строительства. Обломки барельефов, приготовленных для иллюстрации надписи Артаксеркса I, в настоящее время можно увидеть разбросанными вдоль стен внутреннего двора к югу от дворца. Они показывают, что художник заменил более ранние монументальные стили новым изысканным и утонченным искусством. Чтобы определить дату создания этих барельефов, осталась одна группа обломков, на которых скопирована процессия данников, изображенная на стенах ападаны Ксеркса, но обрамленная линиями розеток, так как не было места для хвойных деревьев, разделяющих на оригинале каждую группу фигур. Здесь фигурки меньше по размеру, менее значительны и расположены с большими интервалами — тенденция, развившаяся в Эрехтейоне, расположенном на афинском Акрополе.

К этой надписи и еще к одной, обнаруженной в Зале ста колонн, мы можем добавить несколько эпиграфов, выполненных на вазах из алебастра и других материалов, серебряных чашах для питья, «сделанных для дворца» в Экбатане. Сделав это, мы собрали все сохранившиеся свидетельства этого царствования в виде надписей.

Перед своим концом Артаксеркс, по-видимому, возвратился домой в Сузы, чтобы там умереть. Однако похоронен он был в Накш-и-Рустаме, где в ходе раскопок была отрыта его гробница к западу от места последнего упокоения его отца и деда. На его гробнице, как и на гробнице его отца Ксеркса, нет никакой надписи.

Политика Греции и жанр комедии.

Перед смертью Артаксеркс потерял интерес к гражданской войне в Греции. Он не возражал, когда Писсутнес в 430 г. до н. э. послал наемников, чтобы освободить порт Колофона Нотий от контроля Афин, и не предпринял никаких действий, когда Афины снова восстановили свою власть там в 427 г. до н. э., так как вскоре он вернулся к персам. Возможно, он улыбнулся, если услышал о том, что Ферекрат в своей пьесе изобразил персов в карикатурном виде и доставил этим неслыханное удовольствие беднякам, или о том, что Аристофан в 426 г. до н. э. назвал свою пьесу «Вавилоняне», потому что в ней был хор рабов, вывезенных из империи и задержанных на Самосе, или потому что он вывел на сцену послов, возвратившихся от царя. Утрата Керасуса и Трапезуса на южном побережье Малой Азии в 425 г. до н. э. представляла для Персии большую опасность. В тот год Еврипид победно заявил, что Азия служит Европе, как рабыня.

Осенью умирающий царь послал Артаферна (сын брата Дария, наместника в Сардах, который вместе с Датисом был полководцем в первом походе персов на Грецию и в Марафонской битве в 490 г. до н. э. — Пер.) к спартанцам с капризной жалобой на то, что он не может понять, чего они хотят. Из многих послов, добиравшихся ранее до царского двора, не нашлось двоих, которые сказали бы одно и то же. Если они будут говорить понятно, то могут отправить своих посланников с Артаферном. Гонец был в Эйоне перехвачен, а депеши, написанные «ассирийскими буквами» (то есть на арамейском языке), переведены на греческий. Аристофан в своей комедии «Ахарнейцы» снова вывел на сцену царского посла и спародировал Геродота. Афиняне в своих надеждах вознеслись высоко, но в Эфесе посланники узнали, что Артаксеркс умер, и в унынии возвратились домой.