Глава 4.

Альта Грасия, провинция Кордова,

Аргентина, август 1952.

До родительского дома Эрнесто добрался две недели спустя – разочарованный, разбитый долгой дорогой, измученный и больной.

Разочарованным он ощущал себя в силу очень многих причин, а вот измученным и больным он чувствовал себя потому, что на пути домой он подхватил странную инфекцию. По крайней мере ничем иным как болезнью свое состояние он объяснить не мог. Эрнесто бросало то в жар, то в холод, ежечасно случались приступы, во время которых его немилосердно тошнило, мучительно стучало в висках и очень сильно потели ладони. Почти непрерывно его тело сотрясала крупная дрожь, и казалось, что все внутренности скручиваются в тугой жгут.

Впрочем, значительно ухудшившееся физическое состояние было не самым страшным бичом, настигшим Эрнесто. Случались моменты, когда его глаза застилал багровый туман, а сознание – беспричинная ярость; неудержимо хотелось рвать, бить и крушить все подряд, и контролировать эти вспышки бешенства удавалось с огромным трудом. Однажды он едва не набросился с кулаками на флегматичного водителя грузовика, который подвозил его до ближайшего городка; в другой раз испытал страстное желание голыми руками растерзать стоявшую в одиночестве на автобусной остановке пожилую женщину.

Эта необъяснимая жажда насилия пугала Эрнесто больше всего остального. Что, если однажды его сознание не выдержит постоянного напряжения, и он просто отключится, а придя в себя, обнаружит рядом мертвое тело? Что вообще с ним происходит и чем, в конце концов, могут быть спровоцированы все эти кровожадные порывы?

Будучи без пяти минут дипломированным врачом, Эрнесто раз за разом перебирал в памяти полученные в университете знания, пытаясь определить, что за диковинная хворь его одолела, но странные симптомы не подходили под описание ни одной известной ему болезни.

К тому времени, когда он добрался до родной Кордовы, Эрнесто был окончательно истощен – так, словно много дней страдал от голода и обезвоживания… а также от серьезного психического расстройства.

При виде бледного и измученного Эрнесто донна Селия всплеснула руками, уложила своего первенца в кровать и, как в детстве, принялась за ним самоотверженно ухаживать. Чтобы хоть немного унять сотрясающую сына дрожь, она укутала его ворохом теплых одеял и принялась поить горячими куриными бульонами и всяческими укрепляющими настойками и сиропами. Однако сложно подобрать правильное лечение, если не знаешь, от какой именно болезни лечишь. Как ранее и сам Эрнесто, ни донна Селия, ни вызванные со всей округи местные врачи не имели ни малейшего представления о том, что это за недуг.

Дни проходили за днями, а лучше Эрнесто не становилось. Скорее, наоборот, его состояние постепенно ухудшалось. Он несколько раз ловил себя на том, что вставал посредине ночи и в одиночестве бродил по темному дому, замирая у дверей, за которыми спали его младшие братья и сестры, – и боролся с мучительным желанием ворваться внутрь, схватить спящего и одним движением разорвать своей жертве горло – так, чтобы на руки густым потоком потекла горячая кровь…

Эрнесто сам попросил мать позвать к ним бабушку Паолу. В детстве именно ее таинственные заговоры и травяные отвары помогли ему справиться с недугом там, где оказались бессильны прописанные врачом лекарства; он надеялся, что и сейчас она сможет ему помочь. В противном случае Эрнесто всерьез рассматривал вариант отправиться с большим камнем на шее исследовать илистое дно местной реки; в его глазах это была единственная возможность оградить свою семью от опасности, которую он теперь для них представлял.

– Абуэла, – слабо улыбнулся Эрнесто, когда сухонькая старушка вошла в его спальню с пучком горящих трав в руке, и ощутил знакомое с детства чувство облегчения: бабушка здесь, а значит, совсем скоро ему станет легче.

Однако вместо того, чтобы, как раньше, тут же обнять и пожалеть внука, бабушка Паола застыла в дверях и смотрела на Эрнесто с откровенным ужасом. Ее сухие пальцы разжались, и тлеющие травы посыпались на пол.

– Великие ориши! – прошептала она, трясущейся рукой вытащив из-под рубашки связку висящих на шее амулетов. Не отрывая взгляда от Эрнесто, на ощупь выбрала один, поднесла к губам и поцеловала. – Огун, Шанго и Орунмила, храните нас! Как такое могло произойти? – неверяще воскликнула она. – Кто сделал это с тобой, Тэтэ?

– Сделал что, абуэла? – потянулся к ней с постели Эрнесто, но, обессиленный, упал обратно на смятые простыни. – Что со мной случилось? – со всевозрастающим страхом прошептал он.

Бабушка медленно подошла к кровати и настороженно посмотрела на Эрнесто, словно разглядывая и оценивая нечто, видимое лишь ей одной. Нерешительно провела сухими пальцами по его впалой, заросшей густой черной щетиной щеке, дотронулась до спутанных, слипшихся от пота волос на макушке и сначала нерешительно, а потом все более и более уверенно стала гладить по голове, как делала всегда, когда он еще был маленьким, испуганным мальчиком.

– Ах, что же тобой случилось, Тэтэ… – уже не спросила, а сокрушенно вздохнула она и обреченно покачала головой.

И Эрнесто, взрослый двадцатичетырехлетний мужчина, объехавший весь Южноамериканский континент, побывавший в шкуре и странствующего врача, и молодого повесы, задорно смеявшийся с высоты баррикад мятежной Боготы прямо в черные дула винтовок, а затем назло тюремщикам во все горло распевающий революционные песни, со стыдом понял, что его глаза застилают совершенно непривычные, беспомощные слезы.

– Я не знаю, – прошептал он.

Эрнесто и правда не знал, что с ним случилось, но какая-то частичка внутри него, странная, загадочная, для которой не было названия и которую он не успел толком разбудить, точно знала, что случилось что-то страшное и непоправимое. И от этого осознания хотелось совсем по-детски заплакать.

– Я не знаю, что произошло, абуэла, – всхлипнул Эрнесто и уткнулся лицом в сухое плечо бабушки. – Я чем-то заболел. Но не пойму чем. И не знаю, как вылечиться.

Бабушка Паола продолжала гладить Эрнесто по волосам, а сама, чуть покачиваясь вперед-назад, задумчивым, остановившимся взглядом смотрела в пустоту прямо перед собой, словно пыталась решить непростую задачу.

– Абуэла? – робко позвал ее Эрнесто. – Абуэла, ты сможешь мне помочь?

– Я постараюсь, Тэтэ, – тяжело вздохнула бабушка Паола и поцеловала его в лоб. – Я очень, очень постараюсь…

* * *

Бабушки Паолы не было несколько дней; она ушла быстро, ни с кем не попрощавшись. Вернулась через несколько дней, принеся с собой большую, набитую чем-то дурно пахнущим холщовую сумку. Войдя в спальню к Эрнесто, которому, несмотря на все старания матери, становилось все хуже, она строго-настрого запретила домочадцам заходить в комнату до тех пор, пока они не получат ее разрешения.

– Что бы вы ни увидели, что бы ни услышали, не смейте открывать эту дверь, – наставляла она. – Даже если в доме случится пожар или сам президент приедет поздравить меня с днем рождения. Если меня прервут, случится непоправимое.

Сидевший в кресле со свежей газетой Эрнесто-старший скептически приподнял бровь, но промолчал. Заметно постаревший неудачливый бизнесмен и средней руки архитектор, он уже давно привык жить за счет доходов с унаследованной женой плантации чая-матэ и в последние годы не особо вмешивался в семейные дела, частенько проводя время вдали от дома, в компании молоденьких девушек из окрестных деревень.

Донна Селия тоже молчала, оставив свои сомнения при себе. Если ее малыш Эрнестино хочет, чтобы позвали бабушку Паолу, если он верит, что она ему поможет, то так оно и будет. Для старшего сына донна Селия была готова пойти на что угодно, ведь он был ее любимцем. К тому же она по-прежнему крепко верила, что судьбой ему предначертано стать великим человеком.

Войдя в комнату, бабушка Паола не только заперла за собой дверь на ключ, но и вбила в порог принесенные с собой три больших железных гвоздя, крепко заклинив дверь в спальню внука, затем завесила окна плотными занавесками и долго чертила вокруг кровати Эрнесто переплетающиеся друг с другом линии, составляющие завораживающий взгляд узор. Закончив с ними, она расставила по всей комнате множество свечей и медленно, словно соблюдая особый ритуал, зажгла их от длинной белой лучины – одну за другой, что-то неслышно нашептывая над каждым новым огоньком.

Комната наполнилась теплым, неровным светом; белые толстые церковные свечи горели ровно и пахли ладаном; неровные же самодельные из красного воска немилосердно чадили и наполняли комнату удушливым запахом гнилого дерева и болота. Их тающий воск смешивался на полу в горячие двухцветные лужицы.

В центр комнаты бабушка Паола выволокла тумбочку, накинула на нее белую скатерть и выложила горку самого разнообразного хлама – птичьи кости и связки сушеных трав, какие-то веточки и длинные щепки, спутанные мотки металлической проволоки и осколки зеленого стекла, речную гальку разной формы и размеров, старую фарфоровую сахарницу, тонкую золотую цепочку и початую бутылку крепкого красного вина.

Затем она подожгла пучки трав, от чего комнату быстро наполнил смешавшийся с чадом свечей густой пахучий дым, уселась прямо на начерченные на полу узоры, взяла поудобнее похожий на слабо натянутый лук однострунный беримбау и начала наигрывать монотонный, заунывный мотив. В такт ему бабушка что-то напевала на непонятном, почти вымершем языке пуэльче, том самом, о котором рассказывала своему внуку еще в детстве. Этот мелодичный, похожий на птичье щебетание напев обволакивал и окутывал Эрнесто словно кокон.

От заполнившего комнату тусклого неровного света свечей и густого дыма, незнакомых тягучих слов и завораживающей мелодии у Эрнесто кружилась голова. Словно в тумане он видел смутный силуэт своей абуэлы с беримбау в руках, и ему казалось, что мир потускнел и потерял цвета. Стены растаяли в зыбком мареве, прятавшиеся ранее по углам комнаты обычно безобидные тени внезапно обрели плотность и объем и хищно поползли к его кровати. «Почти так же, как в Мачу-Пикчу», – безразлично подумал Эрнесто.

Как и на старинных развалинах в Перу, эти тени тоже жадно тянули к нему свои прозрачные руки, и Эрнесто казалось, что он физически ощущает их влажные холодные прикосновения. Откуда-то издалека до него доносился хор возмущенных голосов, временами сменявшийся пронзительными криками.

Тем временем мягкий и тихий голос абуэлы изменился, произносимые ею непонятные слова стали звучать громче и требовательнее. Бабушка больше не убеждала и не просила – она приказывала, и хищно тянувшиеся к Эрнесто тени замерли, покачиваясь, словно змеи перед броском.

Эрнесто ощутил знакомые спазмы в груди, только в этот раз они не имели ничего общего с астмой. Лишь несколько мгновений спустя он понял, что его сердце стискивает неведомый ему доселе страх. Он не понимал, что происходит, но какая-то часть его знала, что сейчас решается его судьба. И если у бабушки Паолы не хватит сил его отстоять, то тени заберут его с собой навсегда.

Абуэла внезапно извлекла непонятно откуда черного петуха и одним неуловимым движением перерезала ему горло. Пролившись на лужицы скопившегося на полу воска, кровь птицы зашипела – и пламя свечей взмыло вверх, будто кто-то резко прибавил им яркости. Собравшиеся у кровати тени встревоженно отпрянули.

Все нарастающий свет от горящих свечей, казалось, пронзил Эрнесто насквозь и ожогом отпечатался на сетчатке его глаз. Густой дым тлеющих трав навалился, словно толстое одеяло, прижимался все плотнее и душил до тех пор, пока Эрнесто не провалился в черную бездну, в которой не было ничего…

* * *

Когда Эрнесто пришел в себя, за окнами занимался слабый рассвет.

Он приподнялся на постели – и тут же отметил, что, хотя по-прежнему очень слаб, обручи неведомой болезни, сжимавшие его все эти последние недели, словно разжались. У него было стойкое ощущение того, что прошлой ночью в его состоянии наступил перелом, и теперь он обязательно пойдет на поправку.

Эрнесто огляделся вокруг. В его спальне царил настоящий разгром. На полу застыли лужицы красного и белого воска, перемешавшиеся с разбрызганной повсюду кровью убитого петуха; растекшись по полу, эти лужицы на первый взгляд нарушали сложный узор линий, вычерченный вокруг кровати, но если внимательно присмотреться, то становилось понятно, что новый, несимметричный узор, как ни странно, вызывал теперь ощущение правильности. На тумбочке в центре комнаты вместо вчерашней горки разнообразных вещей лежала просто кучка обгорелого мусора, от которой шел довольно-таки неприятный запах.

Тушки черного петуха нигде не было видно. В свете занимающегося нового дня все эти тянущие к нему руки тени, доносящиеся издалека крики и необъяснимо ярко полыхавшие свечи казались Эрнесто плодом ночного бреда и разыгравшегося под тяжелым бременем болезни воображения.

Рядом с кроватью, свернувшись калачиком прямо на полу, дремала абуэла, даже во сне по-прежнему сжимая в руках беримбау.

Словно почувствовав на себе взгляд Эрнесто, она встрепенулась и открыла глаза.

– Как ты себя чувствуешь, Тэтэ?

– Намного лучше, – ответил Эрнесто. – Спасибо, абуэла, ты опять меня вылечила!

Но бабушка Паола смущенно отвела взгляд и жалостливо погладила Эрнесто по голове.

– Я тебя не вылечила, – тяжело вздохнула она. – Тебя никто не может вылечить.

Эрнесто нахмурился; он чувствовал себя намного лучше и потому верить в новую неизлечимую болезнь пока не торопился.

– Ты знаешь, что со мной произошло?

– Во время твоего путешествия тебя настигли духи тьмы…

– Духи тьмы? – перебил Эрнесто, вспоминая, что именно происками духов тьмы она объясняла в детстве его астму, и облегченно выдохнул: – Ну, тогда это не страшно, я знаком с ними с детства и знаю, как с ними бороться!

– Нет, – строго покачала головой абуэла, поняв, что он имеет в виду. – На этот раз все совсем не так, как тогда, когда ты был маленьким мальчиком. Раньше духи тьмы просто хотели забрать тебя в страну мертвых. На этот раз они проникли внутрь и сделали тебя своим. Навсегда.

– Сделали меня своим? – непонимающе переспросил Эрнесто. – Как это?

В глазах бабушки Паолы он увидел неподдельное страдание.

– Тэтэ, помнишь, когда ты был маленьким, я говорила, что вижу твою судьбу и что тебе предназначено нести людям Свет?

Эрнесто кивнул.

– Ты – Иной, мой дорогой маленький Тэтэ. Ты до сих пор этого не осознал и по-прежнему не веришь мне, но так и есть. Ты должен был стать Светлым. Одним из величайших Светлых, которых когда-либо знал мир! Но Тьма настигла тебя и нанесла подлый удар. На твой Свет накинули колпак, Тэтэ, и тебе из-под него никогда не выбраться.

Без пяти минут дипломированный врач в обычной жизни Эрнесто, конечно же, не верил во всю эту потустороннюю чушь. Но здесь и сейчас, после всего пережитого, слова бабушки казались ему единственной и настоящей истиной – какой бы ненаучной и невероятной она ни была.

– Но… я чувствую себя намного лучше!

– Так и должно быть, – подтвердила абуэла. – Этой ночью я говорила с духами-оришами. Я объяснила им, что ты должен был стать Светлым. Великим Светлым. Что ты никогда не выбирал Тьму, что она даже по своим низменным стандартам поступила подло, так ударив тебя в спину. И духи согласились тебе помочь.

– Как?

– Они дали тебе… это. – Бабушка подцепила надетую на шею Эрнесто цепочку. На ней висел кулон – кусок неправильной формы оплавленного зеленого стекла, внутри которого, будто в янтаре, виднелись крошки камня и дерева; снаружи кулон был причудливо оплетен металлической проволокой. – Пока ты носишь его, Тьма, поселившаяся в тебе, не сможет закончить начатое и взять над тобой верх. Но если ты его снимешь, если ты его потеряешь, тогда Тьма обовьет тебя своими руками, и ты ей подчинишься – раньше или позже.

– То есть точно так же, как с астмой, – усмехнулся Эрнесто, стряхивая с себя паутину мистицизма и рационально обрабатывая полученную от бабушки информацию. – Болезнь со мной навсегда, но если регулярно принимать лекарство, то можно жить нормальной жизнью. Что ж, это мне хорошо знакомо, – бодро закончил он, вертя в пальцах необычный амулет.

– Нет, это тебе не знакомо, – неожиданно жестко возразила бабушка Паола и с силой стиснула Эрнесто руки. – Тьма, захватившая тебя, – это не болезнь, это намного страшнее. Поэтому, прошу тебя, Тэтэ, запомни мои слова: никогда – никогда! – не расставайся с этим амулетом. Пока он с тобой, ты остаешься тем, кто ты есть. Без него Тьма заставит тебя творить страшные вещи, и тогда ты станешь настоящим Темным.

Только тут Эрнесто заметил, как устала и осунулась бабушка, присевшая на край его кровати, какой бледной, старенькой и хрупкой казалась она в неярком утреннем свете, и его охватило раскаяние. Бабушка всю ночь провела рядом с внуком, творя свои странные ритуалы, беззаветно отдавая все свои силы и веря, что помогает ему.

– Я все понял, абуэла, – заверил он и нежно обнял старушку. – Я все сделаю, как ты велела. А сейчас тебе самой надо отдохнуть.

– Да, мне надо отдохнуть, – согласила та.

Остаться у них в доме бабушка Паола, однако, отказалась, заявив, что лучше всего она сможет отдохнуть у себя дома, в хижине на отшибе Кордовы, построенной у самой кромки джунглей.

Эрнесто проводил абуэлу до дверей ее дома и, вновь перехватив ее встревоженный взгляд с невысказанным вопросом в глазах, еще раз заверил, что все сделает так, как она наказала.

– Береги себя, Тэтэ, – попросила на прощание она.

– Обязательно, – заверил Эрнесто и поцеловал морщинистую щеку. – Я скоро тебя навещу, – пообещал он.

Это был последний раз, когда кто-то называл его Тэтэ.

И последний раз, когда он видел абуэлу в живых.

Но конечно же, тогда Эрнесто этого не знал и был уверен, что обязательно выполнит свое обещание навестить бабушку.

Когда человек строит планы, жизнь частенько вносит в них свои коррективы – и следующие несколько лет Эрнесто провел вдали от родины, там, куда всегда подсознательно стремился попасть – в эпицентре событий, меняющих историю целых народов и стран.

Начиналось все довольно заурядно: почувствовав себя окончательно выздоровевшим – даже астма его больше не беспокоила! – Эрнесто официально расстался с красавицей Чинчиной и уехал в Буэнос-Айрес, где за год закончил обучение в университете и получил диплом врача со специализацией аллерголога.

Незадолго до выпуска он получил письмо от Миаля, тот по-прежнему работал в лепрозории в Венесуэле и звал Эрнесто в гости на свою свадьбу. Легкий на подъем Эрнесто мигом собрался в путь.

Он рассчитывал добраться до Венесуэлы за неделю-другую, провести там несколько дней и прямиком со свадьбы отправиться обратно домой, но в итоге его путешествие растянулось на месяцы. На границе с Перу Эрнесто задержали пограничники за то, что с собой у того были брошюры революционного содержания. Когда его отпустили, Эрнесто добрался до Эквадора и попытался получить там визу в Колумбию, однако в Колумбии только что случился переворот, и в визе молодому иностранцу подозрительного вида отказали. И тогда Эрнесто пришлось ехать в обход, через Панаму.

В Панаме, узнав о готовящемся вторжении США в Гватемалу, он тут же загорелся идеей участия в освободительной борьбе, и свадьба друга отступила на второй план. Эрнесто послал Миалю открытку: «Амиго, я еду в Гватемалу, там вот-вот случится революция. Поздравь от меня невесту, ей очень повезло» – и автостопом отправился в Коста-Рику. По пути грузовик, в котором он ехал, попал в тропический ливень и перевернулся; в этой аварии Эрнесто серьезно повредил руку, и ему пришлось на некоторое время задержаться в местном госпитале. За то время, что он в нем провел, Эрнесто как магнит притянул к себе небольшую компанию молодых единомышленников, всех как на подбор идейных революционеров и борцов за свободу. С ними он доехал до Сан-Сальвадора, а уже оттуда наконец-то прибыл в Гватемалу – в лохмотьях, со сбитыми в кровь ногами, без денег и какого-либо имущества, с одной лишь верой в правое дело и горячей решимостью помочь.

В Гватемале Эрнесто и встретил Хильду.

Деятельная перуанская женщина очаровала Эрнесто непоколебимыми революционными взглядами, знанием Горького и Толстого и статусом политической беженки, пострадавшей за участие в освободительном движении у себя на родине. К тому же она ничем не напоминала Сол, и Эрнесто был этому только рад.

Эрнесто же в свою очередь сразил Хильду знанием марксизма и тем, что, будучи дипломированным специалистом и выходцем из буржуазной семьи, он стремился лечить и помогать именно простым людям. Например, он отправил прошение в местное министерство здравоохранения назначить его врачом в одно из индейских поселений в глухих джунглях Гватемалы; власти, однако, отказали иностранному доктору во врачебной лицензии. К тому же этот молодой аргентинский врач был очаровательно самоуверен, светлокож и красив, у него был хрипловатый голос, приятные манеры и такое невероятное обаяние, что это не оставляло ей и шанса…

Вскоре Штаты начали военную интервенцию, и в Гватемалу вторглись войска Гондураса. Эрнесто тут же развил бурную деятельность: записался в группу противовоздушной обороны города, активно помогал в перевозке оружия, составил несколько хитроумных планов, позволивших успешно спрятать добрую дюжину сторонников опального правительства, и бесстрашно участвовал в спасательных работах во время пожаров и бомбежек. За свою активность он заслужил от официальных властей репутацию «опасного коммуниста», от которого необходимо избавиться, и в итоге под угрозой неминуемого ареста ему пришлось оставить все свои дела и бежать в Мехико.

В Мексике Эрнесто устроился врачом в аллергологическое отделение, читал лекции по медицине в Национальном университете и даже начал заниматься научной деятельностью, особенно после того, как осознал, что вот уже очень давно он не страдает от приступов астмы, и вознамерился во что бы то ни стало выяснить, в чем именно заключается причина его выздоровления, чтобы со временем превратить это знание в лекарство, доступное простым людям.

Тогда же, узнав, что Хильда беременна, Эрнесто поступил как любой уважающий себя мужчина и, не дрогнув и решительно прогнав из памяти образ Сол, сделал ей предложение. Хильда ответила согласием и вскоре после свадьбы подарила ему красавицу дочь.

Впрочем, мирная жизнь долго не продлилась; однажды в больницу к дежурному врачу Эрнесто де ла Серна пришли за консультацией два карибских революционера. Получив от него требуемый врачебный совет, они разговорились и по секрету рассказали вызывающему доверие молодому аргентинцу, что готовят вооруженную экспедицию, чтобы освободить свой родной остров от диктатора.

Разумеется, эта идея не могла не найти в душе Эрнесто самый живой отклик, и он моментально присоединился к заговорщикам…

В итоге на родину Эрнесто вернулся лишь много лет спустя. Но к тому времени бабушки Паолы в живых уже не было.