Глава 012.

1.

Чистосердечно поражаюсь гениальности Паршивца.

«Как работал — так и заработал» — это ведь про меня. Хорошо работал — получил соответствующие барыши, а плохо — отсидел пару лет, уму-разуму набрался.

Сижу на крутящемся стуле, попиваю сок и рассматриваю плакат. Уже до дыр, наверное, разглядел. А не оторваться. Хороший плакат, посмотришь на него, и настроение сразу поднимается. Хочется, значит, работать, зарабатывать и больше не попадаться.

Сижу, смотрю, значит, и все у меня слова Паршивца из головы не выходят. Про миллион. Всю позавчерашнюю ночь думал, а так ничего существенного и не надумал. Ох, голова моя, головушка. Паршивец — софтер до корней волос, и логика у него софтерская. Считает, раз есть возможность спереть миллион, значит, грех ею не воспользоваться. И ведь не только в миллионе дело, это он и сам сказал. Базы данных Генерального Архива это вам, господа, не дискетка с информацией на какого-нибудь предпринимателя. С такими файлами революцию без труда совершить можно.

И к делу Паршивец подготовился — будь здоров. Не за один месяц все рассчитал, сразу видно. Диск его я просмотрел, все там толково и правильно расписано. Приборы Паршивцу почти год по спецзаказу в столице собирали. Таких приборов, наверное, в мире больше ни у кого и нет. Деньжищ он в них вбухал, страшно подумать сколько…

В гостиницу я пришел полчаса назад и, дожидаясь остальных, все хорошенько исследовал. Не тайное место софтеров, а натуральная пещера чудес.

Аппарат искусственного питания, чтобы тела питать пока мы в Нише? Пожалуйста. Специальные вироматы, которые параллельно с нашими работать будут, чтобы продублировать выходы, закинуть их на другие сервера, да и подстраховывать заодно на всякий случай? Сколько хочешь! А что скажете о вирусной программе-взломщике, наборе устройств для спуска в метро, о новых драйверах для костюмов, блокирующий «пищалках» от башен Слонов? И я еще не добрался до пары-другой коробок — утомился.

В комнате тепло. В иной ситуации равномерный гул вироматов и мягкий изумрудный свет давно бы меня убаюкали, но сейчас весь трясусь. Как младенец необученный, как студент перед экзаменом. Нет, внешне я, конечно, спокоен, но внутри каша студенистая — трясется вся, болтается. Хорошо, руки не дрожат.

Поставил я стакан с соком 0 вишневым, любимым — на стол, возле клавиатуры, и полез подсоединять запасные вироматы к сети — чтобы хоть как-то время убить. Со мной всегда так, то опаздываю, как дьявол к апокалипсису, то прихожу раньше времени и слоняюсь без дела.

Вынул я первый системный блок, разместил — и понеслось. Давненько я вироматы не собирал, сетью не занимался. Пожалуй, еще за несколько лет до ареста забросил. Помню, когда только первые вироматы появляться начали (я в те славные деньки в школе учился) накопил себе на средненький, с пятнадцатидюймовым монитором, и полночи провел за его сборкой, потому что денег на сервисное обслуживание не хватило. Поступал, значит, по принципу: что к чему по разъему подходит, значит там ему и место. Заминка вышла с двумя вентиляторами — процессорным и блочным. Они по размерам одинаковыми оказались, только мощность разная. Ну, я покумекал немножко, и воткнул наугад. Тот первый виромат у меня полтора года без проблем проработал, между прочим. А потом взял и сгорел одним пасмурным утром.

Ну, в общем, голова об одном думает, а руки о другом. Пока я устанавливал сеть, настраивал системы, время стремительно пролетело. В комнатке нашей секретной появился Сан Саныч с портфелем подмышкой и шляпой в руке. Я насвистывал веселую мелодию и соединял провода под столом.

— Добрый день, — говорю, — а я вас всех уже заждался. Полдень?

Сан Саныч, пунктуальный как всегда, кивнул и положил портфель на стол. Следом за ним зашла и вся наша остальная бандитская компания.

Негодяй. В наушниках, с невидящим взором и новой прической — черной полоской волос на затылке, при полном отсутствии оных на всей остальной поверхности головы.

Пройдоха. В белой футболке с желтой улыбающейся рожицей на всю грудь. Под рожицей надпись: «… вас всех!» Паршивец. Ну, я его уже сегодня видел. Как обычно в белой футболке (никаких рожиц, правда, не видно), и пиджаке. Лысина сверкает изумрудным светом.

— Ну, вот! — говорит Паршивец, — оставь тебя тут одного…

— Делом надо заниматься, господа, делом! — Отвечаю. — Сколько отвалил за все вот добро?

— Много отвалил, — говорит Паршивец, — тебе и не снилось, сколько.

— Представляю, — говорит Негодяй, выдергивая из левого уха наушник, — мое кресло, как бы, вон то, у стенки. Там ноги не так затекают.

Сан Саныч, без разговоров, занял первый столик, у входа. Отодвинул клавиатуру, положил портфель, звонко щелкнул замками и вытащил целый ворох бумаг.

— Бюрократия! — морщится Паршивец.

Сан Саныч, не обратив внимания, еще глубже погрузился в портфель. Голова практически исчезла внутри. Наконец, он вытащил какой-то серебристый пузырек и протянул Пройдохе:

— Держи, — говорит, — не забудь капать мне в нос каждые шесть часов. Если мы задержимся надолго и капли кончатся, в портфеле есть еще один пузырек. Понял?

— Ага.

— Просто так в портфеле не лазить! — грозит пальцем Сан Саныч. Он вообще очень щепетильный в вопросах о портфеле.

— Ага, — еще раз соглашается Пройдоха. Его место у стены, с противоположной стороны от Негодяя. Главный виромат выделяется на фоне остальных — у него даже монитор больше, и стоит на подставке, а у других просто на столе. Еще там две клавиатуры — одна на руку, а вторая, миниатюрная, на указательный палец. Она дублирует команды в случае системного сбоя. Еще Пройдохе придется долго сидеть в шлеме, потому что нужно будет наблюдать за нашим физическим состоянием, а на мониторе большинство информации попросту не разглядеть. Монитор, на мой взгляд, это вообще прошлый век. В наше время он нужен, чтобы смотреть через виромат фильмы и заставку рабочего стола. Даже игры на восемьдесят процентов идут через шлем. А в последнее время и вовсе на скретчеты переходят. Дорого, конечно, но прогресс неизбежен, поверьте мне.

Паршивец тем временем снял пиджак и остался в одной футболке. Судя по его выражению лица, настало время последних инструкций.

И точно:

— Ребята, — говорит, — я не буду распространяться на счет того, какие вы все хорошие парни и профессионалы, это и так известно. Если бы я в вас сомневался, то нашел бы кого-нибудь другого. Короче, все вы знаете, куда мы идем. Также вы знаете, что нам всем за это будет, если кого-нибудь поймают. Поэтому предупреждаю сразу. Пока мы в Нише — мы команда, если кого попалили — каждый сам за себя. Так поступали софтеры до нас, так будут поступать после нас. Если все проходит хорошо, расходимся по своим делам и ждем сигнала. Если, повторяю, все будет гладко, нас не должны видеть вместе как минимум месяц. Кредиты каждый из вас получит в срок, я гарантирую, но об этом еще рано. Сначала выполняем операцию, потом предаемся мечтаниям. Бабы, пиво и все такое. Теперь немного о грустном. Допустим, что кого-то из нас обезвредят в Нише. Сигналы на каждого из вас забиты по ложным адресам, но регистрация все равно идет на меня. Я и буду разбираться. Остальные пусть не суются. Если кого сдам — пусть не обижается. Один пострадает — все остальные выживут. Того, кого посадят, обязуюсь снабжать всем необходимым, кредиты будут его ждать по выходу. Вы меня знаете. Вопросы?

— Впечатляющая речь, — говорю, — а конкретнее можно? Ближе к делу, так сказать.

— Короче, — очень уж нравится Паршивцу это слово, — когда установим все приборы, выходим в Нишу. Там делимся на две группы по два человека. Я пойду с Сан Санычем, а ты, Грозный, с Негодяем. Пройдоха, соответственно, как самый молодой, останется наблюдать за общим состоянием. Вироматы настроены так, что первая группа, то есть мы, окажемся в километре от входа в секретную станцию метро. Вторая группа, то есть вы, будете находиться в километре от станции, но с другой стороны. Встречаемся у входа, а там я расскажу, что делать дальше. Еще глупые вопросы?

— Имеются, — поднимаю руку, как школьник за партой, — зачем разделяться по двое? Нельзя двинуть всей толпой? Безопасней же.

— Сеть может не выдержать перегрузки, — Паршивец кивает на главный виромат, — новая защита от Слонов работает с большой нагрузкой, ей требуется время, чтобы собрать информацию и установить блок. Это же тебе не лицензированные системы. Если защита начнет обрабатывать сразу четыре цели в одном месте, то может просто всех выбросить. Еще и следов оставим на всю жизнь. Пока мы будем идти к метро, защита без лишних нагрузок обработает каждого, а затем сольется в один большой… эээ… как там в научной фантастике… защитный непрозрачный купол… Не смотрите на меня так, не я придумал.

— В столице чего только не придумают, — качает головой Сан Саныч.

— А потому что в столице сейчас мода на Нишу, — говорит Негодяй со своего места у стены, — я был неделю назад, с концертами выезжали, там, типа, среди молодежи самый настоящий бум на виртуальный город. Как бы, все стремятся туда вломиться через w-нэт. Кто-то кому-то даже рассказывал, что у него получилось.

— Чушь какая-то, — отвечает Паршивец.

— Как сказать, — парирует Негодяй, — когда новые сектора откроют, для столичников, такое начнется!

Я потянул сок через трубочку, а Паршивец продолжил:

— Я загрузил почти двадцать гигабайт всякой мелочевки, которая может нам пригодиться в Городе. Чтобы не удивлялись — будут черные очки-сканеры для того, чтобы ловить сигналы кибер-элементалей, будут датчики для определения плотности поля гипнотики, одежда специальная, прошита, чтобы подавлять сигналы на датчиках Слонов. Плюс, поверхностная защита. В лучшем случае, нас вообще не засекут, в худшем могут принять за кратковременные перепады энергии или небольшие стада кибер-эелементалей.

— То есть, защита идеальная? — спрашиваю.

— В очень худшем случае, — Паршивец поворачивает ко мне свой грозный лик, — я лично вобью очки тебе в переносицу, чтоб не каркал. Никто не знает, что за защита стоит в метро. Те, кто спускался вниз по эскалаторам, ничего особенного не видели. Вроде, начинается обычная старая подземка, ну там, кафельный пол, скамейки вдоль стен, с двух сторон платформы и рельсы. Но до конца так никто и не добрался.

— Тогда откуда уверенность, что мы дойдем? — задает резонный вопрос Сан Саныч.

— Это все, — Паршивец обводит руками комнату, — результат многочисленных тестов и проверок. Если данное оборудование не сработает, тогда ничто не сработает, и мы оставим все попытки проникнуть в Архив. На время.

— Кучка безумных идиотов, — говорю.

— Поэтому я вас и собрал. Потому что мы идиоты, и потому что безумные.

— Я не идиот, — говорит Негодяй, — Я в Нишу с вами иду не потому, что мне деньги нужны, хотя и это тоже, и не потому что хочу накопать на президента компромат. Это мой протест обществу в целом.

— Протест?

— Ну, да. Кто-то, как бы, висит на крыше Президентского Дворца, кто-то себя взрывает в общественных местах, а я хожу в Нишу и тырю информацию. В этом мой протест. На самом деле, мне все эти файлики и личные дела служащих крупных фирм по барабану. Вреда я тоже, в принципе, никакого не приношу. Я просто протестую против того, что с нами делает государство. Зачем нам Ниша и Город? Чтобы прятать от общества информацию. Заметьте, не обычные люди заводят ячейки, а государственные деятели и те, кто может заплатить бешеные кредиты. Выходит, люди, которые должны работать на народ, на тех, кто его выбирал, прячет информацию от людских глаз. Выносят сор из избы и закапывают в том месте, куда простолюдину не добраться.

— Запутанно, — говорю.

— Все понятно, — с пылу с жару машет руками Негодяй, — я хочу задать государству вопрос — а как же ваша хваленная открытая политика? Если все решения и законы публикуются в газетах и показывают по ивизорам, зачем тогда что-то прятать? А если есть что прятать, значит, государство не совсем чисто?

— Ну, это всем известно, — замечает Паршивец, — ты мне лучше скажи, почему об одном государстве речь? В Городе полным-полно баз данных разных фирм, магазинчиков, моих отелей, в конце концов. Если каждый будет знать секреты моего делопроизводства, боюсь, мне останется только застрелиться.

— О фирмочках и магазинчиках сейчас речь не идет, — говорит Негодяй, — я говорю конкретно о государстве. Бог с ними, с магазинчиками, пусть хранят свои кассовые книги хоть под подушкой в спальне директора. Но, извините меня, в демократичном обществе власть должна вести как можно более открытую политику, чем ту, что ведет сейчас президент.

— А что же он такого закрывал? — спрашиваю.

— Много чего. Свободу слова, например.

— Ну, уж…

— Ага. Знаешь, в чем вся проблема? Свобода слова у нас для тех, кого никто не слышит. Можно сидеть в кухне и вовсю орать, что президент — козел. И никто к тебе не придет и не арестует. А можно написать об этом в w-нет, создать общественную организацию, вызвать адвокатов — и вот тогда будь уверен, что посадят. Придут — и посадят, под каким-нибудь липовым предлогом. Накопают компромат, придумают старые долги, подсадят проститутку… А адвокаты, те самые, которых ты призывал на помощь, будут улыбаться тебе в лицо и ничего не делать. Так что, кричать-то можно. Только пока тебя никто не слышит. Наша власть перестает быть демократической, и это меня пугает, против этого я протестую, а не против магазинчиков с их двойной бухгалтерией. Поэтому и в Нишу я хожу исключительно за государственной информацией. Собственно, поэтому я и сейчас здесь.

Проорать у всех на виду, что президент козел? Заманчивая идея. Хотя, я лично на президента особого зла не держу.

— Подводя итоги, хочу сказать, что все мы занимаемся воровством, — говорит Паршивец, — какие бы идеи вы тут не выказывали, в конечном итоге все сводится к банальному воровству, и точка!

— Как это, к воровству? — глаза Негодяя округляются.

— А вот так. Ты говоришь, что выступаешь против власти, Сан Саныч тоже что-то имеет на Слонов, Грозный вообще кровную месть объявил, но что мы делаем, господа? Мы проникаем на чужую территорию и забираем чужие вещи. Потом их, кстати, продаем за неплохие кредиты.

— Как раз мне кредиты не нужны, — вставляет Сан Саныч.

— Вот одно счастливое исключение. Все остальные простые воры и ворами останутся. И я в том числе.

Негодяй смотрит на Паршивца выпученными глазами, потом говорит:

— Мне кредиты нужны для студии, но достаю я их другими способами. Есть разница между вынужденным и регулярным воровством, запомни это. Выкрадывая информацию в Нише, я, прежде всего, протестую, и только во вторую очередь пытаюсь заработать. Никто из вас не может сказать, что я часто продаю ворованную информацию. Бывало, да. Но это скорее исключение.

Негодяй закончил, вложил в ухо наушник и полуприкрыл глаза. В наступившей тишине мы все услышали, что именно Негодяй в данный момент слушает. Тяжелый металл, что же еще…

— Нечасто продает, кстати, — замечает Сан Саныч, — с этим я согласен.

— Значит, у нас два счастливых исключения, — говорю, — только предупреждаю сразу, я иду в Нишу исключительно с корыстными целями. Не пытайтесь меня останавливать.

— Кто-нибудь еще хочет высказаться? — спрашивает Паршивец, и, не заметив с нашей стороны реакции, кивает, — вот и хорошо. Раскисаю я от вашей болтовни. Сразу думаю о том, чтобы кому-нибудь в нос врезать. Итак, Пройдоха, слушай свои задачи. Я не знаю, сколько времени займет наше путешествие, но не меньше семи часов. Наблюдай за нашим физическим состоянием по приборам, Сан Санычу капли капай, не забывай. По мониторам ты сможешь наблюдать за всеми нашими перемещениями. Если нас засекут или еще какая проблемка возникнет, применяй экстренное отсоединение.

— А как же…

— Фиг с ними, с побочными явлениями. Мигрени мы как-нибудь переживем. Главное, чтобы не засекли, откуда выходили в Город.

Я показываю Пройдохе на стакан с соком.

— Не забывай поить меня, а то согнусь от жажды.

Паршивец перебивает:

— Хорошо, господа, пора и к делу приступать. Занимаем свои места и подключаемся. Все дальнейшие инструкции в Городе, когда встретимся у метро.

Негодяй отцепил наушники и стал стягивать через голову свитер. У Сан Саныча скретчеты находились на висках, как у всех Слонов — нынешних и бывших. Паршивец сверкал скретчетом на левом плече. Я стянул футболку и протянул провода между лопаток. Кожа покрылась голубоватыми пупырышками, но не от холода. От предчувствия. Со мной всегда так. Тело еще не готово, а сознание уже стремиться прыгнуть в Нишу, погрузиться в сладкий виртуальный мир, отведать чарующей виртуальной крови. Я немного повозился с скретчетом — железяка никак не хотела входить в пазы — потом мне это удалось. Мир дернулся и изменился. Краски расплылись, линии сделались четче. Дымка из разноцветных ярких красок в одно мгновение заполнила все вокруг. Все, господа. Этот мир перестал быть реальным. Мое сознание уже не верит в то, что видят глаза. Я хочу в другой мир! Где все по-настоящему! Я готов прыгнуть в темную пропасть Ниши! Впустите меня туда!

— На счет три! — голос Паршивца далекий, но звонкий, разбивается о внутренние стенки моего черепа.

К черту счет! Я тянусь к клавиатуре, замираю на мгновение, закрыв глаза. Во рту пересохло. Я представляю, как по моим сосудам вместо крови несется информация.

А затем нажимаю «Enter».

2.

Олежа Афимин позвонил около половины двенадцатого. Если бы не проклятое дежурство, Говорухин спустя минуту уже мчался бы на служебном интермобиле на перехват Аленичева, который вышел из дома минут пять назад и на маршрутном такси укатил в непредсказуемом направлении.

Афимин, конечно, вел слежку, но никто не может гарантировать, что он успеет заметить, где высадится подозреваемый урод.

Внешне Говорухин оставался спокоен. Включив маленький дежурный ивизор, потертый и с выпадающими кнопками, он без интереса щелкал каналами. Сегодня дежурить выпало с сержантом Брутальным. Ходили слухи, что он на всех стучит, причем делает это регулярно. Также ходили слухи, что его специально ставят на дежурство только с теми людьми, которых подозревают в каких-нибудь не слишком чистых делишках. Сегодня Говорухин не сомневался, что сержант Брутальный появился здесь после недавнего инцидента с несанкционированным проникновением в Нишу. Если Говорухина и не подозревали, то проверить решили — это точно.

На одном канале крутили фильм, на другом — рекламу, на следующем слащавый урод исполнял что-то похожее на песню. Говорухин протяжно зевнул, поправил очки на носу.

Знали бы вы, господин Брутальный, как хочется смыться отсюда и выловить, наконец, Аленичева. До безумия хочется. Это будет кровавая охота на дичь.

Между прочим, Говорухину третью ночь снилось, как он выходит из интермобиля, берет Аленичева за шиворот и с силой бьет кулаком прямо между хитрых глазенок. Многочисленные таблетки, а также второсортный порошок, который довелось вынюхать полтора часа назад в туалете, еще больше разыграли воображение. Сейчас Говорухину казалось, что на экране ивизора мелькают живописные сцены расправы.

Сколько же неприятностей учинил простому госслужащему этот Аленичев, скотина! Сидеть бы сейчас Говорухину с бутылочкой пива, вспоминать вчерашний кутеж и красивых проституток с большими сиськами. А вместо этого что? Голова забита проблемами. И с Шепко разобраться надо, и с малолетним хулиганом и еще Аскелов этот куда-то запропастился. Не верил Говорухин, что вышедший на свободу уголовник завязал со своим прошлым. Софтеров, как и горбатых, только одно может исправить. Могила. Говорухин покосился на Брутального и громко икнул. Сержант, прикорнувший у вироматов, либо не услышал, либо решил не реагировать. Ну и хрен с ним.

Лишь бы Афимин не упустил Аленичева. Сегодня вечером урода надо брать, во что бы то ни стало. И так много времени упустили со всеми этими дежурствами и попойками.

— Слушай, Брутальный, — Говорухин икнул еще раз и понял, что нужно срочно принять таблеточку от икоты. Может даже две.

Сержант пошевелился и посмотрел на Говорухина сквозь большие круглые очки.

— Слушай, Брутальный, — повторил Говорухин, — вот если бы у тебя украли одну очень важную вещь, а ты знал бы, кто это сделал и для чего. Чтобы ты сделал с вором?

— Я бы позвонил в полицию, — буркнул Брутальный сонно.

— Ага. Я так и думал. А если бы не было полиции?

— Тогда бы в Службу Охраны.

— А морду набить ты бы ему не надумал? — спросил Говорухин.

Сержант Брутальный замялся. Видно было, что морду он никому в жизни не бил.

«Скорее всего, били только ему», — подумал Говорухин.

— Зачем морду? — спросил Брутальный, наконец.

— Чтобы знал, что воровать — это плохо. — Говорухин наставительно погрозил пальцем, — у тебя, что, ни разу в жизни ничего не воровали?

Брутальный отрицательно покачал головой.

— Наверное, к тебе подходили большие парни, и ты сам все отдавал. В добровольном порядке, — сказал Говорухин тихо.

— Что?

— Ничего особенного. У меня тут одну вещь украли, вот я и думаю, позвонить в полицию или в Службу Охраны.

— Ты же сам из Службы Охраны.

— Тогда буду бить морду, — сказал Говорухин, — потому что воровать нехорошо.

В кармане завибрировал мобильник.

— Але? — голос Афимина едва слышен из-за помех, — здорово еще раз, Гавар! Твой Аленичев только что вылез на Степной. Я пошел за ним, а он скрылся в отеле.

— Название?

— Да фиг его знает. Такой большой, знаешь, стоит слева от трассы. Там всегда полно туристов.

— Как туда добраться?

— Блин, если б я знал… — Афимин замялся на секунду, — помнишь, тот небольшой бордель, где Строганову нос сломали? Вот, от него квартал влево. Здесь еще большой рекламный щит зубной пасты. Увидишь, в общем.

— Ага. Хорошо. Молодчина. Слушай, не затруднит погулять неподалеку до пяти?

— Посмотреть, не выскочит ли Аленичев?

— Точно.

— Для тебя — с удовольствием.

— Пиво с меня, — произнес Говорухин, косясь на Брутального.

Тот, вроде, вновь посапывал, склонив голову, и ничего не слышал.

— Два пива с тебя, — хохотнул в трубке Афимин, — ладно, бывай до вечера.

Мобильник замолчал. Говорухин небрежно кинул его на стол и откинулся на стуле. По ивизору показывали слащавую певичку почти в неглиже. Пела она так себе.

3.

В пыли валялись два черных рюкзака с лямками. Оба приоткрыты. Я протянул руку, поднял один из них и заглянул внутрь. Все ясно — причиндалы Паршивца. Ну, то есть та самая мелочевка, которой он нас снабдил.

Негодяй поднял свой рюкзак, выудил черные очки и повертел их на солнце:

— Мне никогда не шли черные очки, — говорит.

Ага. А черный ирокез, значит, ему отлично идет.

Я вытащил свои и нацепил их на нос. Очки сидели, как влитые. В углу экрана отразились какие-то циферки, надписи… сфокусировав зрение, я прочитал: «Дальность — 3000 м. Скорость передвижения — 2 м/с. Направление — параллельно» — Еще черные очки развивают мужскую потенцию, — говорю, — киберэлементали в трех километрах, можно идти спокойно.

Негодяй тем временем вынул небольшой наручный компас, жилетку и брюки цвета хаки. А я закрыл глаза и стоял так минуты две, прислушиваясь, принюхиваясь, привыкая к… тишине. Сопение Негодяя не в счет. У Города своя, ни с чем не сравнимая тишина. Кто-то ее не замечает, кто-то не обращает внимания, но я всегда с ней. В чем-то мы схожи, с этой безжизненной тишиной… Одинокие и беззаботные. И, может, никого нам не надо в этой жизни…

На короткое мгновение мир замер — это серверы после загрузки обрабатывают новую информацию — потом я открыл глаза.

— Здравствуй. Ну, вот и я…

В Нише, как обычно, жарко. Солнце стоит в зените и никогда оно, родимое, не сдвинется. Скидываю одежду, надеваю на голое тело жилетку, брюки закатываю до колен. В рюкзаке еще есть шлепки — их тоже одеваю — но совершенно не имею представления, от чего они защищают. От вирусов, наверное.

Негодяй первым закинул рюкзак за плечи и выглянул из-за переулка. К слову сказать, закинули нас в какой-то темный тупик. Здесь пахло отходами, в углу кучей свален мусор.

— Давай уходить отсюда, — говорю, — это плохое место. Его придумали больные на голову программисты.

Негодяй усмехается:

— Хочешь знать мое мнение? Больные на голову программисты придумали Город. А такие тупики придумали особо больные.

— Неисправимые.

Неторопливо осматриваясь, мы зашагали по тротуару, в тени многоэтажных домов. Мне знаком этот район. Ничего примечательного, этакий средний класс хранителей информации. Места здесь стоят не очень дорого, но и большого объема положить нельзя, потому как все хотят. Собственно, не даром бытует поговорка, что средний класс двигает прогресс. Из-за них и собираются расширять Нишу. Мест не хватает, цены повышать не выгодно, а как еще добиться стабильного прироста клиентов, если не расширять?

Ход моих мыслей нарушает Негодяй. Он говорит:

— Вон метро. Отсюда видно, — и показывает пальцем.

Действительно, на дальнем перекрестке новое здание — даже визуально видно, что его поставили недавно — по форме напоминающее полукруг. На фасаде висит огромная буква «М». У здания стоят припаркованными несколько автомобилей. Паршивец ничего не говорил про автомобили. Интересно, сидит ли в них кто-нибудь? На всякий случай мы с Негодяем отходим в тень, чтобы не привлечь чьего-нибудь внимания.

— Ты когда был в Нише последний раз? — спрашиваю.

— Две недели назад.

— Снова протестовал против власти?

— Нет. Кредиты нужны были позарез. Понимаешь, там такая ситуация сложилась, — Негодяй одевает очки, — в общем, у меня с группой три концерта подряд здесь, в Такере, а затем сразу сольный концерт в столице. На монорельсовиках мне за пол дня, даже за день, до столицы не добраться, а на самолет кредиток не хватало. Вот и пришлось лезть в Город. У меня пара клиентов была, ну я им и сплавил информацию, как бы, на скорую руку.

— А как ты к Нише относишься?

— В смысле?

— Вообще. Как считаешь, стоило такой эксперимент затевать, или нет? Надо расширять Город, или лучше все закрыть?

Негодяй задумчиво смотрит на солнце:

— Я считаю, что эксперимент нужен. Иначе, как люди поймут, что для них хорошо, полезно, а что нет? Но с другой стороны, как бы, по всему выходит, что от Ниши проку мало. Информацию перли из w-нэт, прут и из Города, а я вообще считаю, что диски с базами данных лучше хранить дома, под подушкой.

— Тогда почему Нишу никто не прикроет? Если эксперимент провалился, зачем продлевать его на столько лет? Одного бы года хватило с головой, чтобы разобраться, верно?

— Не у меня спрашивай, — усмехается Негодяй, — хотя я думаю, что все дело в кредитах. В Городе крутятся большие кредиты, опять же — здесь хранится информация не только добропорядочных граждан, в этом будь уверен. Скорее всего, какие-нибудь уголовники и магнаты не дают закрыть Город. Законы о неприкосновенности информации едины для всех. Это как в банке. Даже если ты уничтожишь половину планеты, твой счет все равно останется недоступным властям.

— А удобно, заметь. Раньше бандиты имели своих секретарей, хранили кредиты в сейфах, а теперь ходят в w-нэт, сбрасывают сведения о тех, кого надо убить, на диски и живут себе припеваючи.

— Все они уголовники, — говорит Негодяй, — и бандиты и правительство. Все.

С такими вот рассуждениями, мы подошли к станции метро. Еще издалека стало понятно, что автомобили пусты. К тому же из-за угла показались фигуры Паршивца и Сан Саныча. Мы быстро сблизились.

Торжественная встреча состоялась аккурат возле больших деревянных дверей.

Паршивец и Сан Саныч были облачены в такие же, как и у нас с Негодяем, жилетки и брюки. Солнечные очки темнели на потной сверкающей лысине Паршивца. Рюкзак он держал подмышкой.

— Все нормально?

— Нормальнее не бывает, — отвечаю, — веди нас, о, вождь свободных народов!

Паршивец осклабился в зловещей улыбке и пригрозил мне пальцем:

— Чтоб без выкрутасов!

— Ежу понятно.

— Значит так, — Паршивец облизывает свои большие губы. Сколько его помню, он всегда страдал в Ниши от ее постоянной жары. Плотному человеку на жаре особенно плохо, — заходим все вместе. В холле метро ничего особенного нет, насколько мне известно, никаких камер наблюдения или охраны там тоже нет. Все самое интересное начнется внизу. В рюкзаках оружие — пистолеты стреляют короткими импульсами, способными закоротить систему противника. Но попрошу стрелять только в самых крайних случаях.

— Статья двадцать вторая пункт «в», — говорю, — стрельба в Нише, до шести лет. Уж я-то знаю.

В тюрьме сидел со мной один. Создал какой-то мощный вирус, поражающий не только систему, но и, косвенно, мозговые клетки человека. В Нише его оружие выглядело как добротный пулемет. Когда его засекли, то отправили на поимку троих Слонов, он разнес их пулеметом в пух и прах. Затем расстрелял команду подкрепления и два часа удерживал какой-то магазинчик в Ситцевом районе. Его удалось взять, только когда отследили сервер и узнали, где он живет. Парню дали пожизненный, а те трое, которых он расстрелял первыми, почти год лечились в психушке, потому что не смогли перенести первичный шок от расстрела.

Паршивец посмотрел на наручные часы.

— Входим.

Время в Нише идет медленней, чем в реальной жизни. Здесь пройдет всего пятнадцать минут, а там у Пройдохи целых полчаса. Поэтому мало кто отваживается задерживаться в Городе надолго — потом бывает очень сложно въехать в текущий поток времени.

Мы вошли в метро все разом. Не знаю, что я там хотел увидеть, но взору открылся вполне обыкновенный холл с вполне обыкновенным кафельным полом, круглыми стенами, двумя эскалаторами впереди и пустующей будкой, в которой, по идее, должен был сидеть контролер. Никаких тебе заграждений, никаких Слонов с оружием наголо. Иди — не хочу.

— И это все? — Голос эхом отражается от стен и тонет в огромном пространстве помещения: потолки исчезают где-то в темноте.

Свет исходит от небольших желтых ламп, вставленных в ниши в стенах.

— А что ты ожидал? — спрашивает Паршивец.

Я молча делаю несколько шагов вперед. Кафель под ногами холодный — это чувствуется даже сквозь подошву шлепок — да и температура намного ниже уличной. Я чувствую, как спина покрывается холодными мурашками. Гулкие отзвуки моих шагов, казалось, готовы разбудить дремлющее где-то здесь, в полумраке, зло.

Действительно. Пустынный холл живо напомнил мне пещеры гномов из фантастических фильмов, или заброшенные поселения эльфов… или огромные склепы похороненных заживо чудовищ. В общем, ничего хорошего внутри таких зданий скрываться не могло.

Пивка бы сейчас, для разрядки, так сказать, обстановки.

— Мрачновато как-то, — говорит Сан Саныч.

— Скорее всего, дизайнеры специально создали такой холл, — говорит Паршивец тихим голосом, — чтобы отваживать случайных софтеров. Мне говорили. Все, кто здесь бывал, чувствовали желание немедленно убраться подальше. Может, психотропные коды? Слышал о таких, кстати.

— Я был в столичном метро, — говорит Негодяй. — То же самое. Как только захожу, сразу хочется убраться. Только там всегда много людей, поэтому не так… неприятно.

— Да уж, — говорю, — много раз пытались запугать Пашку Аскелова, но чтобы таким способом? Ладно, добры молодцы, вперед. Кто последний к эскалатору, тот ушастый кролик.

Никому не нужно повторять дважды. У эскалаторов мы оказались одновременно.

— Мда, — изрекает Сан Саныч.

У меня нет слов.

В Городе частенько можно встретить труды больной фантазии какого-нибудь программиста. То дом подвесят в воздухе без видимых опор, то поставят Аллею Гнутых Столбов, которую без бутылки валерьянки не пересечешь. Еще есть Площадь Воздушных Шаров, только на высоте многоэтажного дома балансируют каменный шарики, выкрашенные в радужный цвет. Но то все забавы. Налепят от нечего делать, оживляют, так сказать, обстановку. А здесь, перед нами, открылась не фантазия, не забава. Как раз наоборот — все просто, но со вкусом. Лестницы недвижимых эскалаторов уходили далеко вниз, исчезали в темноте, тонули в непроницаемом мраке. Овальный потолок накрывал со всех сторон и, казалось, чем ниже, тем становился уже. Стены были выкрашены в черный, парапет между лестницами тоже черный.

Глядя вниз, я поймал себя на мысли, что напрягаю зрение, пытаясь разглядеть в темноте хоть что-нибудь. Хотя бы крохотный лучик света. Кажется, что-то блеснуло, но вполне возможно, мне просто показалось.

— Внизу так же?..

— Кому удалось спуститься наполовину, говорят, что дальше будут слабые лампы на стенах, а внизу вообще хорошо освещенная площадка, — отвечает Паршивец. Он хмурит брови и тоже смотрит вниз. Нутром чую, что никому из нас уже совсем не хочется спускаться туда.

— Не хватает только замогильной музыки и громкого протяжного волчьего воя, — говорю, — тогда можно и в штаны незаметно наложить.

Кто-то за спиной хмыкнул. Негодяй, наверное.

— Что нас ждет во время спуска? — спрашивает Сан Саныч.

Паршивец протяжно вздыхает. Несмотря на прохладу, пот все еще проделывает бороздки на его лбу и щеках.

— Приготовьтесь к серьезным нагрузкам. Система защиты попытается перегрузить ваш сервер и подавить сознание, чтобы вы неподконтрольно вылетели из системы. Пройдоху я предупредил. В случае если кто-нибудь из вас потеряет сознание, он проследит, чтобы вы сразу не вылетали. Могут возникнуть легкие галлюцинации — это другая защита. Также не гарантирую, что внизу не появятся Слоны. В этом случае сваливаем немедленно.

— Тогда все ясно, — говорит Негодяй, — тогда пошли.

— Вы с Грозным на эту лестницу, мы на эту.

Преодолев первые пятнадцать ступенек, я прислонил руку к холодной шершавой стене. Что за дурацкая привычка считать ступеньки? На руке остался след штукатурки.

— Фонарики в рюкзаках, — подает голос Паршивец.

Но пока еще кое-как видно.

Совсем темно стало, когда мы спустили на семьдесят шесть ступеней. Тогда же я бросил их считать и полез в рюкзак за фонариком. Сзади завозился Негодяй.

Тонкий луч света разрезал темноту, заскользил по стене, и исчез где-то внизу.

Не сказать, чтобы с фонариками стало легче. Просто я перестал нащупывать ногами очередную ступеньку. За спиной пыхтел Негодяй. Его лучик то и дело скользил впереди и по круглому потолку.

Чем ниже мы спускались, тем острее я чувствовал возрождающееся в душе чувство азарта. Давненько оно не показывалось. С тех пор, как меня посадили, наверное. А сейчас, вот, решило выползти…

Через пару минут чувство азарта исчезло, зато внезапно сдавило грудь. Я вдруг почувствовал, что стало трудно дышать, и остановился.

— Ты чего? — в спину упирается фонарик Негодяя.

— Грудь… — говорю, и пытаюсь вдохнуть. Маленькая порция воздуха кое-как ворвалась сквозь сковавшие параличом челюсти.

Сзади громко захрипел Негодяй. Похоже, и его сковало.

Вот она — антисофтерская защита.

Жилетка затрепетала, хотя ветра никакого не было. По телу прошел едва слышный металлический звон. Грудь горела. Перед глазами вспыхнули яркие пятнышки света. Сзади навалился Негодяй, повалил на ступеньки, придавил. Дышать стало совсем нечем. Сейчас меня выкинет в комнату, и никакие приборы не помогут…

И тут что-то звонко лопнуло. В одно мгновение грудь моя освободилась от оков, я сделал глубокий вздох и закашлял.

— Что?.. Это?.. Было?.. — спрашивает Негодяй.

Я нащупываю рукой воротник. Верхней пуговки на жилетке как не бывало. Сработала программа Паршивца. Еще четыре осталось, на всякий случай.

— Мы только что взломали первую защиту, — говорю, — а теперь слезь с меня.

— Извини.

Поднимаюсь, поднимаю фонарик:

— Эй, на той стороне, как у вас дела?

— Великолепно, — отзывается Паршивец, — а вы не сдохли?

— Живехоньки.

— Тогда дуй дальше. Видишь, свет внизу туннеля?

— Нет, не вижу.

— А ты фонарик выключи, балбес.

Выключаю фонарик, стараюсь отдышаться, но, кажется, что воздуха по-прежнему не хватает. Далеко внизу действительно удаётся разглядеть маленькую точку света. Сколько же еще до нее спускаться?

— Давай, я впереди пойду, — нетерпеливо говорит Негодяй.

Я молча спускаюсь еще на несколько ступенек вниз, включаю фонарик и ускоряюсь. Вскоре вновь стало трудно дышать, но на тот раз я просто сажусь, закрываю глаза и жду, пока со звоном отлетит вторая пуговка. Если защита не сработает, то я все равно окажусь в кабинете Паршивца, к чему тогда волноваться?

Кругляш света постепенно сделался шире, превратился сначала в белое блюдце, потом в целый поднос, потом края его расступились, и я смог разглядеть низ эскалаторов, черный квадратик будки и серый пол. Вдоль стен возникли маленькие лампочки, горевшие тусклым желтоватым светом.

Спустившись еще немного, я остановился. Воздух передо мной пружинил, не давал пройти. Паршивец и Сан Саныч озадаченно остановились на параллельном эскалаторе.

— В чем дело? — спрашиваю.

— Не знаю, — говорит Паршивец, и трогает воздух руками, — сюда почти никто не добирался.

— Невидимая стена, хм, занятно, — подает голос Негодяй, — нет ничего проще, чем установить невидимую преграду. Пока софтеры сообразят, что это такое, пройдет уйма времени. Что будем делать?

— Пуговицы с жилетки еще на что-нибудь годятся? — спрашиваю.

Паршивец пожимает плечами:

— Попробуй.

Отрываю третью пуговицу и осторожно протягиваю руку с ней вперед. Воздух пружинит, давление возрастает. Пуговка начинает дрожать на ладони.

А еще она нагревается. Я чувствую, как она жжет кожу, но не убираю руку, а продолжаю толкать ее вперед, сквозь плотный воздух. Затем делаю шаг вперед. Нога словно проваливается в вязкую невидимую кашу… Вторая нога. Еще один шаг.

Воздух облепил меня со всех сторон. Пуговица уже не просто горячая — она красная и подпрыгивает на ладони, словно хочет подпрыгнуть особенно высоко и взлететь. Воздух слепит, я не могу вздохнуть, но упорно делаю шаг за шагом. И когда давление достигло своего апогея, когда я почувствовал, что больше не могу выдержать горячей пуговицы на ладони, неожиданно все закончилось.

Воздух отступил. Я закашлялся и упал на колени, отшвырнув пуговицу. Поднял голову и посмотрел на товарищей.

Паршивец и Сан Саныч стояли с открытыми ртами. Негодяй — так близко, что только протяни руку и достанешь — показывал кулак с оттопыренным вверх большим пальцем.

— Хороший «кряк», — говорю, а у самого губы пересохли, блин, — если украду миллион, куплю себе таких пуговичек про запас штук сто, не меньше.

Я сел на ступеньках, подобрал ноги. На плечо легла рука Негодяя.

— Я тоже прошел, — глухо говорит он. Мимо меня пролетает красная, накаленная пуговица.

— Рано радоваться, — отвечаю, — посмотрите, что там внизу.

Отсюда еще плохо видно, но сомнений практически нет. Пол подземки не зря показался мне серым. Только это был не кафель или бетон. Нижние ступеньки эскалаторов скрывались под водой.

4.

Коля Аленичев по кличке Пройдоха любил тишину и одиночество.

Для него эти два фактора являлись, наверное, главными, при выборе между простой жизнью, и жизнью вместе с Нишей.

Город Одиноких манил. Название, кстати, подобрано на все сто. Там действительно, по-настоящему, одиноко. Побывав в Нише один раз, хочется оказаться вновь, вернуться, пройтись по пустым улочкам, побродить по магазинам без продавцов и покупателей, посидеть на лавочке в тихом скверике.

Считалось, что Пройдоха, как и другие, ходит в Город ради кредиток. Возможно. На учебу действительно одной стипендии не хватает, а еще нужно подумать о квартплате, хорошем питании и просто нормальной человеческой жизни. Но все же на первое место Аленичев ставил не кредиты, а возможность побыть одному и в тишине.

В этот раз, правда, сходить в Нишу и пережить классное приключение в компании со старшими софтерами не получится, но Коля, если начистоту, не сильно расстроился. Придет и его время. Все-таки Коле было двадцать, и он не очень хотел провести юность за решеткой, как Грозный и многие его товарищи. Может быть потом, как-нибудь в другой раз он осмелиться пойти на такое же ответственное задание…

К тому же сейчас, Коле все-таки доверили важное дело. Он наблюдал за состоянием тел, следил за приборами и контролировал защиту.

Правда, очень скоро закончились сигареты — Коля совершил оплошность и прихватил с собой начатую вчера пачку, а там оставалось всего-то шесть сигарет. Не мудрено, что к половине пятого курить было уже нечего.

Он сидел за вироматом Паршивца, не отрываясь следил за происходящим на мониторе, и только когда пальцы нашарили пустую пачку и не обнаружили ни одной завалявшейся сигаретки, пришлось предпринимать меры.

Только в тот момент Коля понял, насколько затекли кости. Он с хрустом потянулся, поднял руки над головой. Левая нога затекла настолько, что он ее почти не чувствовал, а когда начал шевелить стопой, возникло ощущение, словно по ноге бегут тысячи мелких муравьев.

Кряхтя, ругаясь и постанывая, Коля поднялся и стал продвигаться к дверям, используя столы в качестве естественной опоры. Наверное, можно оставить без присмотра комнату на пару минут — выскочить за сигаретами на улицу, к ближайшему киоску. По-крайней мере, Коля не видел причин, которые бы его остановили. Две минуты ничего не решат. В Нише вообще этого не заметят.

Курить хотелось до дрожи. Коля, как и тысячи ему подобных, прекрасно осознавал, что курением губит свои легкие и способствует прогрессу рака, но, подобно все тем же тысячам других, просто плевал на всю эту угрозу с большой колокольни.

«В конце концов, жизнь — это репетиция перед смертью», — философски цитировал он фразу из какой-то книжки, прочитанной еще в детстве.

Подойдя к стене, с обратной стороны которой находился одноместный гостиничный номер и сломанный автомат для подачи пищи, Коля остановился порыться в карманах. Наскреб мелочи на новую пачку сигарет и банку минеральной воды.

Стена с легким шипением отъехала в сторону.

— Привет, — на пороге стояла Наташа в зеркальных очках, заправленными в хвостик волосами и с пакетом в руке, — мне Паша сказал, что вы будете здесь находиться не меньше суток, ну, я и решила проведать. Не помешаю?

Коля покачал головой. Из-за неожиданного появления Наташи, он чуть не забыл, за чем, собственно, направлялся.

— Только…эээ… не закрывай стену. Мне за сигаретами надо. Ты присмотришь, ладно?

— Без проблем, — Наташа вошла и направилась к столам, за которыми склонились тела путешественников в Нишу. Сейчас они как куклы — только дышат самостоятельно.

Коля вышел из номера, спустился по лестнице в гостиничный холл, выскочил на улицу — под палящее солнце — и купил в киоске неподалеку пачку сигарет и минералку.

Когда он вернулся в кабинет, то застал Наташу, сидящую на стуле около Грозного. Наташа внимательно смотрела на монитор.

— Я тебе поесть принесла, — сказала она, не отрываясь, — голодный, наверное. Я решила, что раз уж прихожусь супругой кое-кого из вашей банды, раз уж я одна среди вас женщина, то должна хотя бы следить, чтобы вы тут не умерли с голоду. Слушай, а им еда нужна?

Коля присел рядом и тоже посмотрел на экран монитора. Товарищи все еще возились с водой. Вернее — сидели на лестнице и думали, что делать. Паршивец, судя по движению губ и раскрасневшемуся лицу, страшно матерился.

— Каждые три часа должен буду вкалывать лекарство. Оно поддерживает организм в рабочем состоянии, не допускает обезвоживания и притупляет чувство голода. На нем без вреда можно несколько дней продержаться, — сказал он, — а Сан Санычу еще в нос капаю.

— Ну, да. У него же внутричерепное. — Наташа постучала пальцем по лбу. — Долго они там еще?..

Коля пожал плечами:

— Сидят, сама видишь.

— Давно сидят?

— Почти час. Никто не знал, что там внизу вода. Теперь они думают, что с ней делать и как перебраться. В воду-то залезать страшно, вдруг это какая-нибудь система защиты?

Наташа, морща лоб, вглядывалась в монитор:

— Ты ешь, не стесняйся. Там бутерброды и кофе в термосе.

— Ага.

Коля полез в пакет, извлек бутерброды с колбасой в полиэтилене, термос, и приступил к неторопливой трапезе. Наташа посмотрела на него всего один раз, потом снова уставилась на экран.

— Боюсь я за них, — неожиданно вздохнула она, — а Паршивца хоть сейчас бы убила. Втравил в гиблое дело, а сам даже не знал толком, куда идет.

— Почему не знал? Знал. Он к этому долго готовился. Там защита у них знаешь какая? Ни один Слон не определит, откуда сигнал исходит. Серверные адреса все фальшивые, на них самих целая куча снаряжения для Ниши. Паршивец даже очки заказал в столице, которые определяют, это, где кибер-элементалии находятся. А ты говоришь — не знал!

— Если б я еще разбиралась в этих ваших кибер-элементалиях, — сказала Наташа, — но я собственными глазами вижу, что они сидят на ступеньках и ничего не делают. И боюсь я за них. Особенно за Пашу. Он давно в Городе не был. Как бы ему плохо не стало.

Коля фыркнул с набитым ртом. Женщины!

— Ему плохо без Ниши было, а в Ниши он, как рыба в воде. Еще и не заставишь вернуться.

— Я заставлю, — сказала Наташа, — он у меня еще попляшет на коротком повадке.

Она деловито погрозила телу Грозного кулаком. Потом наклонилась и провела пальцем вокруг скретчета между его лопаток. Кожа была красная и набухшая.

— Горячо.

— Ага. Ожог будет… Вкусные бутерброды, спасибо.

— Не за что, — пожала плечами Наташа, — хочешь, я с тобой до вечера посижу, мне все равно дома делать нечего. Я выходная сегодня.

— Почему бы, это, и нет.

Коля шумно отхлебнул теплый кофе.

— Вот и хорошо. Чур, я на этом стуле сижу, — она расположилась около тела своего мужа, — ну, как учеба? Мне Паша сказал, что ты в университете учишься.

— Прогуливаю, как видишь, — развел руками Коля.

— Я в свое время тоже очень много прогуливала, — сказала она, — это не страшно. Главное вовремя явиться на экзамены.

— Главное дать кому надо на лапу. — Поправил Коля.

— Это если ничего не знаешь.

— Даже если и знаешь. В наше время одной головой много не сделаешь. «Платить всегда, платить везде, платить, и никаких гвоздей». Какой-то поэт. Тоже, это, студент, наверное, — Коля хохотнул, — золотые слова!

Тут закончились бутерброды и кофе. Убирая упаковку, Коля бросил взгляд на монитор Сан Саныча.

Софтеры по-прежнему сидели на ступеньках.

5.

Паршивец первый не выдержал. Он же у нас темпераментный. Ему палец в рот не клади — дай только свой характер показать. Со словами: «А ну вас всех в жопу!» хватает рюкзак, вскакивает и прямиком в воду. Погрузился по щиколотку, сделал два могучих шага и остановился. Оглядывается:

— Ну, что встали? Дуйте за мной, пока не передумал! Пройдем по перрону, а там видно будет! Живее!

Мне два раза никогда в жизни не повторяли. Я сиганул следом, только рюкзак успел на плечи закинуть. А вода-то холодная! По коже сразу мурашки побежали, челюсти от неожиданности свело. Но я упорно пошел вперед, и вскоре поравнялся с Паршивцем.

С этого места уже хорошо видна подземка: платформы с двух сторон, длинные скамейки, опорные бетонные столбы, увешанные объявлениями. Под потолком и вдоль стен горят лампы дневного освещения. Вода, чудным образом или по прихоти какого-то сумасшедшего программиста, разлилась строго по платформе. Далее — то есть там, где проходили рельсы и впереди, где подземка резко уходила влево, воды уже не наблюдалось.

Раззадоренный Паршивец, не дожидаясь остальных, шел вперед, сквозь воду, подобный ледоколу или, скажем, небольшому катерку. Я поспешил за ним.

Когда поравнялся, спрашиваю:

— Какие дальнейшие действия, командор?

— Идем к повороту, — отвечает Паршивец, — целый час потеряли, блин!

— Никто же не знал…

— И сейчас не знаем. Может, Слоны уже взяли нас на мушку и готовят захват. Кто может быть уверен? Никто. Во-первых, мои приборы ни черта не фурычат, во-вторых, я даже не знаю, что будет за поворотом. Если там окажутся зыбучие пески, я не удивлюсь, честное слово.

— Твои шлепки бьют током, — говорит из-за спины догоняющий Негодяй.

— Тогда сними их!

— Уже.

Быстро (насколько это возможно когда находишься по щиколотки в холодной воде), мы подошли к повороту. Вода постепенно отступила.

— Холодно, — бормочет сквозь зубы Сан Саныч.

Понять его можно. Для здоровья эта вода, конечно, безвредна, но массу неприятных впечатлений оставит точно.

Еще несколько метров, и мы оказались на суше. Негодяй зашлепал босыми ногами по бетонному полу. Шлепки он держал на вытянутой руке.

Перед нами начинался коридор, резко уходящий влево. Платформы остались позади, потолок стал ниже. С потолка же свисала одинокая лампочка на тонком черном проводе. Следующая обнаружилась метров через десять, а между ними царил серый полумрак.

— И чего это никто не додумался соорудить подробную карту? — жалуется Негодяй, — сейчас, как бы, посмотрели бы, и пошли куда надо.

— И так понятно, куда надо, — говорит Паршивец.

В полной тишине (если не принимать во внимание шлепанье босых ног), мы пошли по коридору вперед. Не сказать, чтобы меня терзали смутные сомнения. Просто не думаю, что мои инстинкты притупились за годы пребывания в тюрьме. Я, знаете ли, не хуже старого охотничьего пса. Нюх с возрастом, может, и притупился, но от предчувствия и инстинктов, выработанных годами никуда не деться. Наверное, именно поэтому я первым почувствовал опасность и успел завопить:

— Стоять!

Мы успели пройти не более ста метров. Первые лампы исчезли из виду, впереди не было видно ничего кроме желтых пятен и ровных стен, уходящих в темноту. Кажется, под моими ногами завибрировал пол.

Паршивец, тоже прекрасный софтер, все сразу понял, замер прямо с поднятой ногой. И вовремя.

Пол действительно задрожал, захрустел, а потом взял и обвалился прямехонько перед Паршивцем. Образовалась этакая широкая дыра, через которую и перепрыгнуть, видимо, не получится, и обойти никак, потому что коридор сделался еще уже, чем вначале.

Паршивец успел тяжело вздохнуть и отступить назад, когда из отверстия донесся шум упавших кусков пола. Высота, стало быть, не маленькая.

— Уф, — говорит Паршивец, — спасибо, Грозный. Ну и слух у тебя.

— А я и не слышал ничего, — говорю, — просто показалось, будто земля задрожала и стены.

— Я так вообще ничего не почувствовал, — говорит Негодяй, — пошел бы со мной, Паршивец, валялся бы сейчас, как бы, на дне пропасти.

— Вот так сюрприз.

Паршивец склонился над пропастью и протяжно присвистнул. Из-за его плеча ничего не было видно, но и так ясно, что дна отверстия нам без фонариков не разглядеть… тут бы и с фонариком как-нибудь справиться.

— Предложения есть? — Паршивец смотрит на нас.

— Это ловушка или просто так получилось? — спрашивает Сан Саныч.

— Если бы была ловушка, мы бы почувствовали, — отвечает Паршивец, — в рубашку вшит программа, которая сканирует местность в радиусе десяти метров на наличие внешнего вмешательства.

— А если это скрипт? — спрашиваю.

— Она и скрипты различает, — успокаивает Паршивец, — нет, пол обрушился не случайно. Вполне возможно, кто-то из нас на что-то наступил и открыл вторую серверную подкачку. Проще говоря, черный ход Архива.

— Я в удачу не верю, — твердо говорит Негодяй, — меня в эту дыру не засунете, как бы.

— Никто никого засовывать не собирается, — отвечает Паршивец, — для начала давайте посмотрим, что там вообще.

Он присел на корточки перед дырой, вынул из рюкзака фонарик, несколько секунд напряженно всматривался, а потом сообщил, что ни черта не видно.

— Оно и понятно, — говорит Негодяй, всегда отличающийся особым пессимизмом, — никто не захватил ботинки, для лазания по стенам? Одели бы сейчас, как бы, и — фьють — на другую сторону.

— Ха-ха! — Паршивец невесело хмурит брови, — а давайте сбросим вниз самого говорливого и посмотрим, что из этого выйдет.

— Или самого лысого! — не остается в долгу Негодяй.

— Или всех лысых, — встреваю я, — надоели оба, заткнитесь.

Настало время немного помолчать и подумать. Обойти дыру невозможно. Лезть в дыру никто не согласится, даже если это и запасной вход в Архив. Возвращаться обратно тоже нет смысла. Черт, даже связаться с Пройдохой не выйдет — это же прямой маячок на мониторы Слонов, сразу обнаружат. Пройдоха, конечно, не дурак, он увидит, что у нас происходит, но что он сможет сделать? Только включить аварийный выход, с мгновенным обрывом w-нэт, чтобы не оставили следов при выходе. Сдаваться, впрочем, тоже никто не собирался. Мы просто сидели у дыры и думали. Или делали вид, что думали. Мне почему-то лезли в голову совсем дурацкие мысли. О том, что Наташа переживает и наверняка придет проведать, как у нас дела. О том, что здесь, в подземке, довольно прохладно, и так не хочется подниматься на поверхность, под вечно палящее солнце Ниши. Думал я миллионе кредиток, который утекал сквозь пальцы, как холодная вода из-под крана. Еще я думал о Крабе. Классный был софтер, не чета нынешним. Он ушел из софтерства, когда я закончил сидеть второй год. Вот он бы, наверное, чего-нибудь стоящее придумал. Краб обожал безвыходные ситуации. Мозги у него работали на все сто.

— Помните Краба? — спрашиваю.

— Кто ж его не помнит, — бурчит Паршивец.

— Да, его бы сюда, — отвечает Сан Саныч, — но он исчез, и никто не знает куда. Говорят, что Краб умотал из города еще год назад, и сейчас в столице сидит главным администратором в какой-то конторе.

— Нет, он в Такере, — отвечает Паршивец, замечает наши удивленные взгляды и усмехается, — я был у него в гостях три дня назад… Краб руководит всей нашей операцией.

— Вот так дела! — присвистывает Негодяй, — а чего молчал?

— А никто не спрашивал. Краб же, кстати, главный заказчик. Ему нужны конкретные файлы на трех человек из окружения Президента. Есть подозрения, что они пытаются организовать грандиозную провокацию против государства.

— И ради этого ты нас сюда потащил? — спрашиваю, — дело, оказывается, не в миллионе кредиток, а в раскрытии заговора? С каких это пор софтеры занимаются государственными делами? Ты забыл, кто мы такие? Да ты, я вижу, с головой ушел в бизнес и в свои отели! Софтеры ходят в Ниш, чтобы заработать, а не чтобы служить государству. Слоны и без нас это прекрасно делают.

— Ты не понимаешь. Здесь дело не в Слонах и не в президенте, — Паршивец тяжело вздыхает, — президент вообще ничего не знает, а софтеры не служат на государство. Краб хочет связаться с этими людьми, чтобы предложить им свою помощь.

В узком коридоре вдруг наступило тихо. Я тупо смотрел на Паршивца, тот, в свою очередь, смотрел на меня. Сан Саныч и Негодяй притихли.

— Я не понял… что ты сейчас сказал?..

— Краб хочет предложить им свою помощь в свержении Президента, — повторил Паршивец, — он вышел на меня почти сразу после того, как отошел от софтерства, мы с ним поговорили по душам и по делу. Он считает, что софтеры уже не просто мелкие воришки, а двигатели прогресса. С помощью софтеров, сказал он, можно быть глазами и ушами революции. Ведь софтеры, по сути, это люди, которые выступают против государства. Они попирают законы, они почти поголовно недовольны властью. Краб предложил мне подыскать хороших, действительно хороших, софтеров, чтобы они смогли украсть из Архивов файлы на людей, готовящих покушение.

— А откуда он вообще узнал об этих людях?

— Я не спрашивал, — говорит Паршивец, — но я думаю, это в его силах. Краб сказочно богат. Между прочим, это он предложил по миллиону кредиток каждому. Плюс участие в свержении Президента. Если революция случится, мы все станем национальными героями.

— Революции захотелось, блин! — говорит Сан Саныч, — никогда еще не чувствовал себя ослом. Оказывается, меня используют для того, чтобы убрать Президента! Занятно.

— Я, как бы, не похож на революционера, — говорит Негодяй, — но всегда мечтал оказаться в его шкуре. Президент, конечно, скотина порядочная.

— Вот-вот, никто из нас не любит Президента, — говорит Паршивец, — поэтому я вас и собрал. Эти люди не будут громить телеграфы и захватывать Президентский Дворец. Времена таких революций прошли. Сейчас вполне реально совершить информационную революцию. Задавить Президента компроматом, голосованием, всенародным референдумом… миллионы возможностей.

— Тогда почему сразу не похитить файлы на Президента? Сразу станем во главе власти? Я буду Императором. Ты, Негодяй, главным музыкантом дворца. Сан Саныча назначим ответственным за бухгалтерию. А?

Паршивец качает головой:

— Строй не будет меняться. Люди не выйдут на улицы с оружием в руках. Народ просто разочаруется в Президенте и выберет нового. Того, который достоин.

— А нынешнего Президента выбирал не народ? — тихо возражает Негодяй, — разве он не был достоин? На кой ляд за него голосовали, если он не достоин власти?

— Ошибались, — говорит Паршивец, — людям свойственно ошибаться.

— Тогда почему вы уверены, что новый президент будет достоин? — спрашивает Негодяй, — вы же тоже можете ошибаться?

— Можем, — отвечает Паршивец, твердо глядя на Негодяя немигающим взглядом, — никто не защищен от ошибок. Но попытка — не пытка.

— В общем, — встревает Сан Саныч, на секунду опередив меня. Обстановка накалилась до предела, — в общем, будем считать, что все мы здесь ради кредиток. За идеи пусть выступают другие. Идет?

— Вы сами попросили все рассказать, — начинает оправдываться Паршивец, — если вас повесят за разглашение военной тайны, я не виноват.

— Я хочу встретиться с Крабом, когда все закончится, — говорит Негодяй, — он может меня заинтересовать.

Паршивец согласно кивнул.

— А как же те, другие, которые ходили сюда до нас? — я смотрю на Паршивца и думаю о том, что еще он может скрывать.

— Разведка, — коротко говорит Паршивец, — я же должен был знать, на что иду. Все программы, приборы заказывал через Краба, он же их заказывал в столице и доставлял лично мне по своим каналам. Никто в Такере не знает, что у меня есть.

— Вот ты похож на революционера, — говорит Негодяй, — самый настоящий. Если тебя поймают, то повесят, поверь на слово, как бы.

— И все равно это подло, — говорю, — мог бы все рассказать до того, как мы оказались здесь. Или ты боялся, что мы не внемлем патриотическим лозунгам и откажемся? Хорош друг!

— Я не говорил, да. Но только для того, чтобы с вами ничего не случилось. Подумай сам, Грозный. Если тебя берут Слоны за взлом Ниши, то просидишь года четыре, а если возьмут за революционную деятельность, то, может быть, и пожизненным не отделаешься.

— Повесют, — повторяет Негодяй, — как пить дать.

Я открыл было рот, чтобы возразить. У меня вдруг возникло множество интересных вопросов, но в это время позади нас раздался какой-то непонятный, нарастающий звук. В спину ударила волна горячего воздуха. Я обернулся, но ничего не увидел. Только услышал крик Паршивца:

— Электропоезд!

И все понял.