Глава 6.

Как относиться к другу, чьей жизнью управляют со звезд?

Я редко видел Николаса с тех пор, как они с Рэйчел переехали, но во время встреч — иногда приезжали они, иногда я прилетал погостить в Диснейленд — Николас посвящал меня во все детали своих с ВАЛИСом планов. Теперь они общались часто. Так что с этой точки зрения переезд стоил того.

Да и работа в «Новой музыке» оказалась гораздо лучше, чем работа продавца пластинок в магазине. Торговать пластинками в розницу — это тупик, и Николас всегда это понимал, в то время как область звукозаписи открывала широкое поле деятельности. Вошел в силу рок, и хотя «Новая музыка» специализировалась на народном творчестве, влияние рока сказывалось. По словам Николаса, они едва не подписали контракт с «Питером, Полом и Мэри» и безоговорочно отвергли «Кингстон–трио». Николас работал в отделе исполнителей и репертуара и сам прослушивал новых певцов, инструментальщиков и группы. Он не мог лично подписывать контракты; зато имел право давать претендентам от ворот поворот и с удовольствием им пользовался — большой карьерный рост с тех пор, как он менял туалетную бумагу за кабиной номер три!..

Наконец абсолютный слух, глубокое знание вокала, приобретенное частыми прослушиваниями уникальных записей в «Университетской музыке», и природное чутье стали приносить Николасу деньги. Карл Дондеро не ошибся: помогая Николасу, он помог и «Новой музыке».

— Значит, теперь у тебя классная работа, — произнес я, устроившись в гостиной их квартиры в Пласенсии.

— Вот, скоро еду в Хантингтон–Бич прослушивать Дядюшку Дэйва Хаггинса и его «Электрических барабанщиков», — сказал Николас. — Думаю, мы заключим с ними контракт. В сущности, они играют фолк–рок. Чуть–чуть смахивает на отдельные вещи «Благодарных мертвецов».

Мы слушали пластинку «Джефферсон эйрплэйн» — довольно неожиданно для меня после любимой Николасом в Беркли классической музыки. Грейс Слик исполняла «Белого кролика».

— Клевая чувиха! — заметил Николас.

— Да, певица что надо, — согласился я. Я совсем недавно заинтересовался роком, и особенно мне понравилась группа «Джефферсон эйрплэйн». — Жаль, что она вам не подходит.

— О, я теперь клевых чувих вижу знаешь сколько? Многие начинающие исполнители «кантри» — девушки. Обычно совершенные бездари, наслушаются и копируют кого–нибудь, ничего оригинального.

— Итак, ты стал вершителем судеб, — заметил я.

Николас молчал, вертя в руке бокал с вином.

— И каково тебе? Приятно?

— Знаешь… — Николас замялся. — Хуже всего — смотреть на их лица, когда говоришь «нет». Это… — Он взмахнул рукой. — У них такие надежды! Надежда гонит их со всех концов земли в Голливуд… Вот сегодня была одна девушка — добиралась от Канзаса на попутках с пятнадцатидолларовой учебной гитарой. Берет от силы пять аккордов, поет по нотной тетрадке. Мы обычно не прослушиваем, если они уже где–то не играют. Нельзя же прослушивать всех подряд, — закончил Николас грустно.

— Что новенького сообщает ВАЛИС? — спросил я, надеясь, что теперь, обогащенный опытом более насыщенной жизни, Николас не слышит больше голоса и не читает во сне книги.

На лицо друга легло странное выражение. За все время появления этой темы он, казалось, впервые не желал ее обсуждать.

— Я… — Николас сделал мне знак рукой и вышел из гостиной в спальню. — Рэйчел ввела правило, — сказал он, прикрыв за мной дверь. — При ней и не заикаться об этом… Послушай, я кое–кого обнаружил. Качество связи с ним — или с ней, или с ними — зависит от ветра. Когда поднимается ветер — а здесь он дует из пустыни на восток и на север, — слышно гораздо лучше. Я делал записи. Гляди. — Николас выдвинул ящик туалетной тумбочки, там лежало около сотни машинописных листов бумаги; в углу комнаты, на маленьком столике, стояла портативная пишущая машинка. — Я многого тебе не рассказывал о своих контактах с ними. Именно с ними. Похоже, они могут сливаться и образовывать единое тело или разум, как некая плазматическая форма жизни. Полагаю, они где–то в стратосфере.

— Боже, — пробормотал я.

— Им кажется, — убежденно продолжал Николас, — что мы живем в отравленном океане. Я часто вижу сны как бы с их точки зрения: они смотрят вниз — я смотрю вниз — на какой–то стоячий водоем.

— Смог? — предположил я.

— Они его ненавидят. И ни за что туда не спустятся. Ты писатель–фантаст, скажи, возможно ли, что в атмосфере существуют неизвестные нам высокоразвитые формы жизни, которые горячо интересуются нашей жизнью и в состоянии помогать нам, когда считают необходимым? Ведь за долгие века должны были бы накопиться какие–то факты… Скорее — такова одна из моих теорий — они недавно вошли в нашу атмосферу, прибыли с другой планеты или из параллельной вселенной. Не исключено, что они прибыли и из будущего — с тем чтобы помочь нам. Они очень хотят помочь нам. А знают они абсолютно все. И могут перемещаться повсюду без ограничений; у них нет материальных тел — просто сгустки энергии, вроде электромагнитных полей. Вероятно, они иногда сливаются, образуют единую информационную систему, потом расходятся. Разумеется, это лишь мои предположения. Точно мне ничего не известно.

— Почему их слышишь только ты? — спросил я.

— У меня нет логичной теории на этот счет.

— А объяснить они тебе не могут?

— На самом деле я многого не понимаю из того, что они мне говорят, — признался Николас. — Просто чувствую их присутствие. К примеру, они хотели, чтобы я переехал в округ Орандж, тут ошибки не было. Думаю, здесь ближе к пустыне и, когда дует нужный ветер, надежнее связь… Я накупил кучу книг, чтобы изучить феномен: Британскую энциклопедию…

— Но если они существуют, кто–то еще неминуемо…

— Согласен, — кивнул Николас. — Почему именно я? Почему бы им не обратиться к президенту Соединенных Штатов?

— К Феррису Ф. Фримонту?

Николас рассмеялся.

— Понимаю, что ты хочешь сказать. Но на свете столько выдающихся людей! Однажды… Послушай. — Он лихорадочно стал перебирать листы с записями. — Как–то мне показали двигатель с двумя осями, вращающимися в противоположных направлениях. И объяснили принцип действия. Я видел этот проклятый мотор, держал в руках — такой круглый, тяжелый, выкрашенный в красный цвет. Без центробежного вращающего момента, потому что оси крутятся в разные стороны, но с помощью некоего привода образуется единая движущая сила. Какой источник энергии, точно не знаю — может, электричество. Они хотели, чтобы я все это записал, когда проснусь — показали мне остро заточенный карандаш и блокнот. И сказали — никогда в жизни не забуду! — сказали: «Принцип действия известен в твое время». Ты понимаешь, что это значит?! — Николас страшно разволновался, покраснел, слова лились из него потоком. — Они из будущего!

— Не обязательно, — возразил я. — С таким же успехом это может значить, что им просто известно наше будущее.

Николас замер, ошеломленно глядя на меня, беззвучно открывая и закрывая рот.

— Видишь ли, — продолжал я, — существам высшего порядка доступно…

— Это все на самом деле, — тихо произнес Николас.

— Ты о чем?

— Это не выдумка, не рассказ. Фиксируя свои впечатления, я исписал многие страницы: что видел, что слышал, что знаю. Ты знаешь, что я знаю? Все это куда–то движется, вот только куда — пока понять не могу. Они не хотят, чтобы я понял. Собственно, мне сообщают очень мало; такое впечатление, что они умышленно раскрывают как можно меньше. Так что отвали–ка ты со своими научно–фантастическими байками подобру–поздорову. Ясно, Фил?

Наступила тишина. Мы молча смотрели друг на друга.

— А что же мне говорить? — наконец спросил я.

— Просто отнесись к этому серьезно, так, как оно есть: очень серьезное, может быть, очень мрачное дело. Хотел бы я знать… Я чувствую, что они предельно откровенны, идет какая–то смертельная игра, вне нашего понимания. С целью… — Николас замолчал. — Боже, все это чертовски действует на нервы. Если б я с кем–нибудь мог поделиться!..

— Ты выглядишь более зрелым, словно возмужавшим, — заметил я.

Он пожал плечами.

— Уехал из Беркли.

— Теперь ты чувствуешь настоящую ответственность…

— Я и раньше чувствовал ответственность. Нет, просто я начал понимать, что это не шутка.

— Твоя работа…

— При чем тут работа? Не шутка то, что мне сообщают. Хотя, проснувшись, я ничего не помню, все это запоминается где–то в глубине мозга. Попадает в подсознание и там хранится. — Николас поднял глаза и пристально на меня посмотрел. — Знаешь, Фил, я думаю, меня программируют. Рано или поздно по какому–то сигналу или при условленных обстоятельствах программа начнет работать. А я и догадываться ни о чем не буду.

— Даже когда попадешь в условленные обстоятельства?

— Я читал об этом. Все покажется мне совершенно естественным. Каковы бы ни были мои поступки и слова, я буду думать, что веду себя так по собственной воле. Будто постгипнотическое внушение: сам себе объяснишь самые странные, самые гибельные…

Он замолчал, и на этот раз надолго.

— Ты изменился, — повторил я. — Не просто возмужал, а как–то еще…

— Меня изменил переезд. Переезд и та исследовательская работа, которую я веду. Наконец–то у меня появились на нее средства. Герб Джекмэн платил мне жалкие гроши.

— Дело не только в исследовательской работе, — возразил я. — В Беркли полно людей, занимающихся исследовательской работой. У тебя появились новые друзья? Ты с кем–то общаешься?

— В основном с сотрудниками фирмы, — ответил Николас. — С профессионалами музыкального бизнеса.

— Рассказывал им о ВАЛИСе?

— Нет.

— А к психиатру не обращался?

— О черт, Фил, — устало произнес Николас. — Мы оба с тобой знаем, что психиатр тут ни при чем. Когда–то я еще мог об этом подумать — давным–давно, за шестьсот миль отсюда, в сумасшедшем городе. В округе Орандж глупостей не любят; здесь живут здравомыслящие и стабильные люди. Все чокнутые остались к северу, в районе Лос–Анджелеса. Я перемахнул лишние шестьдесят пять миль. Да нет, черт побери, меня специально послали сюда, подальше от всяких параноиков — чтобы я мог размышлять, обрести понимание. Или уверенность. Если я и приобрел что–то, то, наверное, уверенность.

— Пожалуй.

— Там, в Беркли, — тихо продолжал Николас, словно обращаясь сам к себе, — все это казалось… игрой. Лежишь себе тихо ночью и контактируешь с иным разумом… Мы все дети в Беркли, в Беркли не взрослеют. Наверное, поэтому его так ненавидит Феррис Фримонт.

— Перебравшись сюда, ты о нем не забываешь? — спросил я.

— Нет. Перебравшись сюда, я о Феррисе Фримонте не забываю, — загадочно ответил Николас.

Благодаря воображаемому голосу, Николас наконец стал цельным человеком. Останься он в Беркли, он бы жил и умер частичкой человека, так и не познав полноты. Что это за воображаемый голос, спрашивал я себя. Предположим, Колумб услышал воображаемый голос, велевший ему плыть на запад. Колумб поверил — и открыл Новый Свет, изменив ход человеческой истории… В таком случае нам пришлось бы очень трудно, определяя термин «воображаемый», ибо этот голос опосредованным образом затронул всех. Что создает более мощную реальность: «воображаемый» голос, советующий Колумбу плыть на запад, или «реальный» голос, подсказывающий, что затея безнадежна?

Если бы не являющийся по ночам ВАЛИС — манящий, настойчивый, зовущий к счастливому будущему, — Николас посетил бы Диснейленд и вернулся в Беркли. Я это знал, и знал это Николас. Как истолкуют побудительный мотив окружающие — не имеет значения. Важно, что самостоятельно, без посторонней помощи Николас остался бы навечно гнить в своей дыре. Что–то вторглось в его жизнь и уничтожило оковы дурной кармы. Что–то разбило стальные цепи.

Именно так, подумал я, человек перерождается: совершив поступок, который он никогда не мог бы совершить — в случае Николаса, абсолютно немыслимый акт переезда из Беркли в Северную Калифорнию. Все его приятели остались на месте; я остался на месте. Невероятно! Вот он, выросший в Беркли, сидит передо мной в своей современной квартире в Пласенсии (в Беркли нет современных квартир) в цветастой калифорнийской рубашке и слаксах! Он уже вписался в местную жизнь. Эпоха джинсов осталась позади.