Глава 19.

Спустя неделю после возвращения в «Новую музыку» ко мне явилась госпожа Садасса Сильвия. Возможность записать свои песни ее якобы не интересовала; она хотела выполнять ту же работу, что и я, — прослушивать других исполнителей.

Посетительница стояла передо мной, бледная от усталости, в розовых расклешенных брюках и мужской клетчатой рубашке, перекинув через руку пальто. Похоже, она проделала долгий путь.

— Я не занимаюсь набором сотрудников, — объяснил я. — У меня другие обязанности.

— Я понимаю, но ваш стол — ближайший к двери, — сказала госпожа Сильвия. — Можно я присяду? — Не ожидая ответа, она села на стул лицом ко мне. — Вы посмотрите мою анкету?

— Вам надо в отдел кадров.

Госпожа Сильвия пристально глядела на меня сквозь толстые стекла очков. У нее было милое нагловатое личико — именно такой она дважды являлась мне во сне. Меня поразила ее болезненная хрупкость.

— По крайней мере вы позволите мне немного посидеть здесь и перевести дух?

— Конечно. Хотите воды?

— У вас не найдется чашки кофе?

Я налил ей кофе. Сильвия сидела расслабившись, вперив перед собой безразличный взгляд. Одета она была неплохо, со вкусом и по моде — в южно–калифорнийском стиле. В черных, по–африкански курчавых волосах тонула небольшая белая шляпка.

— Благодарю.

Она приняла чашку с кофе, и я обратил внимание на красоту ее рук. Длинные пальцы, безупречный маникюр с бесцветным лаком. Шикарная девица, подумал я, лет двадцати с небольшим. Голос посетительницы звучал довольно бодро и выразительно, но лицо оставалось холодным и бесстрастным. Похоже, ее что–то угнетало. Видно, жизнь сложилась несладко.

— В каком качестве вы хотите работать? — спросил я.

— Я умею печатать и стенографировать и два года изучала журналистику в колледже. Могу редактировать тексты на обороте обложки. Я работала в редакции университетской газеты в Санта–Ане.

Зубы у нее были потрясающие — я таких в жизни не видывал, а губы довольно чувственные — по контрасту с суровостью, которую придавали лицу очки. Будто нижняя половина лица взбунтовалась против аскетизма, навязанного воспитанием в детстве. Эта женщина, решил я, рассчитывает каждый свой шаг; в высшей степени организованная натура, никаких непродуманных, стихийных действий.

— Какая у вас гитара?

— Гибсоновская. Но я не профессионалка.

— Песни пишете?

— Только стихи.

Я процитировал:

— «Обуйся, на заре покинув ложе,

Ведь босиком встречать рассвет негоже».

Она рассмеялась — смех был звучный, глубокий.

— Да. «Ода Эмпедоклу».

— Как вы сказали?

— Вы, наверное, прочли это в моем школьном ежегоднике.

— Как я мог читать ваш школьный ежегодник?

— А где же? — спросила госпожа Сильвия.

— Не помню.

— Одна подруга сделала такую надпись под моей фотографией. Считала, что я законченная идеалистка — по земле не ступаю, витаю в облаках… Она была очень пристрастна ко мне.

— Вам надо в отдел кадров, — напомнил я.

Кое–что в моем сне оказалось правдой. А в некоторых деталях явь была совершенно иной. При ясновидении — так назвал бы это Фил — ошибочное восприятие или ложные трансдукция и интерпретация образов находящимся в состоянии сна разумом привели к сильному искажению информации. Вряд ли я мог записывать песни в исполнении секретаря–стенографистки; таких дисков много не продать. Вряд ли я мог действовать согласно инструкциям, полученным во сне, пусть даже таковые исходили от ВАЛИСа.

Сохранилось имя, да и внешность посетительницы была точно такой, какую показывали мне на фотоснимке и на обложке диска — уже только это доказывало справедливость сна. Но тут совпадения, по всей вероятности, и закончатся: работу у нас она получит только чудом — насколько мне было известно, штат фирмы переполнен.

Госпожа Сильвия поставила чашку, поднялась, и ее лицо на мгновение озарилось улыбкой.

— Может быть, мы еще увидимся.

Она вышла, ступая медленно и как–то нетвердо. Ее ноги выглядели очень тонкими, хотя расклешенные брюки не давали возможности судить об этом определенно.

Закрыв дверь, я обнаружил, что женщина оставила на моем столе свою анкету и ключи. Я не удержался и взглянул на ее анкету, пока шел по коридору. Родилась в Йорба–Линде, округ Орандж, в 1951 году. Девичье имя: Садасса Арампров.

Я застыл на месте с анкетой в руке. Отец: Серж Арампров, мать: Галина Арампров.

Не потому ли ИИ–оператор устроил нашу встречу?

Я догнал ее и остановил.

— Вы когда–нибудь жили в Пласентии?

— Я там выросла, — ответила Садасса Сильвия.

— Вы знали Ферриса Фримонта?

— Нет. Когда я родилась, он уже переехал в Оушнсайд.

— Я живу в Пласентии, — сказал я. — И как–то со своим приятелем наткнулся на имя Арампров — оно было вырезано на тротуаре.

— Работа моего младшего брата, — улыбнулась Садасса Сильвия. — У него был трафарет с этим словом, и он писал его где попало.

— Мы нашли надпись в квартале от дома, в котором родился Феррис Фримонт.

— Я знаю это место.

— Есть ли какая–нибудь связь…

— Никакой, — сказала она решительно. — Просто совпадение. Мне вечно задают этот вопрос, когда я называюсь своим настоящим именем.

— А Сильвия — не настоящее?

— Нет. Я не была замужем. Просто из–за Ферриса Фримонта я сменила фамилию. Сами понимаете: жить с фамилией Арампров невозможно. Я взяла фамилию Сильвия, понимая, что все автоматически воспримут ее как имя и станут думать, что меня зовут Сильвия Садасса.

Она улыбнулась, обнажив восхитительные зубки.

— Я должен заключить с вами договор на запись вашего исполнения.

— Исполнения? Игры на гитаре?

— Пения. У вас превосходное сопрано. Я слышал.

Она ответила как ни в чем не бывало:

— Да, у меня сопрано. Я пою в церковном хоре. Я, видите ли, прихожанка епископальной церкви. Но голос так себе, ведь я не училась петь. Лучше всего мне удаются скабрезные куплеты, если выпью немного виски.

— Я говорю лишь то, что знаю, — сказал я. Похоже, не все, что я знал, имело какой–то смысл. — Хотите, я провожу вас к начальнику отдела кадров и представлю?

— Я с ним говорила.

— Уже?

— Он как раз выходил из кабинета и сказал, что компания не набирает сотрудников. У вас штат переполнен.

— Верно. — Мы стояли и смотрели друг другу в лицо. — А почему вы ищете работу именно здесь, в «Новой музыке»?

— У вас хорошие художники. И исполнители мне по вкусу. Согласитесь, работать здесь куда увлекательнее, чем в адвокатской конторе или нефтяной компании.

— А можно взглянуть на ваши стихи?

— Ну конечно.

— Вы не поете, когда играете на гитаре?

— Разве что чуть–чуть. Так, мурлычу себе под нос.

— Позвольте пригласить вас на ленч?

— Но уже половина четвертого.

— Может быть, выпьем чего–нибудь?

— Мне вести машину. Стоит мне выпить, и я почти ничего не вижу. Во время болезни я вообще ослепла. На стены натыкалась.

— А чем вы болели?

— У меня был рак. Лимфома.

— Сейчас с вами все в порядке?

— Ремиссия. Я прошла лучевую терапию и химиотерапию. Ремиссия наступила полгода назад, как раз перед завершением курса химиотерапии.

— Замечательно.

— Врачи сказали — если я проживу год, то смогу прожить еще пять, а то и десять лет.

Так вот почему у нее такие тонкие ноги, вот почему она выглядит такой слабой и усталой…

— Простите, — промолвил я.

— Болезнь меня многому научила. Я хотела бы служить церкви. Может, со временем епископальная церковь станет посвящать женщин в духовный сан. Сейчас это кажется странной идеей, но к тому времени, когда я закончу университет и семинарию, все может измениться.

— Я восхищен вами, — сказал я.

— В прошлом году в разгар болезни я ослепла и оглохла. Я и сейчас принимаю лекарства, предотвращающие приступы. Еще до ремиссии метастазы распространились на позвоночник и проникли в мозг. — Она помолчала и добавила спокойно, задумчиво: — Доктор сказал, что медицине не известны случаи, когда больной с такими метастазами выживает. Он сказал, что напишет обо мне статью, если я проживу еще пять лет.

— Вы удивительный человек.

— В медицинском смысле — да. Во всем остальном… я только и могу, что печатать и стенографировать.

— Вам известно, почему вы вошли в состояние ремиссии?

— Врачи и сами не понимают. Думаю, это из–за молитвы. Я говорила, что меня исцеляет Бог. Я говорила это, когда не могла ни видеть, ни слышать, когда из–за препаратов приступы следовали один за другим, ноги отекали, волосы… — Садасса умолкла в нерешительности, затем продолжила: — Волосы выпадали. Я носила парик. Он и сейчас у меня сохранился — на всякий случай.

— Я хотел бы угостить вас. Или подарить вам что–нибудь.

— Подарите авторучку. Мне трудно удержать в пальцах обычную шариковую — они такие маленькие, а у меня очень слабая правая рука, вся правая сторона еще слабая. Хотя слабость проходит, я чувствую.

— Перьевую ручку вы можете держать?

— Могу. И могу печатать на электрической машинке.

— Впервые вижу такого человека, как вы, — сказал я.

— Думаю, вам повезло. Парень, с которым я встречаюсь, говорит, что со мной скучно. И дразнит — зануда, зануда, зануда.

— Не похоже, что он вас очень уж любит.

— Да я у него на побегушках: и то, и се, и по магазинам хожу, и шью… Почти все, что на мне, я сшила сама. Так гораздо дешевле, я уйму денег сэкономила.

— С деньгами у вас неважно?

— Всего–то пособие по инвалидности. Хватает только за квартиру заплатить. На еду почти не остается.

— Боже мой, я угощу вас обедом из дюжины блюд.

— Я мало ем. Аппетита нет. — Тут она заметила, что я оглядываю ее с головы до ног. — Во мне девяносто четыре фунта. Доктор говорит, что надо набрать до ста десяти — моего нормального веса. Я всегда была худой. И родилась недоношенной — почти самым маленьким ребенком в округе Орандж.

— Вы и сейчас живете в Орандже?

— В Санта–Ане, возле храма Мессии. Это моя церковь. А священник в храме — отец Адамс, самый лучший из всех людей, кого я знаю. Пока я болела, он все время был со мной.

Мне пришло в голову, что наконец я нашел человека, с которым можно говорить о ВАЛИСе. Но потребуется время, чтобы узнать ее поближе, тем более что я женат.

Я дошел с Садассой до магазина канцелярских товаров, подобрал подходящую авторучку, а затем мы распрощались — до поры.

Разумеется, я мог поговорить обо всем с моим другом, писателем–фантастом Филом Диком. В тот же вечер я рассказал ему об ИИ–телетайпе, напечатавшем «Португальские Штаты Америки». Он счел это весьма важным.

— Знаешь, что я думаю? — сказал Фил, придя в немалое волнение. — Твой помощник связывается с тобой из параллельной вселенной. С другой Земли, где история пошла отличным от нашей путем. Там не было ни протестантской революции, ни Реформации. Их мир, видимо, разделен между двумя главными католическими странами — Испанией и Португалией. А наука развивалась как подспорье религии и служила ее целям, а не целям светским, как на нашей Земле. Все говорит за это: помощь, окрашенная религиозным чувством, приходит из некоей вселенной, из какой–то Америки, находящейся под властью первой великой католической морской державы. Все сходится.

— В таком случае могут существовать и другие миры, — предположил я.

— Бог и наука работают вместе, — увлеченно произнес Фил. — Неудивительно, что этот голос кажется таким далеким. Неудивительно, что тебе снятся электронные усилители, глухие и немые люди — они наши дальние родственники, которые прошли иной путь развития… А что, может выйти неплохой роман.

Так Фил в первый раз усмотрел в моей истории нечто полезное для него как писателя; или по крайней мере впервые признался в этом.

— Похоже, объясняется мой сон, который показался мне бессмысленным, — сказал я.

Мне снились стоящие в ряд чаны для рыбы, переполненные тухлой водой. Мы пристально смотрели в один из них — первый в ряду — и видели, как у дна разевают рты и умирают от нечистот несчастные живые твари. Мы — огромные фигуры, глядящие вниз, — подошли к следующему чану и увидели, что вода в нем чище; в придонной тьме мы различали рачков и маленьких крабов. Во сне мне внезапно пришло в голову, что мы наблюдаем наш собственный мир. Я был одним из крошечных крабов, живущих у дна чана за гладким камнем. «Смотри», — произнес кто–то огромный и невидимый рядом со мной. Он взял небольшой блестящий предмет, какую–то безделушку, и опустил его в чан, приблизив к маленькому крабу — то есть ко мне. Краб опасливо высунулся из–за камня, ухватил блестящую штуку клешнями, осмотрел и вновь нырнул в свое укрытие. Я уже было подумал, что он навсегда скрылся вместе с добычей, но не тут–то было: вскоре он показался, неся нечто взамен полученного. Мой огромный сосед объяснил, что мы имеем дело с видом живых существ, отличающихся честностью: они не просто берут, а совершают обмен, то есть имеет место не воровство, а бартер. Мы оба восхитились этой совестливой разновидностью жизни. Все время я не переставал понимать, что я сам и есть это существо, за которым наблюдает некая высшая форма жизни.

Затем мы перешли к третьему чану, где вода была совсем прозрачной. Множество существ подобно наполненным гелием шарам поднимались, покачиваясь, из придонной грязи к поверхности, спасаясь от смертельной опасности, которой не удалось избегнуть обитателям двух ранее обследованных нами чанов. Здесь дела обстояли лучше.

Это более благополучный мир, понял я. Каждый такой чан, где у дна в иле и грязи копошились живые твари, был параллельной вселенной или альтернативной Землей. Нам достался наихудший вариант.

— Мы живем в единственном мире, где к власти пришел Феррис Фримонт, — заметил я.

— Да, реализация худшей вероятности, — согласился Фил. — Вот нам и помогают обитатели одного из более развитых миров. Они пробились к нам из своей вселенной.

— Так ты думаешь, здесь не действует никакая сверхъестественная, религиозная сила?

— Действует — но там, в их мире. Их мир религиозен, мир Римской католической церкви, вооруженной христианской наукой. По всей видимости, они совершили прорыв в научную область, нам неведомую, и обрели способность перемещаться между параллельными мирами. Мы–то даже не признаем существования таких миров, не говоря уже о переходе из одного в другой.

— Потому–то мне во всем этом видится не только технология, но и религия, — предположил я.

— Именно, — кивнул Фил.

— Интересно, что наука в религиозном мире оказывается более развитой, чем наша.

— У них не было Тридцатилетней войны, — сказал Фил, — задержавшей развитие Европы на пятьсот лет. Первая великая религиозная война между протестантами и католиками. Европа скатилась к варварству, к каннибализму. Вспомни, что с нами сотворила междоусобица. Сколько смертей, сколько разрушений…

— Да, — согласился я с ним.

Его теория не выходила за рамки рационального, однако вполне объясняла все факты. ИИ–оператор низкого уровня дал мне недвусмысленный намек: «Португальские Штаты Америки» не могли быть не чем иным, кроме как альтернативным миром. Помощь шла не из будущего, не из прошлого, не от внегалактических сил — она исходила от параллельной Земли, насквозь пропитанной религиозностью. Это ее обитатели стремились спасти тех, кто казался им погруженным во мрачную преисподнюю, где воцарилась власть грубой силы и лжи.

Наконец–то мы нашли объяснение, подумал я. Все сходится, факты становятся понятными. Мы получили ключ. Что–то вроде сдвига в положении солнца во время затмения, который подтвердил справедливость эйнштейновской теории относительности. Сдвига ничтожно малого, но точно замеренного. Заявление оператора ИИ–сети, надпись на конверте, механическое чтение этой надписи, чтение без понимания смысла — просто по долгу. Просто потому, что его попросили.

Потом я рассказал Филу о встрече с девушкой, с Садассой Сильвией. Он слушал меня рассеянно, пока я не произнес слово «Арампров».

— Ее настоящее имя, — задумчиво произнес Фил.

— Потому оно и было вырезано на тротуаре.

— Если она снова явится тебе во сне, расскажи мне все, — попросил Фил.

— Тебе это кажется важным — что нам устроили встречу?

— Безусловно.

— Они привели ее в «Новую музыку». Они управляют и ей и мной.

— Здесь нельзя судить определенно. Вот ясновидение…

— Я ожидал, что ты так скажешь. К черту ясновидение. Сверхъестественные силы управляют жизнями нас обоих.

— Не сверхъестественные силы, а группа португальских ученых, — возразил Фил.

— Чушь! Нас свели вместе. Они не просто что–то сообщили мне — они действуют.

Я не мог этого доказать, но был абсолютно уверен в своей правоте.

Ни Филу, ни кому бы то ни было я ничего не сказал о рекламе обуви. Упомянул только, что в течение определенного времени я полностью находился во власти личности, вступившей со мной в телепатическую связь. Вдаваться в детали мне показалось несвоевременным, все это должно было остаться между нами — мной и моими незримыми друзьями. И, очевидно, «дановцами». Впрочем, я думал, что все уже в прошлом. ВАЛИС раз и навсегда уладил это дело.

Теперь следовало обсудить проблему, связанную с мисс Сильвией, миссис Сильвией, мисс Арампров или как ее там.

— Мне хотелось бы побольше узнать о той личности, которая подавила твою волю телепатемами. Что это за личность? Встраивается ли она в нашу концепцию альтернативного мира? — спросил Фил.

С моей точки зрения — безусловно. Отправитель телепатических сообщений — личность религиозная, по крайней мере в том, что касается выполнения священных обрядов христианства. Я совершил над Джонни три или четыре таинства из древних литургий, как глубоко верующий христианин. Это был совершенно иной мир. Глядя на сына глазами моего благодетеля, я узнавал то, что ему ведомо, я постигал тайны церкви.

И это случилось со мной — выросшим в Беркли, распевавшим марши времен гражданской войны в Испании на кишащих радикалами улицах!

Многие из недавних событий остались ведомы только мне — я не собирался рассказывать о них Филу. Возможно, и о власти надо мной отправителя телепатем я сообщил ему напрасно — такие рассказы могут вызвать страх… Впрочем, все происходящее действительно было страшным по своей сути, потому–то мне и пришлось ограничить круг собеседников такими людьми, как Фил и несколько профессионалов. Но о последних событиях, решил я, говорить не следует. Пришлось бы описать, как некая божественная сила подчинила меня и обратила в свой инструмент, милосердная сила — в милосердный инструмент, вот, в сущности, и все. Но именно эти события приводили к изменению ситуации — не знаю уж, к лучшему или к худшему.

Если я приму теорию Фила, что мы имеем дело с прорывом из параллельной вселенной, то часть таинственности уйдет, но внушающая страх сила сохранится, сила потрясающей мощи и мудрости, сила, неведомая нашему миру. Возможно, древние упоминания о теолепсии — одержимости божеством, таким как Дионис или Аполлон, — как раз и являются описаниями подобных событий. Так или иначе, распространяться об этом не следует. Предложенная Филом теория делала произошедшее не столь угрожающим, однако не могла сделать его совсем уж безобидным. Да и никакие словесные построения не могли вполне адекватно описать столь грандиозное переживание. Мне предстояло жить, не получив исчерпывающего объяснения. Вряд ли какая–либо теория, созданная человеком, в состоянии исчерпывающе классифицировать все то, что я испытал и что меня еще ждет. Возьмем, к примеру, ясновидение, тот факт, что им было известно о намерении Садассы Сильвии прийти в «Новую музыку». Конечно, если они сами исподволь побудили ее явиться туда, то мы получаем какое–то объяснение, однако объяснение это выводит на свет еще более устрашающие обстоятельства.

По всей видимости, я не единственный человек, попавший под их власть и действующий согласно их советам и указаниям. Правда, это скорее успокаивало меня, чем пугало. Да этого и следовало ожидать. Им понадобится свести вместе тех, кто является исполнителем их воли, их продолжением на Земле. Тут мы имеем ситуацию «коллективной ответственности», при которой опасность для каждого меньше. Будь я единственным человеком на планете, с которым они вступили в контакт, на мне лежало бы бремя колоссальной ответственности. А так они могут работать с множеством людей. Взять хотя бы ту брюнетку с рыбкой на ожерелье. Я уже заходил в аптеку и наводил о ней справки. Никто там не смог вспомнить, работает ли у них такая. Аптекарь сказал мне с улыбкой:

— Разносчицы меняются чуть ли не каждый день.

Тирания Ферриса Фримонта будет уничтожена контактерами интергалактической коммуникационной сети. Очевидно, мне суждено встречаться и знакомиться только с теми немногими из них, кто должен работать непосредственно со мной. Поэтому, если я свяжусь с ДАНом, то не смогу сказать им ничего лишнего.

В то утро по дороге на работу я размышлял, что я вообще мог бы рассказать «дановцам» — по крайней мере чему из сказанного они бы поверили? Меня сочтут свихнувшимся на почве религии, чокнутым, болтающим о сошествии Святого Духа, о превращении в Христа… ДАН и любая другая группа людей сразу же откажутся мне верить. По сути дела, Фил уже сообщил «дановцам», что я говорил с Богом, что вызвало их разочарование и раздражение. «Нас это не интересует», — сказала девица из ДАНа.

— Ты ответишь? — донесся голос Фила.

— Пожалуй, мне нечего больше сказать, — заметил я. — Не желаю потом прочесть все это в твоем очередном творении, которые ты печешь как блины.

Фил залился краской гнева, распознав насмешку.

— Я уже достаточно услышал, остальное могу достроить сам. Так что тебе нет смысла молчать.

С неохотой я ответил на его вопросы.

— Личность, ничего общего с тобой не имеющая, — промолвил Фил. — Подавляющая, активная, мыслящая. Видишь ли… — он задумчиво потер нос, — это есть в Библии, кажется, в «Откровении Иоанна Богослова». Первые плоды урожая, первые умершие христиане возвращаются к жизни. Вот откуда они взяли число 144 000. Они возвращаются, чтобы помочь утвердить новый порядок — задолго до того, как воскреснут остальные.

Мы оба задумались.

— Как там написано об их возвращении к живым? — спросил я. Я когда–то читал «Откровение», но вспомнить не мог — столько всего было прочитано.

— Они соединятся с живыми, — торжественно проговорил Фил.

— На самом деле?

— На самом деле. Способ не указан. Помню, когда я это читал, пытался представить, где они себе тела раздобудут. У тебя есть Библия? Я хотел бы взглянуть.

— Конечно.

Я дал ему Библию, и вскоре он нашел искомое место.

— Тут не так написано, как я думал. Все остальное разбросано по Новому Завету. С наступлением конца времен первые мертвые христиане начнут возвращаться к жизни. Если представить себе, как мало их было в те апостольские времена — десять, пятнадцать, чуть позже сотня, — то появляться среди живых они будут поодиночке, то там, то здесь, первый, второй, третий. Они будут рассеяны по всей земле… Но откуда возьмутся тела? В своих–то первоначальных телах они не вернутся, Павел сказал об этом совершенно ясно. Тела подвержены тлению.

— Ну так вот: единственные тела, которыми они смогут воспользоваться, — наши.

— Точно, — Фил кивнул. — Предлагаю такую схему. Предположим, один из первых воскресших является в наш мир не в своей телесной оболочке, но, подобно Святому Духу, поселяется в твоем теле. Скажи–ка, как это будет отличаться от того, что произошло с тобой?

Я не нашел, что ответить. Просто смотрел на него во все глаза.

— Ты внезапно обнаружил, что некто говорит с тобой на койне, древнегреческом языке. Голос звучит в твоей голове. И этот некто видит мир так, как его видели ранние…

— Хорошо, хорошо, понятно, к чему ты клонишь, — сказал я с раздражением.

— Этот отправитель телепатем, подавивший твою волю, живет в твоей собственной голове. Передача осуществляется из другого конца твоего же черепа. Из ранее незадействованной мозговой ткани.

— Мне казалось, ты сторонник концепции альтернативной вселенной, — с удивлением возразил я.

— Был таковым четверть часа тому назад, — ответил Фил. — Концепции похожи на самолеты в лос–анджелесском аэропорте — каждую минуту появляется новая. Параллельное полушарие твоего мозга — куда правдоподобней параллельной вселенной.

— Так или иначе, но это — не я.

— Не ты. Если, конечно, ты в детстве не выучил древнегреческий, а потом забыл его. Как и все прочее, вроде внезапно открывшихся сведений о родовом дефекте Джонни.

— Я собираюсь встретиться с Садассой Сильвией, — сказал я Филу. К счастью, Рэйчел была далеко и не слышала моих слов.

— Еще раз?

— Да. В первую встречу я подарил ей авторучку.

— Странный подарок для первой встречи с девушкой, — задумчиво заметил Фил. — Не цветы, не конфеты, не билеты в театр.

— Я же объяснил тебе почему…

— Да, объяснил. Ты даришь некоей личности авторучку, чтобы дать возможность писать. Вот почему. Это называется конечной или телеологической причиной, в основе которой некая цель. Все, во что ты оказался вовлеченным, в конечном счете следует рассматривать в свете цели происходящего, а не его источника. Если даже стая филантропически настроенных бабуинов приняла решение свергнуть Ферриса Ф. Фримонта, нам следует только радоваться. А буде ангелы и архангелы сочтут, что тирания есть благо, мы должны погрузиться в глубокую печаль. Я прав?

— К счастью, — сказал я, — мы не стоим перед подобной дилеммой.

— Так или иначе, нас не должно сильно занимать, кто же они такие, твои таинственные друзья. Важно лишь, каковы их намерения.

Я был вынужден согласиться с Филом. Единственное, что продолжало меня занимать, это утверждение о заговорщиках, сделанное римской сивиллой, что олицетворяла межгалактическую коммуникационную сеть — именно в таком качестве я ее воспринимал. И пока с меня довольно.