Глава 14.

Всю следующую неделю огненные круги продолжали застилать глаза Николаса, но только по ночам. Доктор, осмотревший его, сказал, что это напоминает отравление алкалоидами белладонны. Пришлось Николасу несколько дней посидеть дома, не выходить на работу — все время кружилась голова, а стоило ему сесть в машину, как руки начинали дрожать и немели ноги. Врач упорно подозревал отравление.

Я навещал Николаса ежедневно. Однажды я пришел, а он сидит и рассматривает бутылочки с витаминами, в том числе огромный флакон с витамином С.

— Ты что это? — спросил я.

Бледный и взволнованный, Николас объяснил, что он пытается по–своему вывести токсин из организма: прочитал в каком–то справочнике, что растворенные в воде витамины — отличное мочегонное; проглотив достаточное количество витаминов, он таким образом избавится от разноцветных огненных кругов, которые мучили его по ночам.

— Ты вообще спишь?

— Нет, — признался Николас. — Совсем не могу.

Он ставил на прикроватную тумбочку радио, рассчитывая, что тихий монотонный рок поможет заснуть. Однако через несколько часов музыка приобретала грозное, зловещее звучание, а слова абсурдно изменялись, и приемник приходилось выключать.

Врач теперь валил все беды на повышенное кровяное давление; также он намекал на прием наркотиков. Но Николас не сидел на игле, не закатывал колеса и не курил дурь, в этом я был уверен.

— А если я в конце концов и засыпаю, — дрожащим голосом жаловался Николас, — то меня мучают страшные кошмары.

Об одном он мне рассказал. Во сне Николас был заперт в крошечной клетке под Колизеем; в небе кружили огромные летучие ящеры. Ящеры сразу же заметили его присутствие под Колизеем, ринулись вниз и стали ломать дверь клетки. Беспомощный Николас мог лишь шипеть им в ответ; судя по всему, он был каким–то маленьким млекопитающим. От сна его пробудила Рэйчел, но он, с открытыми глазами, еще долго продолжал яростно шипеть, высунув язык. А затем, чуть придя в себя, путаясь и то и дело сбиваясь, рассказал ей историю о том, как кот Чарли вел его к пещере, в которой они живут. Затравленным взором окинув спальню, Николас стал жалобно причитать, что Чарли пропал; как он теперь, слепой, найдет дорогу без кота?

После этого случая приемник по ночам безмятежно играл тихий рок. Пока однажды радио не заговорило — в оскорбительной и грозной форме.

— Николас–фигиколас! — прозвучал голос популярной певицы, чей последний хит широко тогда шел. — Слушай, Николас–фигиколас! Ты никчемная тварь, и ты умрешь! Умрешь, умрешь, умрешь!

Ник вскочил на кровати, резко придя в себя. Радио действительно с ним говорило, и голос действительно напоминал известную певицу, но именно напоминал: это была имитация — слишком металлическая, слишком искусственная. Да и не стала бы певица такое говорить, а если бы и стала, то такое не передавали бы по радио. К тому же слова были адресованы именно ему.

С тех пор Николас никогда не включал радио на ночь.

Днем он принимал все большие и большие дозы витаминов, особенно витамина С, а по ночам лежал, не в силах заснуть, терзаемый страшными мыслями, причем перед глазами все время мельтешили ослепительные огненные круги, практически лишая его зрения. «Что, если сейчас произойдет какой–нибудь несчастный случай? — спрашивал он себя. — Что, если заболеет Джонни? Кто тогда отвезет его к врачу?» Да что там отвезет!.. Если сейчас вдруг загорится дом, вряд ли Николас сумеет выбраться наружу.

Как–то вечером соседка из квартиры напротив попросила его проверить предохранители. Они вместе сошли по ступенькам, но когда она побежала ответить на телефон, Ник долго блуждал в темноте, захлебываясь от беспомощности и страха, пока наконец на выручку не пришла Рэйчел.

В конце концов он обратился к психиатру. Тот диагностировал некую манию и прописал курс карбоната лития. Так что Николас вместе со своими витаминами стал принимать еще и таблетки лития. Напуганный и растерянный, он уединился в спальне, не желая никого видеть.

Затем произошла следующая трагедия: воспалилась десна у зуба мудрости. Николасу пришлось срочно назначить встречу с доктором Кошем, лучшим стоматологом центральной части округа Орандж. Общий наркоз явился для него манной небесной; впервые за три недели он полностью вырубился. Николас пришел домой в отличном настроении, потом новокаин перестал действовать, и во всей челюсти вспыхнула боль. Ночью боль стала такой сильной, что огненные круги поневоле забылись. Утром Николас первым делом позвонил доктору Кошу и слезно взмолился о болеутоляющем.

— А разве я не дал вам рецепт? — рассеянно отозвался доктор Кош. — Сейчас позвоню в аптеку, и вам принесут. Будете принимать «Дарвон–Н»; зуб очень глубоко врос, нам надо… ну, разворотить челюсть, чтобы вытащить остатки зуба.

Ожидая посыльного, Николас сидел, зажав между челюстями пакетик с теплым чаем.

Наконец в дверь позвонили.

Буквально одурманенный болью, Николас добрел до двери и открыл ее. На пороге стояла девушка с длинными иссиня–черными волосами и в белоснежной одежде. На шее у нее было ожерелье — золотая рыбка на тонкой золотой цепочке. Николас зачарованно, будто в гипнотическом трансе, смотрел на ожерелье, не в силах вымолвить ни слова.

— Восемь сорок два, — сказала девушка.

Николас, протянув ей десятку, спросил:

— Что… что у вас за ожерелье?

— Древний знак, — ответила девушка, левой рукой указывая на золотую рыбку. — Его использовали ранние христиане.

Николас, зажав пакетик с лекарством, проводил девушку взглядом. Так он и стоял на пороге, пока Рэйчел не вывела его из транса, легонько хлопнув по плечу.

Лекарство помогло, и через несколько дней Николас вроде бы пришел в норму. Но челюсть, разумеется, давала о себе знать, и он оставался в постели. К счастью, после визита к доктору Кошу огненные круги перед глазами исчезли.

— У меня к тебе просьба, — сказал как–то Николас жене, когда та собиралась в магазин. — Ты не могла бы купить свечей — ну, как в католических церквях — и стеклянный подсвечник, и то и другое белого цвета?

— Зачем они тебе? — удивилась Рэйчел.

— Понятия не имею, — чистосердечно признался Николас. — Наверное, для моего излечения. Мне нужно поправиться. — Он стал намного спокойнее в те дни, но еще был очень слаб после операции. Однако испуга в нем не чувствовалось; страх и растерянность, отчаяние и затравленность, читавшиеся прежде в его глазах, наконец ушли.

— Как у тебя со зрением? — спросил я, заглянув к нему вечером.

— Все в порядке. — Николас одетый лежал на постели; на столике рядом с ним горела свеча.

Я закрыл дверь спальни, и тогда Николас произнес, глядя в потолок:

— Фил, я в самом деле слышал, как радио снова и снова говорило «Николас–фигиколас». Я единственный, кто это слышал. И я знаю, знаю совершенно точно, что ничего такого быть не могло. Но все же этот голос до сих пор звучит у меня в голове — неторопливый, убедительный… Так ведут гипнотическое внушение. Понимаешь? Меня программировали на смерть. Голос демона, нечеловеческий голос. Должно быть, я много раз слышал его во сне, только не запоминал. Если бы не бессонница…

— Ты же сам сказал, — перебил я, — это невозможно.

— Технически такое осуществимо. Установи слабенький передатчик, к примеру, в соседней квартире, и тогда его сигнал буду принимать только я. Или передавай сигнал на мой приемник с проходящего спутника.

— Со спутника?

— Да у нас сплошь и рядом нелегально забивают радио— и телепередачи! Обычно материал подается на подсознательном уровне, а тут они что–то напортачили, и я проснулся, что определенно было не предусмотрено.

— Кто же на такое способен?

— Понятия не имею, — ответил Николас. — Наверное, какой–нибудь правительственный орган. Или русские. Сейчас в космосе полно секретных советских спутников, вещающих на густонаселенные районы — передают бредовые идеи и всякую мерзость. Вообще Бог знает что.

— Но твое имя…

— А может, каждый, кто попадает в зону действия передатчика, слышит свое собственное имя? — предположил Николас. — «Пит, у тебя живот болит» или «Джон, ты рудозвон». Ума не приложу. И я устал строить догадки. — Он указал на слегка колеблющееся пламя свечи.

— Так вот почему она у тебя постоянно горит… — понял я.

— Чтобы не сойти с ума.

— Ник, все будет хорошо. У меня есть теория: огненные круги перед глазами — следствие действия токсинов от воспалившегося зуба мудрости. Оттуда же и странный голос по радио. Практически ты, сам того не сознавая, был отравлен. Теперь, когда тебя прооперировали, интоксикация пройдет, и все наладится. Тебе уже лучше.

— Ага, а как ты объяснишь золотой браслет у девушки? И ее слова?

— А при чем тут это?

— Я ждал ее всю жизнь, — ответил Николас. — И сразу же узнал. Она носила то, что должна была носить. Мне пришлось задать вопрос — «что это?» — потому что иначе я не мог. Фил, меня запрограммировали на этот вопрос.

— Но ведь ее появление не сравнишь с огненными кругами или голосом по радио?

— Нет, — согласился Николас. — Это самое важное событие в моей жизни — ну, как мимолетное видение… — Он помолчал. — Ты и представить себе не можешь, каково год за годом ждать, сомневаясь, появится ли она — оно — вообще, в то же время зная совершенно точно, что несомненно появится. Рано или поздно. А потом, когда ты уже и не ждешь–то, но нуждаешься в этом больше всего…

Он улыбнулся.

Неприятные явления прошли, хотя, по словам Николаса, по ночам он все еще видел свет — не бешено мельтешащие огненные круги, а скорее плавающие пятна. Причем их цвет находился в прямой зависимости от хода его мыслей. Когда в дремотном состоянии, предшествующем глубокому сну, Николас думал на эротические темы, похожие на клочья тумана пятна становились красными; однажды ему привиделась обнаженная пышногрудая Афродита. А когда он думал на религиозные темы, пятна светились жемчужно–белым.

Это напомнило мне кое–что из прочитанного в «Книге Мертвых» — о существовании после смерти. Душа в своем движении встречает разноокрашенные лучи света; каждый цвет представляет собой вид утробы, то есть вид перерождения. Душе усопшего следует миновать все дурные утробы и выйти в конце концов на ясный белый свет. Впрочем, я понимал, что с Николасом своими ассоциациями мне лучше не делиться — он и так уже съехал.

— Фил, — говорил мой друг, — когда я двигаюсь сквозь эти разноцветные лучи, я чувствую себя… очень странно. Как будто я умираю. Может, дантист перерезал мне что–нибудь жизненно важное? Но я не боюсь. Все словно… ну… совершенно естественно. По–моему, худшее позади. Издевающийся надо мной оскорбительный голос по радио и слепящие огненные круги — вот что было самое плохое. Со свечой мне легче. — Он указал на тоненькую свечку возле кровати.

— Ты когда выходишь на работу?

— В понедельник. Официально я не на больничном, а в отпуске за свой счет. Как же мне было плохо — почти слепой, постоянные головокружения… Но когда я увидел эту девушку и знак в форме золотой рыбки… Знаешь, Фил, в мистической религии греков — примерно 600 годы нашей эры — новообращенным показывали золотой знак и говорили: «Ты сын земли и звездного неба. Вспомни свое происхождение». Вот интересно — «звездного неба»…

— И вспоминали?

— По идее, должны были. Новообращенному следовало отринуть беспамятство и вспомнить святые корни. В том–то и смысл всех мистических церемоний, насколько я понимаю: освобождение от амнезии — блока, удерживающего нас от воспоминаний. В христианстве можно наблюдать то же самое: память о Христе, о последней вечере и распятии. «Делай это в память обо мне». Преломляешь хлеб, пьешь вино — и сразу вспоминаешь Христа. Как будто знал его, но забыл.

— Мне почему–то кажется, — начал я, — вернее, у меня есть теория, что эту темноволосую девушку с золотой рыбкой на ожерелье ты встречал раньше. Скажем, она приносила лекарство — ты никогда не заказывал лекарства с доставкой на дом? Или просто видел ее в аптеке. Посыльные часто крутятся в аптеке, когда у них нет работы; порой они даже стоят за стойкой. Отсюда твое deja vu — тем более что ты был оглушен болью и одурманен пентоталом натрия…

— Кош звонил в аптеку в Анахайм, — перебил Николас. — Я никогда там не был и в жизни ничего оттуда не получал. Моя аптека в Фуллертоне.

Наступила тишина.

— Ну, значит, я не прав, — признал я. — Но твоя фиксация на этой девушке вызвана болью, стрессом и побочным действием пентотала. Золотая рыбка сыграла роль фиксирующего гипнотического объекта, как качающиеся наподобие маятника часы. Или как пламя свечки. Ты был очень внушаем, почти в гипнотическом трансе с тех пор, как тебя прооперировали.

— Ты так думаешь?

— По–моему, логично.

— Знаешь, Фил, когда я увидел ее знак, я словно перенесся в Древний Рим, в первый век нашей эры. Да поможет мне Бог. Этот мир — округ Орандж, США — на несколько минут исчез. А потом вернулся.

— Гипнотическое внушение, — кивнул я.

— Если я умираю… — начал Николас.

— Ты не умираешь.

— Если я умираю, кто или что завладеет моим телом на следующие сорок лет? Умирает мой мозг, Фил, а не тело. Я ухожу. Что–то должно занять мое место. И наверняка займет.

В спальню вразвалку вошел раскормленный кот Николаса — Пинки, вспрыгнул на постель, потянулся и заурчал, влюбленно глядя на хозяина.

— Странный у тебя кот, — произнес я.

— Ты заметил, да? Пинки меняется. Не знаю почему и в какую сторону.

Я нагнулся и погладил кота. Он казался менее диким, чем обычно, больше похожим на овцу, словно хищное начало в нем уступало место другим качествам.

— Чарли, — промолвил я, имея в виду сон Николаса.

— Чарли нет, — сказал Николас и тут же поправился: — Чарли никогда не существовал. Чарли был совсем другим. Но оба служили мне поводырями — по–разному. — Обращаясь скорее к себе, Николас тихо добавил: — Не пойму, что с Пинки происходит. Отказывается есть мясо. Когда мы даем ему мясо, он начинает дрожать, будто мясо есть нехорошо.

— Он ведь вроде у тебя уходил?

— Недавно вернулся, — ответил Николас, явно не желая вдаваться в детали. — Фил, этот кот начал меняться в тот самый день, когда я впервые увидел огненные круги и тебе пришлось вести меня домой. Я лежал в постели, прикрыв глаза полотенцем, а Пинки вдруг встал, словно сообразил, что со мной что–то не в порядке. И начал искать причину этого «не в порядке». Он хотел исцелить меня, привести меня в норму. Ходил и по мне, и вокруг меня — все искал и искал. Я чувствовал его заботу и любовь… Пинки так ничего и не нашел. В конце концов свернулся калачиком у меня на животе и лежал, пока я не поднялся. Даже с закрытыми глазами я чувствовал, как он старается определить причину беды. Но с таким маленьким мозгом… У кошек ведь знаешь какие маленькие мозги?

Пинки улегся на постель рядом с плечом Николаса и заурчал, не сводя с него пристального взгляда.

— Если бы они могли говорить… — пробормотал Николас.

— Он словно пытается установить с тобой контакт, — сказал я.

— Ну? — обратился Николас к Пинки. — Что ты хочешь сообщить мне?

Кот продолжал смотреть ему в лицо тем же исполненным силой и напряженностью взглядом.

— Раньше он таким не был, — пробормотал Николас. — До начала перемен. До того дня с огненными кругами.

— Странного дня, — произнес я. Тогда все для Николаса изменилось, сделав его слабым и пассивным — как сейчас: готовым принять все. — Говорят, в последние дни перед пришествием в зверях произойдет перемена. Они станут ручными.

— Говорят? Кто говорит?

— Свидетели Иеговы. Мне показали книгу, которой они торгуют; все самые разные звери лежат себе в обнимку, больше не дикие. Словно твой кот.

— «Больше не дикие», — повторил Николас.

— Ты и сам такой. Словно у тебя выдрали клыки… Хотя так оно и есть. — Я рассмеялся.

— Сегодня утром я задремал, — промолвил Николас, — и мне снилось, будто я в прошлом, на греческом острове Лемнос. Там была черно–золотая ваза на трехногом столике и очаровательный диван… Год примерно 842 до нашей эры. Что произошло в 842 году? Микенский период…

— Восемь сорок два ты заплатил за болеутоляющее, — сказал я. — Это сумма, а не дата. Деньги.

Он мигнул.

— Да, там еще были золотые монеты…

— Девушка тебе сказала «Восемь сорок два». — Я пытался вывести его из стопора, вернуть на землю. Давай, Николас, очнись, приди в себя, в настоящее, в наш грешный мир — уж где ты там витаешь, куда бежал от страха — страха перед властями, перед тем будущим, которое ждало всех нас в этой стране. — Ник, ты не должен сдаваться.

— Со мной не происходит ничего страшного. Странное — да, и начиналось плохо, однако теперь все в порядке. Наверное, иначе и нельзя было. Что мы знаем о подобных процессах? Думаю, когда–то они происходили, очень давно. А сейчас — только со мной.

Я ушел с тяжелым сердцем. Николас уступал. Словно лодка, без весел брошенная на волю течения, он слепо двигался в опасную тьму, куда влекла его невидимая сила.

Наверное, это был некий способ бегства от присутствия Ферриса Ф. Фримонта и всего того, что представлял собой наш президент. Жаль, что я не мог поступить так же; тогда развеялись бы мои вечные тревоги о «дановцах», врывающихся в дом, — в дом, где спрятаны наркотики, и о Вивиан Каплан, обратившейся к окружному прокурору с жалобой на совращение несовершеннолетней.

* * *

Сон, как всегда, не шел. Мысли вертелись все быстрее, а вместе с ними — цветовые пятна перед глазами. В конце концов Николас встал и босиком прошлепал на кухню за витамином С.

И именно тогда сделал очень важное открытие. Он–то предполагал, что таблетки в новой большой бутылке, как и в прежней, по сто миллиграммов, а на самом деле они оказались пятисотмиллиграммовые. Таким образом, Николас принимал в пять раз больше витамина С, чем думал. Быстро произведя необходимые расчеты, он понял, что в день перебирал по семь граммов. Сперва это его испугало, но затем Николас успокоился: ведь витамин С растворяется в воде и не накапливается в организме, а выходит вместе с жидкостью. И все же семь лишних граммов в день — дело нешуточное. Семь тысяч миллиграммов!

Николас вернулся в постель, лег на спину и натянул на себя покрывало. Справа на столике горела свеча. По мере того как глаза привыкали к темноте, он стал видеть плавающие цветовые пятна, только сейчас они словно удалялись от него, причем быстро, а вместе с ними будто бы уплывали мысли… «Они бегут, — подумал Николас, — а с ними и мой разум».

В комнате царила тишина. Рэйчел, лежавшая слева…