Глава 30.

Многое из того, что произошло дальше, я не помню. Полагаю, Вивиан Каплан заглянула ко мне в камеру и сообщила, что Садассу Арампров расстреляли, но уверенности у меня нет; если так и произошло, я вытравил этот эпизод из памяти, я просто не знаю, имел ли он место на самом деле. Но позже по ночам я, бывало, просыпался и ясно видел, как «дановец» целится из пистолета в хрупкую женскую фигурку; в минуты прозрения я понимал, что она мертва, что мне говорили о ее смерти, да только я позабыл.

Конечно же, я хотел позабыть, хотел бы не знать. С меня довольно, с меня довольно, повторял я себе, и это был крик боли, исторгаемый из души человека, вступившего в область страданий, выносить которые он не в силах. Я выдержал известие о смерти моего друга Николаса Брейди, которого знал и любил многие годы, но не сумел смириться с гибелью практически незнакомой мне девушки.

Человеческий разум — странная штука. Однако у него свои резоны. В мгновенной вспышке озарения он может провидеть непрожитую жизнь, несбывшиеся надежды, пустоту и тишину там, где могли быть звуки, могла быть любовь… Мы с Николасом прожили немало лет и успели немало сделать, а Садасса Арампров погибла, так и не испытав радость свершения, не успев состояться в этом мире. Они забрали какую–то часть жизни Ника, часть моей жизни, но у нее украли всю жизнь. И теперь мне надо позабыть о нашей встрече и записать в свою память, что на вопрос Вивиан, не хочу ли я поговорить с Садассой, я ответил не «да», а «нет». Моему мозгу была задана нелегкая задача: перестроить прошлое так, чтобы я смог жить дальше.

Примерно через месяц я предстал перед судьей. Против меня выдвинули обвинение в измене по пятнадцати эпизодам. Назначенный судом адвокат посоветовал мне признать себя виновным.

Я заявил:

— Невиновен.

Процесс продолжался всего два дня. В распоряжении обвинителей были пленки с записями — несколько подлинных, большинство же сфабрикованных. Я сидел молча, не выражая протеста, и размышлял о самом прекрасном под небесами: весне и неспешном росте деревьев, как писал Спиноза. В конце концов меня признали виновным и присудили к пятидесяти годам заключения без права досрочного освобождения. Это означало, что освобожусь я через немалый промежуток времени после смерти.

Мне предоставили возможность выбирать между одиночным заключением и так называемой «трудотерапией», которая предполагала ручной труд в обществе других политических заключенных. Мы должны были сносить старые дома в лос–анджелесских трущобах. Платили нам три цента в день, но мы по крайней мере могли проводить день на открытом воздухе. Я выбрал трудотерапию — все лучше, чем сидеть в клетке, как дикий зверь.

Разбирая обломки бетонных плит, я думал, что Ник и Садасса мертвы и в то же время бессмертны, а я жив, но никогда не обрету бессмертия. Я не такой, как они. И когда я умру или буду убит, ни одна моя частица не сохранится навеки, не продолжит жить. Я не был удостоен чести слушать голос ИИ–оператора, о котором столь часто говорил Николас и который столь много для него значил.

Внезапно мои размышления прервали:

— Фил, — услышал я, — брось работу, надо поесть.

Говорил Леон, мой товарищ по заключению. Он был водопроводчиком, а арестовали его за распространение самодельных листовок, которые Леон печатал на мимеографе. С моей точки зрения, он был самым смелым из нас — никто им не руководил, никакой божественный голос не давал ему советов; Леон слушал только свое сердце.

Мы сели рядом и разделили наши бутерброды — совсем недурные.

— Ты ведь был писателем, — сказал Леон, набив рот копченой колбасой и хлебом с горчицей.

— Угу, — отозвался я.

— И в Арампрове участвовал?

— Вовсе нет.

— А знаешь о нем что–нибудь?

— Двое моих друзей были членами Арампрова.

— Они живы?

— Нет.

— И чему же учит Арампров?

— Право, не знаю, учит ли он чему–нибудь. Но у него есть вера.

— Расскажи мне об этой вере, — попросил Леон, продолжая жевать.

— Члены Арампрова считают, что люди не должны покоряться своим земным правителям, хранить им верность. Они верят, что в небесах обитает верховный пастырь, отец, который направляет нас. И только ему мы должны быть верны.

— Но это вовсе не политическая идея, — сказал Леон недовольным тоном. — Я–то думал, что Арампров — организация политическая, подрывная.

— Так оно и есть.

— Но это скорее религия. Об этом уже пять тысяч лет толкуют.

Мне пришлось с ним согласиться.

— Таков Арампров — организация, управляемая небесным отцом.

— Ты сам–то веришь? Думаешь, это правда?

— Верю, — ответил я.

— К какой религии ты принадлежишь?

— Ни к какой.

— Странный ты парень, — сказал Леон. — И что, члены Арампрова слышат голос этого верховного пастыря?

— Бывало, слышали, — сказал я. — Придет день, и опять услышат.

— А ты слышал?

— Нет, — признался я. — Увы, нет.

— Говорят, они занимаются подрывной деятельностью. Пытаются свергнуть Фримонта.

Я кивнул:

— Это верно.

— Желаю им удачи, — сказал Леон. — Хотел бы помочь им своими листовками. — Он нагнулся к моему уху и продолжал хриплым шепотом: — У меня во дворе дома спрятано несколько листовок. Я закопал их под рододендроном в банке из–под кофе. Там призывы к справедливости и свободе. — Он внимательно посмотрел на меня. — Тебе это интересно?

— Еще как, — ответил я.

— Конечно, сначала надо отсюда выбраться, — продолжал Леон. — Дело это нелегкое, но есть у меня кое–какие мысли. Как ты думаешь, меня возьмут в Арампров?

— Думаю, да. Может быть, уже взяли.

— Видишь ли, в одиночку ничего не получается. Мне нужна помощь. Ты сказал, быть может, меня уже приняли? Но я не слышал никаких голосов.

— Да это же твой собственный голос, — сказал я. — Они слушали его сотни и сотни лет. И ожидают, что услышат снова.

Леону эти слова понравились.

— Такого мне никто не говорил. Спасибо.

Минуту–другую мы продолжали молча есть.

Потом Леон продолжил:

— И дала им что–нибудь эта вера, вера в небесного отца?

— В этом мире — ничего.

— Вот что я скажу, хотя тебе будет вряд ли приятно это слышать… Будь здесь твои друзья из Арампрова, я бы и им сказал. Оно того не стоит, Фил. Ведь мы живем в этом мире.

Леон сказал это со всей твердостью, и столь же решительным было его лицо.

— Они стали бессмертными, — возразил я. — Им было даровано бессмертие за то, что они сделали или хотя бы пытались сделать, пусть и безуспешно. Мои друзья продолжают существовать, и так будет вечно.

— Хотя ты их и не видишь?

— Верно. Хотя я их не вижу.

— И все же другого мира недостаточно. Сначала должен измениться этот, наш мир, — настаивал Леон.

Я не знал, что ответить.

— Ведь именно в нашем мире, — продолжал Леон, — люди страдают. Именно здесь царит несправедливость. Здесь людей бросают в тюрьмы. Как нас с тобой. Так что помощь нужна здесь. И сейчас.

У меня по–прежнему не было ответа.

— Им, может, и хорошо, — сказал Леон. — А что будет с нами?

Он был прав, я понимал это.

— Извини, — продолжал Леон. — Ведь ты любил своих друзей, я вижу, ты тоскуешь без них. Наверное, обратившись в духов, они летают где–то в небесах, и они счастливы. Но этого мало — ведь ни ты, ни я, ни три миллиарда других людей этого счастья не обрели. Этого мало, Фил. Верховный пастырь, отец небесный должен сделать что–нибудь и для нас, здесь, в этом мире. Такова истина — суровая, неприятная истина.

Я молча смотрел себе под ноги.

— А ты знаешь, что в каждом члене Арампрова тайно помещено нечто вроде серебряного яйца? Могу даже сказать, как оно туда попадает — по оптическому каналу в шишковидную железу. И происходит это путем излучения с околоземной орбиты во время весеннего равноденствия. — Леон усмехнулся. — Человек с таким яйцом чувствует себя беременным, даже если он мужчина.

Удивившись, что Леону это известно, я ответил:

— Когда они умирают, яйцо раскрывается и превращается в живой плазматический организм, существующий в атмосфере…

— Знаю, — прервал меня Леон. — Знаю даже, что слово «яйцо» — просто метафора. Мне вообще известно об Арампрове больше, чем я говорил тебе. Видишь ли, когда–то я был проповедником.

— Вот как? — удивился я.

— И прекрасное серебряное яйцо в каждом из них, и то, что оно растет, раскрывается и дарует бессмертие — все это есть в Библии, Фил. Иисус упоминает об этом не раз и различными словами. Учитель говорил иносказательно, и народ, внимающий ему, был в замешательстве — только его ученики понимали смысл сказанного. Вернее, что–то понимали все, однако истинное значение слов Иисуса постигали только ученики. И хранили его в тайне от римлян. Учитель боялся римлян и ненавидел их. Но, несмотря на все старания, римляне убили всех учеников, и истинный смысл его слов оказался утерянным. Они и Учителя убили… Впрочем, это–то ты знаешь, я думаю. Тайна была утеряна на две тысячи лет. А сейчас она вновь раскрывается. Молодых людей посещают видения, Фил, старикам снятся сны.

— Но в Новом Завете нет ни слова о серебряных яйцах, — сказал я.

— Драгоценная жемчужина, — заговорил Леон со страстью. — И сокровище, скрытое на поле. И человек, продающий все, что имел, чтобы купить поле то. Жемчужина, сокровище, яйцо, закваска, положенная женщиной в муку, — все это кодовые слова, раскрывающие смысл того, что случилось с твоими друзьями. И горчичное зерно, которое, хотя меньше всех семян, становится большим деревом, в ветвях которого укрываются птицы, — да, Фил, птицы небесные. И в Евангелии от Матфея есть притча о сеятеле, который вышел сеять… Иное семя упало при дороге, иное — на места каменистые, иное — в терние, но — послушай, Фил, — иное упало на добрую землю и принесло плод. И в каждом случае Учитель говорил, что таково Царствие, Царствие не от мира сего.

Я почувствовал интерес.

— Продолжай, проповедник, — сказал я Леону. Шутливое обращение скрывало охватившее меня волнение.

— Я более не проповедник, — ответил он. — Что толку проповедовать в наши дни. И все же перескажу тебе еще один эпизод из Библии, где Иисус говорит об этом. Твои умершие друзья теперь соединились и стали одним существом. Они говорили тебе что–нибудь в этом роде, когда были живы?

— Да, — сказал я. — Николас говорил, что в будущем они сольются в единый сложный живой организм, все члены Арампрова. И начнется коллективное существование.

— Это из Евангелия от Иоанна, глава двенадцатая, стих двадцать четвертый. «Если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно…» Иначе говоря — отдельно существующим. «…а если умрет, то принесет богатый урожай». «Богатый урожай» — это и есть коллективное существование. И далее: «Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную». Понимаешь, Фил? Каждый раз что–то малое — сокровище, крохотное горчичное семя, зерно пшеницы, брошенное сеятелем на добрую почву, — что–то помещается в землю, а земля — это тайный символ ранних христиан, означающий голову человека, мозг, разум. И это «что–то» растет там, пока не раскроется, не даст побеги, не будет вытащено на поверхность, не заставит «вскиснуть» все тесто, а затем приходит вечная жизнь — Царствие, которое никому не дано увидеть. Об этом и говорили твои друзья из Арампрова, возможно, сами того не понимая. Именно это произошло с ними — началось до их смерти и закончилось после.

— Стало быть, все притчи Христа следует расшифровать? — спросил я.

— Да, — ответил проповедник Леон. — Сам Учитель сказал, что говорит притчами, чтобы не поняли его те, кому не дано узнать тайны. Евангелие от Матфея, тринадцать, двенадцать.

— А ты знаешь, что сказанное им — истина.

— Знаю.

Я был поражен, я не понимал. И снова обратился к Леону:

— И все же ты…

— И все же я говорю, — прервал меня Леон, — что мало ненавидеть этот мир, мало забыть о нем. Действовать нужно здесь, сейчас. Позволь спросить тебя, — он пристально взглянул на меня, — где Учитель проповедовал свое учение? Где он совершал свой труд?

— Здесь, в нашем мире?

— Вот видишь, — сказал Леон и вновь взялся за бутерброд. — Бутерброды с каждым днем становятся черствее, и колбаса несвежая, — проворчал он. — Надо жаловаться, а то они совсем обленились.

Закончив еду, я вытащил свою единственную сигарету и закурил.

— Не дашь половину? — попросил Леон.

Я разломал сигарету и протянул половину своему другу. Единственному оставшемуся у меня другу — ведь два других покинули меня. Старому бывшему проповеднику, который смог так ясно показать мне, что все совершенное нами — Николасом, мной и Садассой — было бесполезно. Человеку, который открыл мне истину.

— Что ты писал? — спросил он меня.

— Я как будто продолжаю писать, — ответил я, усмехнувшись. Состряпанные правительством подделки уже стали выходить из печати. Они не забывали — возможно, стараниями Вивиан — присылать мне экземпляр каждой вновь вышедшей книги.

Леон придвинулся и слегка толкнул меня локтем.

— Посмотри–ка, — сказал он, — за нами наблюдают дети.

И правда, по ту сторону ржавой ограды, окружавшей место нашей работы, стояла группа школьников. Они смотрели на нас испуганно и одновременно восхищенно.

— Эй, ребята! — крикнул им Леон. — Никогда не попадайте в тюрьму. Делайте все, что вам велят, слышите?

Дети продолжали стоять, не сводя с нас глаз.

Один из школьников, мальчик постарше, держал в руке транзисторный приемник. Мы с Леоном слышали хриплые звуки рока, доносившиеся из крохотного динамика. Потом какой–то лос–анджелесский ди–джей возбужденно заговорил о следующей композиции, только–только записанной, которая уже стала хитом. Это была рок–группа Александра Гамильтона из Сан–Франциско, номер один в рейтинге последней недели.

— Итак, слушайте, — вещал ди–джей, меж тем как дети таращились на нас, а мы робко смотрели на них. — Александр Гамильтон и Грейс Дэндридж с песней «Феликс»!

Грянула музыка, и я услышал слова:

Феликс очень любит баб,

Он по этой части слаб,

Кому верх, кому низ —

Мой в восторге организм…

Леон повернулся ко мне. На его лице я читал отвращение.

— Это оно! — воскликнул я.

— Что оно? — спросил Леон.

— Он… они нашли другую компанию и выпустили диск, — сказал я. — Запись вышла, она в эфире и уже стала хитом. — Я прикинул сроки, необходимые для такой работы, и понял: пока «Новая музыка» работала над записью, другая студия, другая рок–группа, другие члены Арампрова, руководимые спутником, изготовили другой диск.

Работа Николаса послужила отвлекающим маневром, входящим в общий план, никому из нас не известный. И пока Ника и Садассу убивали, а меня сажали в тюрьму, самая популярная в стране рок–группа Александра Гамильтона записывала тот же материал на студии «Аркейн рекордз». В «Новой музыке» не было ни одного певца, который мог бы сравниться с Гамильтоном.

Внезапно музыка прекратилась. Наступила полная тишина. Потом снова зазвучала мелодия, но другая и без слов. По–видимому, включили первую попавшуюся на студии запись.

Произошла ошибка, понял я. Ди–джею нельзя было выпускать в эфир «Феликса». Он, видимо, забыл полученные от начальства инструкции. Но пластинки существуют! Они разошлись по стране и время от времени где–то звучат. Правительство опоздало с рейдом в «Аркейн рекордз».

— Ты слышал? — спросил я Леона.

— Эту дрянь? Никогда не слушаю подобную музыку. Дети — они это любят.

А дети продолжали смотреть на нас. На двух политических заключенных, в их глазах — уже стариков, измученных, грязных, подавленных.

Транзистор играл. Музыка теперь звучала даже громче, чем прежде. И в шуме ветра мне слышались другие звуки. Они доносились отовсюду. И дети прислушивались к ним. Дети.