Глава 7. Ковер зала для заседаний встретил меня затхлой пылью, как будто было мало той, что прилетела вместе со мной через портал. Я упал лицом вниз, рассыпая обугленные четки. Грабовые шарики покатились во все стороны. Кукушка выпорхнула из старинных часов, посмотрела в мою сторону и начала истерично выть, подобно спятившему бегемоту на болоте. На такое дело не жалко и минуты перезарядки – я снес ее бронзовую голову диском шакрама, попутно разорвав циферблат. Древний детектор некондиционных амулетов покачнулся на круглых ножках и замер, навсегда прекратив свою деятельность. Поднявшись, я осмотрел знакомую комнату, пытаясь настроиться на новое окружение. И тут же упал снова, прямо на подковообразный стол, сотрясаясь в кондрашке. Все полученные мною переломы, ожоги, порезы дали о себе знать, словно по предварительному сговору. Я рванул вниз молнию мотоциклетного костюма, выбираясь из него, как из протухшей на три сезона змеиной чешуи, выскальзывая наружу в насквозь промокших термоштанах и грязной окровавленной рубашке. Скинул мотоботы, ступая разбитыми ступнями на пол. Стены родного офиса – если я все еще могу назвать его родным – не имели функционала подпитки Силой своих сотрудников. Будь вокруг меня люди, я мог бы зачерпнуть немного энергии на восстановление. Вероятно, надо было сделать это на аэродроме, даже ценой отношений с Выборгом, но уже поздно. Так что оставался лишь самый очевидный вариант – мой кабинет. Я добрался до дверной ручки, то и дело пуская кровавые ручейки изо рта и стуча себя в грудь, чтобы не потерять сознание. Успела ли Ведающая поймать «радужную сферу» при падении? Сможет ли она черпать Силу, если в ней самой не оставалось ни капли? Кортеж Светлых уже отъехал? В сумбуре мыслей я вывалился в пустой коридор. Дневной Дозор работает днем, а ночью спит дома. Во всяком случае, данный этаж. Работавшие круглосуточно лампы равнодушно освещали мое искалеченное тело, пока я, сгибаясь в три погибели, не добрался до своего кабинета. Коснулся рукой случайного места на кленовой двери, и та сразу раскрылась, распознав во мне хозяина. Надо же, меня еще не уволили. Разбираться в атмосфере тесного помещения было не с руки. Я взял со стола авторучку, снял колпачок, вонзил острый конец себе в шею, разбрызгивая кровь по столешнице. Раскрыл рот, чувствуя, как амулет переливает в меня Силу, которую я сразу пустил на исцеляющие заклинания для внутренних органов. Ощущения были примерно такие, какие испытываешь, когда пнешь затекшую конечность, только в сотни раз сильнее. Затем наступила настоящая реакция. Я рухнул во вращающееся кресло, сотрясаясь в конвульсиях. Лишь через минуту я сумел взять себя в руки настолько, чтобы вытащить ручку из шеи, позволяя ране тут же затягиваться. Силы во мне не хватало на полное восстановление, не говоря уже о бодрости. Я лишь смог более-менее стоять самостоятельно. Добрался до шкафа, раскрыл дверцу, уставившись на отражение в зеркале. Сразу от него отвернулся, не желая запоминать облик. Вытащил из шкафа брюки и туфли. Рубашку менять не стал, не желая потом по новой надевать портупею с «эришей» и шакрамом. И со сломанными ребрами сам я мог не справиться с такой сложной процедурой. Лишь отодвинул пару вешалок, доставая старый плащ, висящий здесь со времен злополучной командировки в Севастополь. Накинул плащ на плечи, чувствуя его непомерную тяжесть. Из верхнего ящика забрал оставшиеся патроны к револьверу, расфасованные в обоймы по пять в каждой. Из нижнего вытащил аптечку, раскрыл ее, грубо залепил пластырем раны на лице и руках. Не тратить же целительную магию на декор. Схватил шприц с антишоком, вколол в бок чуть ниже поврежденных ребер, прямо поверх разодранной рубашки. Вылил на лицо пузырек перекиси водорода, едва не агонизируя от боли. Кинул в рот шесть таблеток анальгина, надеясь, что не сблюю. Наконец, достал катавшуюся по дну ящика початую бутылку «Мартелла», глотнул из горла раз восемь. Швырнул остаток на пол и, пошатываясь, вышел из кабинета. Кортеж. Борисов. Джонсон. Самолет в Прагу. Они уже должны были выехать. Новый приступ боли помутил мое сознание – я остановился, опираясь рукой о стену, вдыхая воздух. Машинально поискал в кармане бумажку с обратно идущими цифрами, и нервно рассмеялся. Два часа назад мне не нравилось, что существуют точные данные, кому жить, а кому умереть, размеченные по всем заветам Аль-Хорезми. Теперь никаких данных нет, и я о них мечтал. Никогда не хотел опираться на слепую надежду. Не хочу и теперь. Значит, буду действовать без опоры. Палец на кнопку лифта – и кабина понесла меня вниз, к паркингу. Там должна была дежурить охрана. Мое появление в офисе уже известно, и оно могло вызвать вопросы даже безо всякого повышенного внимания к моей бедной персоне. Двери лифта открылись, и я почувствовал запах черники. Револьвер я выхватил быстрее, чем на меня уставился Сашка Агеев. – Э-э… – только и начал он, таращась в неподдельном изумлении. Я двинул ему кулаком в живот, нацелился дулом «эриши» в лицо. Не важно, являлся сейчас Сашка мне другом или врагом. Подобных понятий уже не осталось. Но вывести его из-под обвинений в сотрудничестве со мной я был просто обязан, равно как и донести до него свои мысли как можно быстрее. Агеев должен был мне еще пригодиться. Примерно через пятьдесят секунд. – Молчи и топай, – сказал я, не узнавая своего голоса. – Башку прострелю. – Воробьев, что ты делаешь? – забормотал Сашка. – Остановись, давай поговорим. Я толкал его впереди себя. Если почувствую новый запах черники, то его разбавит аромат пороха «эриши». И все вопросы уже потом. Агеев не низший и не должен сильно пострадать от серебряной пули. Но авторитет и отношения – слишком уязвимые материи. Саша знал, что я их уже непоправимо нарушил. Добить их будет милосердием. С обратной стороны парковки послышался знакомый кашель. Джепп вышел из-за угла, сморкаясь в платок. Увидел меня и застыл. Следом за ним выбежал Шпунт – юркий и проворный, сориентировавшийся быстрее своего неповоротливого напарника. Рука Шпунта метнулась к «ратнику». – Не надо! – крикнул Сашка. Не особо доверяя его призыву, я развернул его, заслоняясь как щитом. Надо бы название запатентовать. «Щит Агеева. Оберегает от травматических пуль под аромат бабушкиного варенья». – Не надо, – повторил Саша тише. – Воробьев, у тебя проблемы. – Я в курсе. – Не в курсе. Кортеж с Борисовым выехал пять минут назад. Ты их не догонишь. Даже если бы и догнал, то они под охраной Ночного Дозора. Мы просто обязаны не допустить тебя к ним. – И потому Ведающая должна умереть? – Да кто она тебе?! – заорал Агеев. – Случайная женщина, вот кто! Ты не понимаешь! Проживи лет пятьдесят и увидишь, как мозги прочистятся! Твоя баба попала под чужие терки, но тебе зачем за это подыхать?! Джепп озадаченно взглянул на Шпунта. Они точно не жили лет пятьдесят. И все же они были солдатами и дозорными. Они выполнят приказ. Просто Саша упорно не хотел его отдавать. – Корсар жив? – спросил я, глядя на ряд машин в поисках конкретной. – Жив, отрапортовался… Серега, одумайся. Если нападешь на Борисова, то против тебя выступят все! Светлые, Темные, Инквизиция! – Ты забыл караваны контрабандистов! – Я пнул Сашку прямо на капот «Бентли». – Шпунт, Джепп. Живо в лифт, и не выходите из кабины. С этими словами я выстрелил в потолок, выбивая каменную крошку. Джепп с угрюмой досадой бросил платок, Шпунт вернул «ратник» в кобуру. Они ушли к лифту и скрылись за колонной. Не проверяя, выполнили ли они мое поручение, я нацелился револьвером Агееву в голову, поднимая вторую руку в мерцающем «тройном лезвии». – Разблокируй «Бентайгу», – приказал я. – Нет, – покачал головой Саша. – Нет, не стану. Синий элитный джип за его спиной навевал ассоциации с мягким дрожанием «радужной сферы» и с разбитой волшебницей, падающей внутри нее. Я спустил курок. Пуля попала Саше в голень, дробя ее на части. В отчаянном крике боли Агеев рухнул на здоровую ногу, хватаясь за больную. Потрясение в его лице сменилось гримасой обиды и отчаяния – эмоций, которых он всегда боялся больше, чем боли. – Открой доступ, – повторил я. Саша хлопнул рукой по капоту «Бентайги». Я сделал то же самое и почувствовал жжение в ладони. Теперь у топовой машины Дневного Дозора появился новый пользователь. Оттащив Сашку в сторону, я оставил его страдать, сидя спиной к колонне. – Зачем? – простонал он, пытаясь сложить пальцы в «Авиценну». – Что тебя так изменило? Я открыл дверь «Бентли», повернулся и сказал: – Моя жена. Показалось, что на мгновение Агеев даже забыл про боль. Я уселся в комфортное кресло кроссовера, утирая лицо нагревшимся дулом, глядя, как по стволу револьвера расползаются багровые пятна, не впитывающиеся в сталь. Запустил двигатель, вырулил к выходу и на скорости снес двери штаба. Прежде чем за спиной завыла сирена, я уже ворвался в ночную Москву.