Невезучая левая.

Еще до поступления в школу все заботы по хозяйству между матерью и мной были довольно четко поделены. Позднее, когда я стал школьником, а затем студентом, произошло кое-какое перераспределение дел. Так, например, кроме хлеба, сахара, масла, мне уже поручалось купить шинкованную квашеную капусту, клюквенное повидло, сельдь иваси и мясной фарш для котлет.

Среди моих обязанностей была чистка всей обуви, мытье полов в местах общего пользования и натирка их в комнатах, штопка носок, чулок и глаженье белья. Белье мама стирала сама, но гладить терпеть не могла. Наволочки, полотенца и другая мелочь — это еще куда ни шло. Но простыни и пододеяльники! Хорошо обрызгать и завернуть такую махину, чтобы она стала волглой, — целая проблема. Труднее же всего было с мамиными вещами. Тонкий шелк и фильдеперс требовали особой обработки. Перегретый утюг мог прилипнуть, и — желтое пятно! Недогретый — вообще ничего не мог. Рассчитать его температуру на керосинке (электрические утюги появились много позже) удавалось лишь по степени шипения, если быстро провести по его основанию послюнявленными пальцами. Именно с этого времени начались несчастья с моей левой рукой. Пробуя утюг, я получал ожоги. И не раз.

Штопка носок — дело несложное. Правда, у меня они буквально горели на ногах, и к концу недели их накапливалась целая корзинка. А мамины чулки!.. Дырочки на них были небольшие — «начинающиеся», по моей классификации. Но тоненькие нитки часто путались и ложились столь маленькими стежками, что возился я с ними немало. Во время работы, естественно, доставалось пальцам левой руки. Когда, ради скорейшего выполнения нормы, я торопился, то колол себя беспощадно, хотя испробовал все варианты «безопасности», включая деревянную ложку и специальный грибок.

Однако больше всего мне доставалось во время мытья пола на кухне. Доски от старости рассохлись и покоробились. Горячая вода и скребок были лишь сладостной прелюдией. Босиком, жесткой щеткой приходилось пройти по полу два или три раза. Приемку чистоты производили соседи, и так как качество их работы проверяла в конце следующей недели мама, то мне необходимо было поддерживать семейный престиж. Занозы, которые периодически, но неминуемо мне удавалось поймать, непременно попадали в левую руку. Вот здесь уже не было логики: ведь правая рука в этих случаях гораздо активнее. Налицо явная невезучесть…

Первые классы школы связаны у большинства ребят с увлечением фотографией. Зарядка кассет пластинками, шероховатыми с одной стороны и гладкими с другой. Испытание терпения родственников и друзей. Настоящее чудо, когда на белой поверхности, как будто из глубины, появляются очертания лица, но наоборот, на негритянский лад… Коричневато-золотистые отпечатки, полученные на дневной бумаге путем выдержки на свету. Потом всей этой экзотики уже не хватает. Тогда начинаются съемки при вечернем свете. Точнее, при вспышке магния. На металлическую тарелку насыпается небольшая горка серебристого порошка. В комнате приглушается свет, открывается объектив, и сразу же к горке с магнием подносится сложенная под углом в девяносто градусов, чтобы не перегибалась, длинная бумажка. Раздается шипящий взрыв. Нужно обладать привычкой либо силой воли, чтобы в эту секунду не зажмуриться или не сделать гримасы.

Однажды мне пришла в голову мысль произвести грандиозный эксперимент. Ребятам во дворе я пообещал невиданное зрелище, если они будут смотреть в наше окно. Мы жили на четвертом этаже. Открыв одну из рам настежь, я поставил на карниз блюдце, в которое насыпал две широкогорлые пирамидки магния. Не помню, сколько разовых доз это составляло, но вспышка была такой громадной, что серебристые потеки еще долгое время держались и на стекле, и на подоконнике, и на рамах. Кожа руки, которой я поджигал магний, свисала белыми лохмотьями. Они тоже были серебристого цвета. Боли я сразу не почувствовал. Появилась она позднее. Ребята получили полное удовольствие. Они уверяли, что дом слегка покачнулся, а я так быстро исчез, что они даже поспорили, сгорел ли я целиком или что-нибудь от меня осталось…

В жизни каждой семьи наступает момент, когда всерьез начинает обсуждаться вопрос о приглашении в дом собаки. Не приобретении, а именно о приглашении. Поймут меня лишь те, кто имел собаку, любил ее и по разным причинам был вынужден с ней расстаться.

Возможно, поначалу щенка получают в подарок или покупают совершенно «случайно», по «баснословной» цене. Но после того, как пройдены бурные месяцы первичного, а порой и полного курса обучения порядку, обрезания лишнего (ушей, хвоста или специальной стрижки) и в доме воцаряется преданный друг, жизнь приобретает новую и неожиданную окраску. Ты понимаешь, что в твое бытие и сознание вошло существо, ни с чем не сравнимое. Отзывчивое, внимательное, ласковое, готовое, даже если не позволяют его скромные размеры, защищать тебя, внимательно выслушивающее твои жалобы и огорчения. Оно никогда холодным тоном не скажет: «Опять у тебя неприятности? Надоело! Сам виноват…» Нет! Оно посмотрит сочувственным взглядом и даже в унисон поскулит вместе с тобой. Оно не станет возражать: «Зачем ты позвал Петрова? Такой болтун. От него голова болит. Он хорош в очень небольших дозах». И не станет тебя воспитывать: «Опять рубашка на вешалке! Неужели трудно ее сложить и убрать в шкаф?» Нет! Оно выслушает все, что ты думаешь о своей работе, о своих товарищах, о жене и детях, и в нужный момент глубоко вздохнет. Оно понимает тебя лучше кого-либо. Оно могло бы тебе рассказать и о своих огорчениях и заботах — у кого их нет? — но оно обладает высшим тактом — умением слушать…

Так вот, в наш дом осенью вошел пес. Непосредственным поводом была кража. Ночью вырезали замок и из шкафа, который был в коридоре, забрали белье и одежду. Брать у нас особенно было нечего. Но маму обидел сам факт воровства. Так появился у нас новый замок и щенок. В очень короткий отрезок времени из полуслепого косолапого несмышленыша он превратился в стройного черно-коричневого добермана-пинчера. Назвали его Пик. Он был беспокойный и нервный. При шуме на лестнице вскакивал, и сильные мышцы его напрягались. Выражение его морды, или, как я говорил тогда, лица, постоянно менялось. То он улыбался — тогда пасть его растягивалась, а углы черных губ приподнимались. То он сердился — тогда глаза его становились узкими, а передние зубы и десны обнажались и раздавалось едва слышное рычание.

Летом мы должны были отдыхать на юге. На семейном совете было решено, что Пика мы возьмем с собой. От вокзала до Гурзуфа — несколько часов езды. Небольшой автобус на 30–40 человек сверху был накрыт брезентовым тентом. Путешествие наше омрачилось событием, которое я запомнил на всю жизнь. Стемнело, и фары быстро мчащейся машины выхватывали из мрака кусты, каменные столбы, ажурные мостики через овраги и речки. Мы с мамой и Пиком, который лежал у нас в ногах, сидели впереди и обменивались впечатлениями. Вдруг на дороге появилось нечто необычное. Через мгновение я увидел, что это были две собаки, прижавшиеся друг к другу в странной позе — мордами в разные стороны. Они повернулись и смотрели на слепящие фары. А еще через мгновение шофер крутанул руль прямо на них, раздался страшный вой, одновременно мы почувствовали толчок. Машина ударилась о животных и переехала их. Шофер громко захохотал: «Нэ стой на дороге! Авария будэт…».

Мне было лет девять, но я хорошо помню, что с этого момента до самой остановки меня трясло как в лихорадке. Когда мы вытащили наш чемодан и корзину, произошла сцена, которая неразрывно связалась в памяти с предыдущей. С нами в машине ехал пожилой высокий мужчина в белой соломенной шляпе и пенсне. Через руку у него была переброшена палка с загнутой ручкой. Мама молча взяла эту палку, перевернула ее и, ухватившись за конец с толстым резиновым набалдашником, подошла к шоферу и несколько раз сильно ударила его вначале по голове, а потом по рукам, которыми он защищал лицо и голову. Она негромко и, казалось, спокойно говорила: «Мерзавец! Мерзавец! Мерзавец!» Люди кругом смотрели так, как будто их это не касалось. Пик вырвал у меня поводок и бросился на шофера. Его с трудом удалось оттащить. Так печально начался наш южный отдых.

Затем были долгие дни блаженства. Мы вместе купались в море. Пик заплывал с мамой далеко и укоризненно смотрел на меня, будто говоря: «Смотри, как просто плавать. Тебе пора уже научиться». Он ходил с нами на виноградник покупать виноград. К восторгу хозяина, Пик подходил к «своему» кусту и, оскаливая зубы, аккуратно откусывал по одной ягодке. Тщательно ее прожевывал, облизывался и откусывал следующую.

В Москве по возвращении Пик повел себя нехорошо. Он несколько раз нападал на прохожих, которые его не трогали. Однажды вечером он забрался ко мне на постель, что обычно ему не разрешалось. Вначале мы с ним разговаривали, а потом я пытался его прогнать. Он зарычал, чему я не придал значения, потом еще раз. И вдруг очень сильно и больно схватил меня за руку. Побежав в ванную, чтобы смыть кровь, я увидел, что большой кусок «мяса» свисает с ладони. Пришлось позвать маму, которая была в квартире напротив, на нашей же лестничной площадке. Мама затянула мне руку полотенцем, мы оделись и вышли на улицу. В те годы поликлиники обслуживали людей по месту работы. Нужно было добираться до Солянки. Вечером быстро можно было доехать только на извозчике. Но у ворот нашего дома стоял дорогой лихач. Конь у него был отлично вычищен, санки покрыты теплым меховым пологом. Извозчик гикнул и понесся вниз по Петровке. Когда мы сворачивали у площади Ногина, санки неожиданно опрокинулись, мы выпали в снег.

В поликлинике врач осмотрел мою руку, промыл ее перекисью водорода, смазал йодом. Щипало так сильно, что слезы начали капать прямо с носа. Помогавшая врачу медицинская сестра сказала, что сейчас мне сделают несколько уколов, заморозят рану, а потом наложат швы. Я уже большой и должен потерпеть. Мама моя очень устала, плохо себя чувствует и может услышать — дверь тонкая. Процедура была неприятная. Было очень больно. Все я чувствовал. Когда мне, наконец, наложили повязку, я твердо решил, что, когда вырасту, стану кем угодно, только не хирургом…

Прошло немного времени, и Пик покусал соседа по квартире. После этого он исчез из нашего дома. Мама сказала, что его отдали пограничникам, — там нужны служебные собаки. Возможно, что это было правдой. Рука моя еще долго болела. Нет нужды говорить, что это была левая рука.

Можно было бы рассказать много подобных историй. Как во время прополки клубники или сбора малины на даче у своей тетушки в Токсове, где мы десять лет подряд жили летом, я неизменно повреждал левую руку. Или как в однодневном доме отдыха «Нагорное», куда отец иногда брал меня по субботам, мы играли в бильярд, я взял рассохшийся кий, у которого впереди торчала узкая, тонкая щепа, и, не заметив ее, с размаху вогнал себе в руку, в левую… Или как во время первых и безуспешных попыток приобщиться к клану рыболовов я нанизался рукой на крючок, что отнюдь не способствовало энтузиазму в отношении этого вида спорта. Или как во время занятий в юношеской секции бокса на стадионе Юных пионеров неизменно доставалось моей левой руке. Впрочем, в конечном итоге сломали мне нос. Как ни странно, именно эта история имела продолжение…

На фронте бывало, что госпиталь сворачивали, подготавливая его к очередной передислокации, но приказ почему-то задерживался. А впереди, сравнительно недалеко, километров за 80 — 100, в медсанбате шла напряженная работа. У нас была договоренность с начсанармом, что в таких случаях два-три хирурга могут поехать, чтобы помочь товарищам. Так было и в этот раз. Прибыли мы к нашим коллегам в середине дня. ХППГ разместился в палатках, в тени густых деревьев. Перекусив, мы вымылись к операции и сменили врачей, не спавших несколько суток. Поток раненых уже кончался, работы оставалось на 5–6 часов. Обрабатывая обширную рану бедра, я неловко зацепился за острый костный обломок и не только разорвал резиновую перчатку, но и сильно поцарапал руку. Сестра аккуратно замазала царапину коллодием, надела целую перчатку, и операция продолжалась. Поздно вечером, когда мы всей бригадой пошли ужинать, ко мне обратились сочувствующие взгляды.

— Что случилось?

— Плохо дело. Неприятная история. Придется лечиться. Долгая процедура. И уколы болезненные.

— Зачем лечиться? Я совершенно здоров.

— Сейчас здоров. Неизвестно, что будет дальше.

— Ничего не понимаю.

— Ты поранил руку во время операции.

— Ну, и что же?

— А раненого видел?

— Видел.

«Неужели гангрена или столбняк? — промелькнуло в голове. — Но может ли быть так быстро?».

— На лицо обратил внимание?

— Лицо как лицо.

— У него ведь нос провалился. Ты рискуешь заболеть. Соображаешь?

Только теперь я понял значение таинственных знаков, которые подавала мне операционная сестра.

— Этого я не боюсь.

— Почему?

— Посмотрите на мой нос.

— Ничего особенного, — сказала доктор местного госпиталя, — чуть картошкой и слегка кривоват.

— Правильно. Просто у меня слабее, а у него сильнее. Ясно?

Доктор, нелестно отозвавшаяся о моем носе, слегка смутилась.

— Вы уже лечились? — спросила она.

— В том же учреждении.

Теперь недоумение появилось на лицах моих коллег.

— Он мастер спорта, боксер. А я — недоучка…

Царапина почему-то долго не заживала. Была она, конечно, на левой руке.

Опять ей досталось совсем недавно. Последние годы я усиленно насаждал в клинике применение электрохирургического ножа. Коагуляция позволяет снизить кровопотерю во время операции вдвое, а то и больше. Вместо лигатур, которые при перевязке кровоточащих сосудов вызывают в организме за редким исключением ту или иную степень местной или общей реакции, остается коагулят — комочек черного, сожженного вещества ткани больного, уголь. Собственные ткани, даже сожженные, вызывают значительно меньшую реакцию.

Время от времени любому хирургу приходится сталкиваться с непереносимостью данным больным ниток определенного качества. Один из наших пациентов долгие годы «выталкивал» из себя капроновые нити, которые организм не желал принимать. Еще более грозные последствия мы наблюдали при использовании кетгута — рассасывающихся нитей из животных тканей. Поэтому применяем мы их только в случае, когда другие нити нежелательны, — в урологии.

Электрокоагуляция обладает еще одним ценным качеством. Чем обширнее и травматичнее операция, тем чаще явления послеоперационного шока, когда на проснувшегося человека обрушивается жестокая боль. Ткани же, рассеченные электрокаутером, слегка обезболиваются. Возможно, что термическое разъединение тканей способствует специфическому влиянию на окончания чувствительных нервов.

Мне довелось присутствовать на операции, которую великолепно проводил один из крупнейших хирургов мира — Пьетро Вальдони. Должен сказать, что его работоспособность и технические возможности, хотя ему было за семьдесят лет, вызывали зависть. Утром, начиная с 7 часов, он делал пять операций в частной клинике, а затем еще несколько — в университетской. Он переходил от стола к столу, чтобы завершить решающий этап операции. Вначале меня удивляло одно обстоятельство. Органы больного — грудную или брюшную полость — обычно вскрывали его помощники, но рану зашивал он сам. Позднее, анализируя ряд осложнений, я понял, что реже они возникают от погрешностей при выполнении оперативного доступа, но гораздо чаще — от ошибок и упущений при зашивании раны. Поэтому Вальдони, как крупный хирург, фиксировал свое внимание на этих основных этапах.

Однажды он начал операцию по поводу предполагаемого рака легкого. Убедившись, что опухоль образовала плотный конгломерат, который трудно обойти, Вальдони уже готов был признать случай безнадежным. Его помощник настоял на пункции. Воткнув толстую иглу в «опухоль», он получил громадное количество прозрачной жидкости. Эхинококк! Диагностическая ошибка! Вальдони начал удалять нижнюю долю легкого, когда заметил, что эхинококковое поражение распространяется под диафрагму на печень. Не зашивая грудной клетки, он электроножом вскрыл живот и убедился, что правая доля печени почти целиком поражена паразитом. Быстро и уверенно удалил пузыри из печени, вывел через отдельный разрез тампоны, зашил диафрагму и грудную клетку. Когда вечером, после доклада, который я делал в этой клинике, мы зашли к больному, то самочувствие его было на удивление благоприятным. Таким же оно оставалось и в последующие дни. Помощники Вальдони связывали это с применением электроножа.

…Молодые наши хирурги испытывали затруднения, сходные с теми, которые возникают у начинающих автомобилистов. Включение электроножа производится ножной педалью, а затем диатермической иглой касаются маленького пинцета, которым оператор зажимает кровоточащий сосуд. Поначалу координация движений «нога — рука», как правило, страдает. Муки обучения, естественно, принимает обучающий. Напряженность операции и стремление выполнить это в общем-то несложное движение возможно четче и быстрее имело своим следствием небольшую «неприятность». Ассистент держал иглу острием, направленным к ране, а точнее, в сторону хирурга, и при необходимости нажать педаль и приложить иглу к инструменту энергично втыкал ее… мне в руку. В левую. Неглубоко, но больно. Так было не один раз. Тем не менее постепенно электрокоагуляция входила в наш быт.

Наверное, следовало бы признать, что повод для описания разных событий выбран не самый удачный. И, если покопаться в памяти, то, вероятно, не меньше историй можно было бы припомнить и в связи с правой рукой. Факты при желании группируются определенным образом и тогда приобретают неожиданно фатальный характер. Но все мы с детства воспитаны в столь антимистическом духе, что отказываемся верить в совпадения и необычайные явления даже тогда, когда в общем-то стоило бы и призадуматься…