Хирург.

Детская хирургия — не просто общая хирургия с поправкой на ребячий возраст. Это качественно иная ступень в развитии медицинской науки и практики. Так же, как нельзя считать, например, что детская литература отличается от взрослой лишь крупным шрифтом и обилием рисунков. Сравнение, конечно, очень приблизительное, но все же закономерное.

Оперируя взрослого, хирург стремится восстановить определенный порядок, равновесие в организме, существовавшее до болезни. Иное дело маленький пациент. Организм ребенка еще не созрел, не сформировался, он развивается, причем не всегда равномерно. Тут нельзя просто исправлять и восстанавливать то, что было. Оперированному органу предстоит еще расти, «доспевать», менять свою форму. Накладывая швы на легкие, пищевод, печень, хирург должен видеть не только крошечные лоскутки живой ткани, трепещущие под его рукой, но и то, во что они превратятся через 15–20 лет. Не подумаешь об этом, сделаешь шов на миллиметр длиннее или отведешь чуть в сторону — и он, даже самый аккуратный, технически безупречный, в дальнейшем может грубым рубцом стянуть нежный орган, помешать ему нормально развиваться.

Основной закон для врача, оперирующего ребенка, — действуй, как хирург, а мысли, как педиатр. Детская хирургия возникла как прочный сплав старших наук, общее их дитя.

Писать об операциях врачу более чем сложно. Он должен обладать определенными способностями, чтобы обнажиться перед читателем и передать свои переживания, чувства, взаимоотношения с коллегами и больными. Не знаю, нужно ли это, ибо одна из сильнейших сторон нашей специальности заключена именно в некоторой дистанции между нами, врачами, и пациентами. Они при всем своем желании никогда не будут в состоянии правильно понять и верно оценить саму суть мужества и ответственности хирурга. Мне не дано винить тех, кто стремится проникнуть в наши профессиональные тайны и психологическую атмосферу хирургии. Тем более, что журналисты и многие читатели проявляют большой интерес к подобным произведениям. Вместе с тем я понимаю, что в нескончаемом потоке книг, наводняющих мир, литература такого рода должна найти свое определенное место. Речь идет лишь о тех границах, которых каждый автор находит нужным придерживаться.

Мне хочется, чтобы у читателя никогда не возникало представления о хирургах, как о людях, однородных в своем отношении к профессии в целом и к каждому больному в отдельности. И дело здесь отнюдь не только в том, что все мы разные…

На протяжении своей жизни хирургу (здесь я, правда, повторяюсь) приходится переходить определенную черту, и не единожды. Первый раз, когда он впервые самостоятельно выполняет операцию. То есть когда он проводит ее без помощи или присутствия старшего помощника и понимает всю меру моральной ответственности. Проходит немного времени, и возникает необходимость произвести операцию, которую он никогда не видел, а знает лишь из специальной литературы. Это также определенный рубеж, требующий подготовки, планирования, обдумывания возможных вариантов, осложнений и многого другого. Потом наступает момент, когда предстоит начать операции, которые ни в этом учреждении, ни в городе, ни в стране еще не делались. Успех зависит от целого коллектива. Операция опасна для жизни пациента, но если от нее отказаться, то ни хирург, ни его коллеги не сумеют помочь в неотложных ситуациях. Другими словами, в тех случаях, когда без операции гибель больного неизбежна…

И, наконец, хирург накапливает столь большой опыт, что у него возникает идея изменить известную операцию или даже предложить принципиально новый способ, который даст лучший результат, чем описанные ранее.

Вероятнее всего, не все хирурги по долгу службы, опыта или мастерства переживают все эти стадии. Более того, здесь напрашивается аналогия с искусством. Среди художников или скульпторов есть счастливые люди, которые «находят себя». Они успешно и порой очень талантливо разрабатывают один из найденных ими приемов, доводят его до совершенства. Затем, после упорного труда, поражают современников, а иногда и потомков предельно отточенной индивидуальной манерой творчества.

Существует и другая категория — беспокойные искатели. Как только ими открыт какой-то «секрет», оригинальный подход к композиции или цветосочетанию, так в тот же момент эта, зачастую необычайная, находка перестает их интересовать. После нескольких вариантов или повторений, позабавившись новеньким, они пускаются в путь дальше. Потом кто-то, сознательно или бессознательно заимствовав новаторскую сущность этого поистине бесценного начинания, дает ему жизнь в результате целеустремленной, титанической работы. Именно ему суждены лавры победителя. И в этом нет ничего несправедливого, ибо еще древние говорили: «Мысль тому принадлежит, кто лучше высказать ее сумел»…

Дотошные наши молодые врачи нередко задают вопрос, на который ответить всегда трудно: «Каким образом придумывают новое?» Обычно в этих случаях я отшучиваюсь или отвечаю что-то вроде: «Лечат больных, думают, думают, вот и все». Сказанное — правда, но она ни о чем не говорит. Попробую привести один пример.

Вскоре после того, как я начал работать в детской больнице имени Филатова, это было в 1948 году, меня назначили дежурить старшим хирургом. Произошло это из-за нехватки в летнее время специалистов, а у меня был за плечами опыт работы на фронте. Детскую хирургию я знал еще недостаточно, а дежурство вынуждает принимать самостоятельные решения. В сомнительном случае можно позвонить домой опытному хирургу. Но звонишь тогда, когда сомневаешься. А если не сомневаешься? Вот здесь-то и совершаются ошибки.

Привезли мальчика в возрасте девяти дней. У него была воспалена кожа спины. Флегмона распространилась на значительной площади. Сделал я то, что делают у взрослых и никогда не делают у новорожденных. Широким разрезом рассек больную кожу, отслоил ее от подлежащих тканей и заложил туда марлю, пропитанную раствором, который должен отсасывать в себя тканевую жидкость. Дело в том, что у новорожденных кожа снабжается кровеносными сосудами таким образом, что, кроме длинных поперечных ветвей, большую роль играют короткие стволики. Отслойка кожи сопровождается повреждением этих веточек, что влечет за собой гибель лоскута. Поэтому у детей вместо широкого разреза применяют маленькие насечки в шахматном порядке. Они обеспечивают отток жидкости, напряжение в тканях уменьшается, и кожу нередко удается спасти.

В данном случае, к сожалению, вся отслоенная кожа через несколько дней вывалилась, обнажив спину ребенка. Не буду рассказывать о том времени и труде, который пришлось затратить, чтобы вытащить мальчика из тяжелого септического состояния. Кончилось все благополучно. Но я никогда потом не забывал об этом своем промахе.

В Русаковской больнице в 1960 году был организован Центр хирургии новорожденных. Вскоре оказалось, что наиболее частыми-нашими пациентами стали дети с гнойно-септическими заболеваниями. В том числе с флегмоной. Чтобы снизить смертность, было решено поручить разработку этой научной темы одному из наших врачей. Доктор для этого глубоко изучает отечественную и зарубежную литературу. Каждый больной особенно тщательно исследуется (вот почему отдельные пациенты не любят госпитализироваться в научно-исследовательские учреждения: «Там меня по анализам затаскают!»). За ним устанавливается пристальное наблюдение, применяются новые методы терапии, ибо задача каждой клинической научной работы в первую очередь состоит в том, чтобы добиться улучшения результатов лечения. Но это легко сказать или написать. А сделать более чем трудно.

Придирчиво прислушиваясь к докладам дежурных врачей по поводу флегмоны новорожденных, я услышал то, что слышал давно, но на что не обращал, очевидно, достаточного внимания: «На протяжении суток состояние ребенка, несмотря на проводимое лечение и сделанные вчера разрезы, ухудшилось. Процесс распространился дальше. Разрезы пришлось повторить»…

Раньше, когда мы производили разрезы, то обычно ориентировались на пораженную зону, которая от здоровой отличалась более интенсивной окраской и отечностью. «Не может же процесс так быстро ползти? Вероятно, он скрыт под светлой кожей, располагающейся по границе с кожей пораженной, и за короткий срок проявляется в виде выраженного покраснения, — подумалось мне. — Тогда логично провести два мероприятия». В них не было ничего опасного для ребенка, но был принципиально новый подход. Нужно делать разрезы не только на пораженной коже, но и на коже, которая кажется здоровой. Наподобие того, как тушат лесной пожар, окапывая горящий участок земляным валом. И, кроме того, первую перевязку сделать не позднее, чем через 6–8 часов после разрезов, на случай, если их будет недостаточно и воспалительный процесс «перекатится» через расширенную зону. Другими словами, маленькие разрезы были призваны сыграть роль не только лечебную, но и предупредительную. Конечно, были опасения — ведь кожа на вид здоровая. Не спровоцирует ли это ускорение процесса? Как ребенок отреагирует на повторные перевязки? Ведь они — сами по себе дополнительная травма. Да и персонал перегружен: у сестер и врачей дежурства нелегкие. Им придется отрываться от других, тоже тяжелых больных…

Мы посоветовались с товарищами и решили все-таки попробовать эту методику у ближайшей группы больных. Понятно, что, кроме этих разрезов и перевязок, применялись все доступные нам достижения в борьбе с гнойно-воспалительными заболеваниями. В итоге работы удалось, как было сказано в одном из выводов диссертации, снизить летальность при флегмоне новорожденных с 16,1 до 6,4 процента. Или в 2,5 раза.

А за каждым процентом стоят маленькие дети.

Среди разного вида травм повреждение сухожилий у детей — одна из наиболее неблагоприятных по своим отдаленным результатам. Не помню точно даты, но что-то в конце 1947 года мне пришлось помогать очень хорошему нашему хирургу. Девочка рукой разбила оконное стекло и порезала ладонные поверхности пальцев. Она довольно быстро была доставлена в Филатовскую больницу, и ее немедленно оперировали. Вмешательство было проведено технически прекрасно. Так случилось, что через три года эта девочка попала ко мне на прием. Один палец был согнут и не сгибался. В это время я защитил диссертацию, и у меня освободились время и голова. Обратившись к профессору Сергею Дмитриевичу Терновскому, у которого тогда работал, я попросил разрешения посмотреть литературу, а заодно вызвать всех ребят, которые побывали у нас в больнице по поводу ранения сухожилий. Через несколько месяцев выявилась довольно грустная картина: в значительном числе случаев отдаленный результат лечения — неблагоприятен. Правда, швы накладывались, как это было общепринято, так, чтобы надежно сблизить между собой рассеченные отрезки сухожилия. В это время уже обрел права гражданства новый метод хирурга Беннеля. Смысл его заключался в том, что он отказался от попыток прочного шва. Наоборот, он применял самые нежные швы, но с очень хорошим и полным сопоставлением отрезков. Вместо того чтобы рано начинать движения в пальцах, он фиксировал центральный отрезок пересеченного сухожилия тонким проволочным швом, таким образом предохраняя основной нежный шов от разрыва, если пациент непроизвольно резко согнет палец. Идея оказалась отличной, Автору удалось добиться у взрослых пациентов превосходных результатов даже в тяжелых случаях.

Но как быть с детьми? Не говоря уже о том, что у нас такой проволоки просто не было, она не могла найти применения у ребят потому, что сухожилия у них тонкие и сложный проволочный шов наложить на них весьма затруднительно. У меня возникла мысль: а если через сухожилие в поперечном направлении провести прочный фиксирующий шов и закрепить его, ну, допустим, на обычных пуговицах? С этой идеей я пришел к С. Д. Терновскому. Ему она понравилась. «Но где ты будешь брать пуговицы? Спарывать с рубашек у дежурных хирургов или пожертвуешь собственными?» — спросил он меня.

Мы довольно долго ждали пациента, ибо нужна была самая плохая травма на ладонной поверхности пальцев. Такой мальчик с ранами сразу на двух пальцах через некоторое время появился, и операцию я произвел ему по своему варианту. Последствия были на редкость удачными. Тему эту поручили нашему молодому врачу А. Г. Пугачеву, который досконально отработал новый метод в эксперименте, а затем у большой группы больных и защитил кандидатскую диссертацию.

ЕДИНСТВЕННАЯ ОПЕРАЦИЯ.

Произошло это за пять лет до начала моей работы в детской хирургии. В сентябре 1942 года во II Таганскую больницу в Москве обратилась миловидная женщина, которая показалась тогда немолодой. Но так как мне было двадцать два года, то я теперь понимаю, что ей было не больше тридцати. Она была полной, но особенно это стало заметным, когда она разделась. Плечи и грудь правильной формы. Бедра и таз почти нормального объема. Но живот! Представьте себе массивный шар этак с полметра в диаметре с намеком на складку посредине. Выглядел он далеко не эстетично.

— Доктор, — сказала она, — прошу вас помочь мне. Уберите живот. Он мне мешает, особенно в последнее время.

Меня удивило, каким образом эта женщина умудряется быть полной в разгар войны, когда даже лица с патологическим ожирением худели. Я обещал ей подумать и просил зайти через неделю. Мне хотелось посмотреть, насколько эта операций сложная и смогу ли я ее выполнить в наших условиях. В атласе по пластической хирургии, с которым мне удалось познакомиться, все выглядело более чем просто. Двумя дугообразными разрезами в нижнем отделе живота иссекается, как большой ломоть из арбуза, кожа вместе с прилежащей подкожно-жировой клетчаткой. Затем вскрывается брюшная полость и аккуратно удаляется большая часть сальника, который в этих случаях достигает невероятных размеров и весит несколько килограммов. Нужны лишь терпение и время.

Жанну М., так звали мою пациентку, положили в палату рядом с девочкой лет десяти, которая была ранена в руку осколком зенитного снаряда. Здесь произошел разговор, в связи с которым мне вспомнилась эта история.

— Тетя Жанна, — спросила девочка, — а правда, что толстые люди добрые?

— Правда.

— А худые — злые?

— Бывает. Не обязательно.

— Обязательно! Я живу со своей теткой. Она худая-худая. И злющая-презлющая… Вам будут операцию делать, чтобы похудеть?

— Да.

— А нельзя попросить доктора: пусть сделает операцию, чтобы тетка потолстела?

— Нельзя. Он такие операции не делает.

Девочка помолчала. А потом, вздохнув, сказала:

— Молодой он еще. Не умеет. Научится когда-нибудь…

Вера в медицину у этой девочки была безгранична. А о разговоре этом я узнал много лег спустя от этой самой девочки, ставшей уже врачом и матерью двух милых ребятишек.

…Операцию я делал под местной анестезией. Для этого длинными иглами пришлось произвести более 50 уколов и затратить около литра новокаина. Начало было спокойным. Я методично перевязывал мелкие и более крупные кровеносные сосуды. Время шло, и когда я начал вскрывать брюшную полость, то выяснилось, что анестезия кончается. Больная стала жаловаться на боль. Мне пришлось повторить все сначала. Удаление сальника через разрез в нижнем отделе живота оказалось гораздо более сложной процедурой, чем мне думалось. Прошло еще около часа. Женщина потихоньку стонала. От бесчисленных узлов, которые я завязывал, у меня начало рябить в глазах. Зашивал мучительно долго. Работали мы вдвоем с операционной сестрой, но от этого процесс сократился не намного. Когда пришлось зашивать кожу, больная заявила решительный протест:

— Я все чувствую. Извольте хорошенько заморозить, иначе я сейчас уйду из операционной…

Устал я страшно. Рядом со мной на табуретке в тазу лежала громадная многокилограммовая масса светло-желтого жира. А когда я наклонялся влево, то из-за простыни на меня смотрела потная и сердитая молодая женщина, которая мне смертельно надоела своим ворчанием, недовольством и хныканьем. Прошло около трех часов. У меня пересохло в горле. Очень хотелось есть. И когда я кончил, то первое, что услышал, был голос пациентки:

— Когда я смогу посмотреться в зеркало? У меня уменьшился живот?

Почему-то послеоперационный период протекал очень гладко. Рана зажила отлично, а фигура моей больной стала заметно изящнее.

Никакой морали здесь нет. Молодой хирург полон любознательности и даже любопытства и способен влезть еще и не в такую «жирную» историю. Однако после этого случая я дал себе зарок: по мере моих сил и возможностей думать не только о том, что предстоит, но и о том, представляет ли это первостепенную необходимость.

Вскоре после того, как мы начали заниматься легочной хирургией, ко мне обратился профессор Скуркович. Он просил меня познакомиться с литературой по вопросу, который его в то время очень заинтересовал. Острый лейкоз, или рак крови, как его называют, из-за безуспешности применения общепринятых методов, по его мнению, стоило попробовать лечить с помощью операции. В эксперименте наших зарубежных коллег на животных удаление зобной железы, располагающейся в грудной клетке впереди сердца, давало некоторые положительные изменения. Но поскольку воспроизведение заболевания у животных далеко не всегда сходно с тем, что происходит у человека, мы отказались от попытки работы в виварии.

Возник вопрос: имеем ли мы право говорить с родителями обреченных детей о возможности выполнения этой небезопасной операции с почти полным отсутствием надежды на успех? Мне пришлось очень много времени затратить на чтение литературы, готовиться к операции, которая, кстати говоря, сейчас уже довольно широко применяется при поражении зобной железы. Мне также пришлось поехать к нашему заведующему городским отделом здравоохранения, так как в соответствии с существующим положением каждое новое вмешательство должно быть санкционировано руководством. Операция была сама по себе не новой, но в данной ситуации она выполнялась впервые. Создалось положение, о котором с иронией пишут: «Хирургия — это терапия, доведенная до отчаяния». В то время завгорздравотделом был старый и опытный организатор здравоохранения Никифор Сергеевич Лапченко. Он посмотрел на меня из-под тяжело нависших век и медленно сказал: «Что же меня спрашивать? Вы оперируете — вы и отвечайте». Это было и разрешение, и предостережение.

Во избежание возможных случайностей, из-за которых нередко приходится отменять операцию (катар, инфекционное заболевание и пр.), было назначено сразу два ребенка. Интервал между операциями составлял несколько дней. Все мы очень тщательно готовились и старались, чтобы наши больные, насколько это возможно, были в наилучшем виде.

Операции прошли успешно. Послеоперационный период протекал гладко. В положенный срок дети были выписаны домой. И тогда началось ожидание. Как долго продлится ремиссия — улучшение состояния ребенка? Удастся ли в результате операции ее удлинить? Или возврата заболевания вообще не произойдет?.. Увы! Точно в положенный срок наступило ухудшение, и ничто уже не могло помочь нашим больным. Мы были мрачнее тучи.

Впоследствии я неоднократно возвращался мыслями К описанной истории. Не потому, что считаю для себя время, затраченное на эти операции, потерянным. Нет! Если ты встал на путь поиска, то должен примириться с тем, что тебе предстоит ошибаться. (Как быть, чтобы ошибки появлялись реже? Прежде всего предавать их гласности. Николай Иванович Пирогов опубликовал большую книгу, целиком посвященную его просчетам и неудачам. Трезво и честно оценивает он свои промахи, чтобы их не совершали другие. В старину говорили:

«Глупый повторяет одни и те же ошибки. Умный — делает новые». Человечество существует давно. Покопайтесь в истории, в том числе медицины, и вы убедитесь, что новые ошибки сделать трудно. Они уже сделаны вашими предшественниками. Поэтому лучше учиться на чужих ошибках, нежели на собственных. Но всегда ли так бывает?..) Однако быстрое развитие пограничных с хирургией и далеких от нее дисциплин неизбежно поставит нас, хирургов, перед задачей оперативных технических поисков в самых неожиданных направлениях. Известны муки тех, кто начал пересадку органов — сердца, почек, печени… Неизвестно, перед какими задачами мы встанем завтра. И если бы меня сегодня спросили: решились бы вы вновь на подобное вмешательство при аналогичном заболевании с минимальными шансами на успех? — я бы не колебался.

Сравнительно не так давно разговоры о вреде лекарств и излишнем увлечении ими воспринимались с раздражением. Потом расценивались как оригинальничание. Сегодня к ним относятся серьезно. Ничего нового в постановке этой проблемы нет. Периодически в медицинской литературе специалисты возвращаются к вопросам нерациональной фармакотерапии и к необходимости возродить народную медицину, вспоминают о забытых тибетских и прочих прописях, иглоукалывании и бог знает о чем. Возможно, я не стал бы возвращаться к этой теме, если бы не один любопытный разговор.

Недавно мне пришлось часть неиспользованного летом отпуска взять зимой. Среди отдыхающих был милейший человек, журналист по профессии и, если не ошибаюсь, инженер по образованию. Он серьезно и хронически болен. В то время ему было получше, и вместо санатория он приехал просто отдохнуть. Узнав, что я медик, он рассказал мне между прочим и о своих недугах. Как это иногда бывает, такой рассказ не профессионала-врача, а больного вдруг произвел на меня впечатление. И вот почему. Болея уже много лет, будучи человеком высококультурным, он довольно точно охарактеризовал стиль его лечения врачами. В связи с пороком сердца и последствиями, связанными с ним, он получал определенный комплекс лекарств. Другие медикаменты предписывались ему из-за изменений в печени, которые при этом наблюдаются. Когда же появились почечные симптомы, то дополнительно давались почечные медикаменты. Это не считая, естественно, противоаллергических, снотворных и других препаратов. Одним словом, как он сам сказал: «Полный джентльменский набор…».

И здесь я вспомнил одну недавнюю консультацию, которую мне пришлось проводить у тяжелобольного ребенка. В больнице ему было назначено довольно «массивное» лечение. Он перенес операцию с тяжелыми гнойными осложнениями, и вот теперь состояние его не только не улучшалось, но ухудшалось. Каждое назначение было строго обосновано. Но в этом, на первый взгляд, правильном подходе крылось несколько принципиальных ошибок, которые мы, врачи, иногда склонны допускать. Первая из них связана с предположением, что любое лекарство вызовет именно тот эффект, который от него ждут. Точнее, тот, который указан на коробочке или в сопроводительном тексте. На мой взгляд, эта предпосылка принципиально порочна. Приведу самые простые примеры. Возьмите обычные пищевые продукты — мед, чернику, кофе. Первый вызывает послабление, второй — запор, а третий — бодрит. Попробуйте дать их десяти людям на выбор, и окажется, что ожидаемый эффект будет у большинства. Допустим, у шести из десяти. У одного-двух эффекта никакого вообще не будет. А у двух-трех возникнет парадоксальная реакция — действие, обратное желаемому. Мне хорошо известны люди, которые после кофе, выпитого во второй половине дня, не могут вечером заснуть или проводят беспокойную ночь. Но другие после нескольких чашек кофе, выпитого на ночь, спят еще крепче, чем без него. Вот это и есть парадоксальная реакция. Мне не хотелось бы, чтобы в отношении всех без исключения лекарств был бы сделан вывод о разнородности их действия. Однако то, что на разных людей одно и то же лекарство может влиять неодинаково, — бесспорно.

Около пятнадцати лет назад, когда мы начинали заниматься запорами на почве порока развития толстой кишки (болезнью Гиршпрунга), у меня было много случаев, когда ребенок на одно слабительное не реагировал, а другое давало положительный результат. Иногда клизма из ромашки, раствора поваренной соли, масляная и прочие не приносили успеха, а мыльная помогала.

Но индивидуальная реакция на лекарства — это лишь одна сторона вопроса. Второе, не менее важное, соображение связано с тем, как будут себя вести данные средства при определенном заболевании. При пораженном сердце, а особенно почках или печени реакция может далеко не совпадать с желаемой. Мощные лаборатории организма — печень и почки — по-разному справятся с медикаментами. И, наконец, третье. Комбинация всех перечисленных назначений. Будет ли она полезна больному в конкретной ситуации или настолько нарушит естественные защитные механизмы и силы организма, что усилия самого организма войдут в конфликт с тем лечением, которое мы ему назначили?

Но вернемся к нашему больному ребенку. Оценивая всю картину его заболевания и тяжелое состояние, я пришел к заключению, что он попросту отравлен обилием разных и хороших лекарств. Мы прикинули, какие из них безусловно необходимы, и оставили их. А остальные отменили. Добавлю, что акция эта была сложной и опасной, ибо каждое назначение было предписано одним из консультантов — специалистов Б своей области (иммунолог, эндокринолог, инфекционист, педиатр и др.) и для отказа от них требовался общий консилиум, что в организационном отношении далеко не всегда возможно. Мы условились, что за ребенком будет вестись особо пристальное наблюдение. Впереди были суббота и воскресенье, которые явятся для него отдыхом от интенсивной терапии. Уже в воскресенье утром мальчик стал бодрее, температура снизилась, улучшились аппетит и настроение. В понедельник вопрос о возврате отмененных назначений уже не возникал. Вскоре ребенок поправился.

Решение подобного рода не было единичным. Мне не раз приходилось отменять множественные медикаментозные прописи, когда возникало сомнение в конечном результате их воздействия.

Журналист, о котором я упомянул вначале, высказал еще одну любопытную мысль.

— Вы должны понять психологию немедика. Он при виде нарядной этикетки на препарате, который к тому же очень дефицитен, уже испытывает доверие. На этикетке черным по белому (а иногда желтым по голубому) просто и ясно написано, что препарат содержит шесть таких-то инградиентов. В одном из них 0,12791 вещества. Ни на одну стотысячную меньше. И не больше. И принимать его следует при таких-то страданиях (только!). Или он (в данном случае — я) узнает, что тяжелобольному критику Н. помогла травка, которую с большим трудом удалось достать под Тулой. Настаивают ее ровно шесть дней. И… тому подобное.

Нам, темным в медицине людям, — продолжал журналист, — нужна вера: мы хотим, можем и должны верить в чудодейственные лекарства. Только тогда они будут нам помогать!

Попробуйте ему что-нибудь возразить. А кому из нас, серьезно говоря, не нужна вера?

Но как же все-таки быть? Что сделать для того, чтобы применение лекарств было разумным?

Вероятно, правильнее всего исходить из предпосылки, что всякое и любое лекарство — вредно, а порой и опасно для пациента. Поэтому прибегать к нему необходимо только тогда, когда исчерпаны методы безлекарственной терапии. Понятно, что в острых случаях, если организм не справляется с катастрофической ситуацией и важно заместить утраченные функции, приходится идти на введение заведомых ядов, антибиотиков или гормонов. Но при этом целый ряд естественных факторов терапии должен быть изучен и внедрен как можно глубже. К этому страстно призывал еще в 50-х годах доктор Залманов в своей книге «Тайная мудрость человеческого организма». Можно с уверенностью утверждать, что человек на своем длительном пути от инфузории, пресмыкающегося и далее прошел через все естественные воздействия и стрессы: жару и холод, повышенное и пониженное давление, изменение в широких границах влажности и концентрации ряда газов во вдыхаемом воздухе, острый страх и радость. И его организм в целом, и многие приспособительные системы научились с ними справляться. Но человек не научился справляться (и не сможет никогда научиться) с обилием разнообразных, действующих в противоположных направлениях лекарств. А поэтому — осторожнее с медикаментами, даже если они «разные и хорошие»!