Часть третья. Жак.

В тени прекрасных женщин.

Кого нельзя назвать некомпетентными наследниками, как некоторых членов семьи, так это третье поколение мужчин рода Герлен, которые продолжили дело своих предшественников с энтузиазмом молодости, столь необходимым для роста и процветания фамильного бизнеса. Новое предприятие Герленов стало полным товариществом, включавшим Габриэля, Пьера и Жака, и носило громкое название «Производственное и коммерческое учреждение для изготовления и продажи парфюмерной продукции Guerlain». Они расположились в доме 19 по рю Лежандр. Головной офис семейного предприятия по-прежнему находился в Париже на улице Мира. Но там безраздельно царствовал дядюшка Габриэль, глава предприятия. Ему принадлежало право аренды магазинов и контор, не считая апартаментов на четвертом этаже. Два его сына, которые вложили в дело сумму в 20 000 франков, получали ежемесячную зарплату наравне с другими сотрудниками компании. На пороге своего 60-летия Габриэль, как некогда его отец, ощутил потребность отойти от дел. Он принял решение внести в статут предприятия новые поправки. Они были утверждены 23 апреля 1898 года и скреплены тремя подписями членов товарищества.

Отец вместе со своими двумя сыновьями разработали отличную стратегию, позволившую в 1902 году заключить договоры по сбыту, которые служили гарантом лояльности торговых представителей и содержали перечень приложений и оговорок, нацеленных на будущее[43].

Следуя заветам Пьер-Франсуа-Паскаля, который решил продавать свою продукцию в Париже исключительно в бутиках Guerlain, его потомки хотели обеспечить не только стабильные цены, но и наладить устойчивую сеть сбыта, чтобы оградить себя от параллельных продаж, – «серого рынка» – бича всех парфюмерных домов. Многочисленные парфюмерные базары процветали на парижских бульварах, и цены там были предельно низкими.

Пьер и Жак под видом «тайных покупателей» посещали эти клоаки и поняли, что, если ситуация продолжит развиваться в том же ключе, реализация их товара в Париже будет поставлена под удар. Они убедили отца в том, что продажа продукции в собственном парижском бутике может гарантировать избавление от этой угрозы. В то же время одного бутика на улице Мира было мало, поэтому необходимо открывать и другие магазины в столице. Габриэль, старый прожженный лис, усмотрел в этом прекрасные возможности и новые горизонты.

С помощью Пьера он управлял компанией, а Жаку, с учетом его способностей, было поручено самое важное, что есть в парфюмерном деле, – создание новых ароматов.

Молодой человек рано овладел этим искусством и больше не слушал советов дяди (еще до присоединения к фамильному делу он учился у Шарля Фриделя в его лаборатории органической химии в Сорбонне, где получил хорошее образование, позволившее ему раскрыть свой дар).

Жак был истинным сыном своего времени – эпохи автомобилей и аэропланов, импрессионизма и анархизма, дела Дрейфуса и Панамской аферы[44], времени Пастера и Мари Кюри.

Прекрасная эпоха на рубеже столетий, когда в легком вальсе кружились фантазии и мода. Во Франции «тихо» правили президенты Лубе и Фальер, царили мир и процветание. Париж стал блестящим центром искусств, мировой столицей авангарда. Умами владела вера в грядущий прогресс, и те, кто восхищался безумными, передовыми достижениями технических и социальных наук, создавали компании, которые уверенно смотрели в будущее.

«Золотой век безопасности» – так назвал Стефан Цвейг это счастливое беззаботное время.

Тем не менее волны прилива, которые унесут его в небытие, уже ощущались. Часть общества спешила насладиться жизнью, забыться в вихре удовольствий и гедонизма и оставить в прошлом тяжелое буржуазное беспокойство.

Жак понял дух этих новых тенденций, возможно, лучше других. Он решил, что духи должны теперь покорять новые рынки и новых клиентов.

С былыми проблемами гигиены и медицины покончено – отныне духи принадлежали исключительно миру эстетики. Удовольствие и веселье или ничто!

Несомненно, кто-то посчитал бы подобный подход ребячеством. Такой человек, как Макс Нордау, врач, социолог и один из основателей Всемирной сионистской организации, высмеивал эту тенденцию к гедонизму и чувственности. Он писал: «У человека обонятельный бугорок имеет полностью подчиненный характер, а лобная доля, скорее всего, является местом средоточия высоких интеллектуальных функций, включая язык, и она превалирует. Вследствие этих анатомических обстоятельств, которые находятся вне сферы нашего влияния, запах практически не участвует в процессе познания. Человек получает впечатления от внешнего мира не от носа, но главным образом через глаза и уши. Обонятельные ощущения обеспечивают только незначительный вклад в общую картину мира. Запахи, следовательно, могут лишь до некоторой степени и с существенными ограничениями пробуждать абстрактные понятия, то есть высшую умственную деятельность, и возбуждать сопутствующие эмоции… Для того чтобы вдохновить человека запахами на идеи и логические суждения и заставить его создать представление о мире и что-то изменить в своих действиях простой сменой духов, нужно удалить его лобную долю и пересадить ему обонятельную лопасть собаки. Но эти вещи, согласитесь, выше способности дураков к «пониманию», и они с фанатизмом проповедуют свои эстетические глупости».

К счастью, литература как вид искусства вступила в противоречие с этой концепцией и отвергла точку зрения Нордау. И по Прусту, и по Мопассану, вся жизнь буквально купается в духах: деревья и цветы, земля и вода, даже неживые предметы, из которых давно ушла жизнь, обладали таинственными ароматами – взять ли старую книгу с пожелтевшими страницами, выцветшее шелковое платье, забытые перчатки – все те вещи, которые несут на себе уловимый запах прошлого.

В своем романе «Сильна, как смерть», название которого навеяно известным стихом из «Песни Песней»[45], Мопассан ярко показал силу обонятельной памяти: «Сколько раз женское платье мимоходом навевало на него вместе с легкой струйкой духов ярчайшее воспоминание о событиях, давно изгладившихся из памяти! И на дне старых туалетных флаконов он тоже часто находил отзвуки своей прежней жизни, и все блуждающие запахи – запахи улиц, полей, домов, мебели, запахи приятные и дурные, теплые запахи летних вечеров, морозные запахи зимних вечеров – непременно воскрешали в нем какие-то далекие отголоски минувшего, словно эти ароматы, подобно благовониям, сохраняющим мумии, несли в себе умершие воспоминания забальзамированными».

Для Жака, чувствительного к литературе в стиле ар-нуво (модерн), эта сила была очевидна. Все ароматы имели притягательность «прустовской мадленки»[46], которая манила, вызывая из глубин души целый ряд обонятельных и вкусовых ощущений. Они могли воскресить прошлое или вернуть в настоящее, создать собственный мир вне времени и, по словам автора «По направлению к Свану»[47], сделать «превратности жизни неважными, бедствия – безобидными, а краткость бытия – иллюзорной».

Строки Марселя Пруста не могли не будить отклика в его сердце: «Но, когда от далекого прошлого ничего не осталось, когда живые существа перемерли, а вещи разрушились, только запах и вкус, более хрупкие, но зато более живучие, более невещественные, более стойкие, более надежные, долго еще, подобно душам умерших, напоминают о себе, надеются, ждут, и они, эти едва ощутимые крохотки, среди развалин несут на себе, не сгибаясь, огромное здание воспоминанья».

Эта тема почти мистической связи духов и воспоминаний была очень важна для Жака. Он делал все, чтобы давнее эхо, легчайший отголосок, превратить в формулы, из которых, как из партитуры, рождались симфонии и настоящие оперы ароматов.

Он был убежден, что его духи обретут власть над мужчинами и женщинами своего времени, если ему удастся заставить их понять, что за фасадом простых обонятельных впечатлений скрывается тайная суть как существ, так и вещей. Каждый аромат тем или иным образом несет тому, кто может его верно воспринять, знаменитую бергсоновскую[48] «лишнюю душу».

Jicky, парфюм, обязанный рождением Жаку и его дяде Эме, был первой удачной попыткой реализовать это открытие. Неоднозначный витиеватый аромат, в котором сочетались прямота и животная чувственность, бергамот и циветта, целомудрие и непристойность. Эту смесь описал Шарль Бодлер, когда говорил о модерне: «мимолетное, преходящее, неосязаемое» – и все же незабываемое.

Приметы нового были повсюду, хотя старый мир еще сохранял иллюзию выживания. В Париже времен Прекрасной эпохи, ошеломлявшей своими кабаре и великосветскими приемами, где после ужина в Maxim вы спешили на премьеру L’Aiglon Эдмона Ростана, появились новые формы искусства. Победно шествовал по миру новый стиль, получивший название ар-нуво во Франции, модерн в Англии или югендстиль в Германии. Кредо этого стиля можно охарактеризовать как «понимание квинтэссенции природы, культ женщины, приверженность линии и форме, преклонение перед Востоком и Японией». Эстетика 1900-х годов проникла во все области повседневной жизни, оставляя следы на стеклах, столовом серебре и керамике, на фонарных столбах и гостиничных фасадах, в вестибюлях метро. Ничего или почти ничего не ускользало от этой одержимости «новизной».

Могли ли духи остаться в стороне от общего движения?

В 1900-х годах парфюмерия была воплощением истинной женственности, в ней царили мистические образы и нежные цветочные букеты.

Женщина – это аромат! Чувственная и недосягаемая – именно она стала для Герлена музой и вдохновением.

Реклама одного из его коллег, Леграна, иллюстрирует эту концепцию аналогией между цветком и женщиной:

«[…] Тем не менее, глядя на цветок, женщина обнаружила в нем источник магии и прекрасного пьянящего ощущения – духи, тот дар, которого был лишен человек.

К счастью, судьбой было предопределено, чтобы мечта сбылась.

Мужчина искал.

И он нашел.

Женщина превратила эту магию в часть своего культа. […].

И человеческий гений сумел из этой победы породить истинное искусство, искусство парфюмерии».

К этому нечего добавить. Суть женского очарования схожа с сущностью цветка. Не в том ли и состоит талант парфюмера, чтобы постичь и скопировать эту реальность настолько совершенно, насколько возможно, посредством многочисленных композиций под названием «букеты»? Прекрасные сочетания ландыша, сирени, жасмина, гелиотропа, фиалок и роз. Герлен раскрывает эту цветущую женственность, изобретая «обонятельный аналог». Таковы букеты Gavotte, Chypre, Bouquet nouveau, Héliotrope blanc, Lilas, Jockey Club, Magnolia, Maréchale, Mignardise, Mousseline и, конечно же, Violette de Parme и Ylang-Ylang…

Женщины в духе героинь Марселя Пруста – это мистические существа, скрывающиеся под маской скромниц. Затянутые в корсеты и украшенные кружевами, элегантные обольстительницы напоминают муз, которых так охотно изображали живописцы. Они щеголяют в туалетах от Doucet, Paquin и Poiret. Они влекут в дальние страны, на воображаемый Восток, где переплетаются чувственность и леность, предстают воплощением романтизма и в то же время остаются недостижимым идеалом, к которому должны быть устремлены все желания.

Графиня Греффюль, урожденная Элизабет де Рикет де Караман-Шиме, блиставшая в высшем парижском свете, являла собой пример особы такого рода. Будучи объектом всеобщего восхищения, она собирала у себя в салоне все и всех, что имело значение, – среди аристократии, в сфере политики, литературы и искусства. У нее можно было встретить Габриэля Форе, Листа, Анатоля Франса, Малларме. Частыми гостями были генерал Галифе, Вальдек-Руссо, светские хроникеры и журналисты. Любительница музыки и женщина поразительной проницательности, дерзкая и решительная, она даже отважилась принять капитана Дрейфуса, ненавидимого и презираемого, дело которого взбудоражило Францию.

Марсель Пруст, покоренный красотой этой женщины, нашел в ней свое вдохновение, создав образ герцогини де Германт, а Форе посвятил ей «Павану»[49]. «Госпожа графиня Греффюль, – писали в Galois, – одета восхитительно: шелковое платье розово-сиреневого цвета, усеянное орхидеями, шифоновая накидка в тон, шляпка с орхидеями и сиреневой вуалью». Неужели такое очарование могло бы пройти мимо симфонии ароматов?

Жак Герлен, большой почитатель таланта Марселя Пруста и его личный друг, конечно же, не мог не думать о создании такого аромата, наблюдая за этой яркой личностью. Тем не менее он не упускал из виду и других женщин, которым не повезло появиться на свет в роду Караман-Шиме. В Белльвиле и Менильмонтане музы носили имена Золотая, Желание или Нини. Анри де Тулуз-Лотрек обессмертил их в своих картинах: женщин, утопающих в шелесте белья; танцующих в черных чулках канкан в «Мулен-Руж».

А еще были и другие представительницы, воплощавшие образ новой, свободной и независимой женщины, такие, как Колетт и Мари Кюри.

Герлен в своей лаборатории, вдохновляемый этими женщинами, изобретает ароматы, которые передавали бы сущность истинной женственности.

Именно в этот период, 1890–1910-е годы, облик женщины стал меняться. Они отказались от головных уборов и платков, а также от тяжелых кринолинов. Прошла мода на болезненную бледность лица – цвет, столь характерный для конца прошлого века. Началась эпоха женщин веселых, блестящих, воздушных. Именно такими их изображал чешский художник и иллюстратор Альфонс Муха. Искусство ар-нуво диктовало новую моду, с более естественными плавными линиями. Модельеры стремились создать для женщин одежду, сочетавшую элегантность и практичность. Юбка стала короче, появился прекрасный фасон «marguerite de pluie» (маргаритка под дождем).

Прежде всего, эмансипированные женщины изменили образ мышления, утверждая себя все больше и больше в глазах мужчин. Романтическая барышня, которую мы встречали у Бальзака или Стендаля, теперь мертва и предана земле. В редакционной статье от 1 января 1900 года репортер из Galois сетует: «Ее голова больше не склонена, даже под венцом. И нынешняя женщина, привыкшая мыслить свободно и оперировать фактами, в состоянии разбираться в вопросах философии, она стала экспертом в искусстве, познала собственную силу и выступала соперником и антагонистом мужчины. Читать их книги, слушать их призывы к свободе, которые звучат как грубые фанфары, смотреть на их маскулинизированный портным костюм, на их решимость к действиям… Куда идешь ты, эмансипе ХХ века?».

Парижанки до сих пор сохраняют за собой превосходство, потому что «они настолько глубоко познали этот культ (элегантности и моды), что все меркнет перед ними». Парфюмеры в своей работе следовали за переменами в женской моде и помогали поддерживать миф о «парижском идеале», как его называли в каталогах того периода: «Абсолютный долг женщины – быть красивой, чтобы угодить, очаровать, любить и быть любимой. Парижанка – живая, веселая, с изяществом и шиком, с прекрасным выразительным профилем, с хорошим цветом лица, в котором играют белый, розовый и лазурный оттенок вен, а румяна акцентируют черты. Пышная копна волос. Самые яркие ее украшения – это глаза, пламенные и сверкающие. У нее гибкая шея. Ее формы округляются книзу, расширяясь к бедрам, мягко подчеркивая грудь и тонкую талию. Ее маленькие ножки очаровательны».

Тело женщины становилось более сексуальным, теперь оно воспринималось как объект вожделения, даже похоти; оно перестало быть подобием драгоценного брелока, который демонстрирует престиж и тешит мужскую гордость. Вместо этого женщина начала ваять свой собственный образ, при необходимости исправляя несовершенства природы.

Женскому телу больше не отводилась исключительно детородная функция, оно превращалось в инструмент обольщения, а порой провокации.

Теперь она сама решала, что предпочесть: брать инициативу на себя или оставаться в тени, контролировать свои чувства или вовсе отказаться от них. Женщины сопротивлялись разрушительному действию времени, боролись с морщинами, поддерживали свое тело в форме, сохраняя природные достоинства. Проще говоря, в «социальном представлении» эта «современная» женщина решила взять свою судьбу в собственные руки.

Красота и очарование стали единым понятием, одно не существовало без другого. Под этим подразумевались не только черты лица или скромность облика, но и идеальная гармония всех частей тела. Вот что говорилось в публикации по вопросу ношения корсетов: «Это тело, – указано там, – должно поддержать корсет, а не корсет поддерживает тело». Те, кто называл себя «реформатором», считали, что корсет вреден для здоровья, так как он сдавливает грудь и талию и нарушает работу легких, печени и сердца. У «освобожденной» от оков женщины платье должно состоять из юбки и блузки без обязательного ношения корсетов.

Туалетная вода, духи, различные косметические средства по уходу, салоны красоты, гимнастические классы – вот то оружие, которое женщины применяли для достижения новой формы тела. Время лишь укрепляло их эстетическую озабоченность. Чистота и личная гигиена, столь популярная в Англии, стала заботить и французов. Ванны были реабилитированы, и Жюль Ферри начал преподавать в школах основы гигиены. В 1902 году вступил в силу закон, предусматривавший санитарную обработку помещений. В 1914 году в роскошных особняках появились первые ванные комнаты, в то время как в обычных домах, где не было проточной воды, использовались дешевые чугунки. Но пока здесь все-таки оставался правилом туалет в миске, а затем натирание тела кёльнской водой для усиления кровообращения, устранения паразитов и неприятного запаха. В этой сфере явное преимущество удерживали англичане и американцы. В современном жилье имелись и эмалированная ванна, и умывальник, и биде, и, конечно же, проточная вода, горячая и холодная. Эти революционные изменения позволили населению поддерживать личную гигиену. И разве это простое совпадение, что мода на массаж возникла в англосаксонских странах?[50].

Теперь каталог Дома Guerlain обогатился многими косметическими средствами. В 1895 году крем Huvé de la Providence служил для увлажнения кожи. В 1897 году появилась осветляющая пудра Ladies in All Climates, которая помогала освежить цвет лица. В этот период по картинам импрессионистов и фотографиям того времени Герлен стремился схватить, уловить ускользавшее выражение атмосферных изменений. Современный транспорт дал женщинам возможность путешествовать по всем широтам, и Дом Guerlain, продолжавший политику коммерческой экспансии по всему миру, стремился вести диалог с женщинами, жившими в любых климатических зонах. Guerlain покорял женщин, исследовал новые пространства, реальные или воображаемые. Пудра стала одой экзотике, чистоте, «женственности без границ». Это уже не только вспомогательное средство, которое используется для отбеливания кожи или придания ей матовости, а способ демонстрации игры света на лице, акцентирования красоты форм и расставление прекрасных акцентов.

Морщины стали врагом номер один. Для кожи они, как метко было сказано, «словно ржавчина для железа».

Чтобы предотвратить разрушение кожных покровов, их необходимо было защитить от вредных факторов. Поэтому, чтобы избежать негативного воздействия климата на кожу, женщинам требовался крем, который спасет от холода, воздуха, солнца и даже обветривания во время поездок на автомобиле. «Современная жизнь – это оскорбление величия молодых женщин с нежным цветом кожи», – гласила реклама. Морщины появляются по разным причинам, и возраст – далеко не самая главная среди них. Плохое питание, суровость климата, слишком частые путешествия, болезнь, умывание горячей водой, анемия – вот что порождает их. Старение кожи, конечно, нельзя сбрасывать со счетов. Знаменитый профессор Мечников продемонстрировал, что старение кожи – это снижение эластичности волокон, так что можно придать им гибкость, если усилить циркуляцию крови.

Тем временем Жак советовал женщинам начинать заботиться о морщинах уже в возрасте тридцати лет и проповедовал ежедневный уход в профилактических и лечебных целях. В 1904 году появился крем Secret de Bonne Femme, взбитый вручную для большей легкости и напоминающий по текстуре шоколадный мусс. Он подарил женщинам современной эпохи заботу, глубокое увлажнение и разглаживающий эффект. Лицо Клариссы, которой на тот момент было около шестидесяти лет, было свежо и практически нетронуто разрушительным воздействием времени – что являлось лучшей рекламой этого чудесного продукта.

Популярность этого нового крема, который Герлен замыслил в виде эмульсии, неуклонно росла. Крем подходил для всех типов кожи, создавал на лице защитную пленку, что было особенно важно для зимнего сезона. Он легко смывался водой, и это позволяло коже дышать в ночное время. Словом, это был настоящий идеал для женщин, чья жизнь стала более насыщенной – для женщин, которые занимались охотой и парусным спортом, а также предпринимали длительные поездки на автомобиле. Также в дополнение к крему были разработаны пудра и румяна. Чтобы привлечь внимание покупательниц, он заключил эти средства в маленькие кувшинчики ручной росписи из фарфора или зеленого стекла, украшенного чистым золотом, и назвал их Chines. В них отражалась мечта клиентов об экзотике: Rouge de la Reine, de Chine, de Carthame или de Damas.

За несколько лет до этого поэт Бодлер так писал о пользе макияжа: «Женщина вправе стараться выглядеть магической и сверхъестественной, при этом она словно повинуется своему долгу. Она должна очаровывать и удивлять. Она – идол и потому украшает себя золотом, дабы вызывать поклонение. Она должна прибегать к любым ухищрениям, чтобы возвыситься над природой и с легкостью покорять сердца и поражать воображение. Не важно, что хитрость и обман всем очевидны, если успех обеспечен и эффект неотразим. Именно в этих соображениях художник-философ без труда найдет оправдание тех приемов, к которым во все времена прибегают женщины, стремясь поддержать и, так сказать, обожествить свою хрупкую красоту. Мы бессильны перечислить их все и ограничимся лишь теми, которые в наше время в обиходе называются косметикой. Ведь всякий понимает, что пудра, например, навлекшая на себя нелепый гнев целомудренных философов, предназначена для устранения на лице пятен, которыми природа осыпала его самым оскорбительным образом; пудра создает видимость единства в фактуре и цвете кожи; благодаря ей кожа приобретает однородность, будто обтянута балетным трико, так что живая женщина начинает походить на статую или на существо высшее и божественное. […] Итак, если меня правильно поняли, приукрашивание лица не должно исходить из вульгарной и постыдной претензии, цель которой – имитировать природную красоту и соперничать с молодостью. Впрочем, не раз замечено, что никакие искусственные уловки не украшают уродство и служат только красоте. Да и кто посмеет требовать от искусства бесплодной имитации природы? Вовсе незачем скрывать косметику и стараться, чтобы она была незаметна. Напротив, она может быть подчеркнутой и, уж во всяком случае, если не откровенно, то с определенной нежностью».

Бодлер – певец макияжа. Кто бы мог подумать?

Самая большая тайна женщины, конечно же, заключена в ее лице, а потому оно должно быть приятно-овальным, с бархатистой кожей, в цвете которого сочетаются белизна лилии и оттенки розы. Идеал красоты, к которому женщина должна приблизиться… даже путем небольшого обмана! В ее лице именно глаза считаются наиболее выразительными, потому что они – отражение души. Там можно читать и угадывать мысли, искать выражения чувств: в прекрасных глазах в обрамлении белых век, оттененных длинными ресницами и увенчанных шелковистыми бровями. Для достижения такого эффекта женщина может использовать карандаши, кисть и цветные тени. Тени придают взгляду глубину. Можно протирать брови настоем черники, а затем расчесывать их с помощью специальной щеточки, чтобы подчеркнуть их форму. Pyrommée от Guerlain пользовался большим успехом. Эта пудра была известна в гаремах Азии, в киосках Босфора и у пресноводного Золотого Рога, а у Guerlain продавались тени для подкрашивания век и бровей. Кроме того, в магазине эксклюзивно был представлен Secret des Belles Grecques из Малой Азии, который обещал эффект бархатных ресниц, настолько длинных, что они дрожали, словно крылья птицы, и человек, увидевший это зрелище, не забудет его никогда.

Губы, всегда нежные и «зовущие к поцелуям», должны быть розовыми, коралловыми или алыми. Именно губы придают женщине чувственность. Их контуры должны быть изящными, без трещин и углублений. Тогда они подчеркнут красоту лица. Под запретом вызывающие цвета – они сделают из женщины либо фарфоровую куклу, либо, что еще хуже, особу, навязчиво привлекающую к себе внимание. Для ухода используются палочки из винограда с какао-маслом или красная жидкость на основе безвредного кармина, который сохраняет упругость губ и придает им естественный розовый оттенок.

Волосы, конечно, всегда были символом женской красоты. Они, бесспорно, заслуживали и заслуживают внимания специалистов в области косметики и парфюмерии. По цвету или структуре волос можно выделить несколько архетипов. Светлые волосы: мечтательный характер, чувствительность, склонность к рефлексии. Черные: живость и страсть. Вьющиеся: изящность и одухотворенность; а прямые и жесткие – силу воли и характер. Тем не менее мытье волос считалось рутиной, а шампуни, предлагаемые в то время, были посредственного, а иногда даже сомнительного качества. Вопрос о том, мочить или не мочить волосы, также оставался спорным. Не рекомендовалось применять шампуни, содержащие соли калия и сапонин. Поэтому женщины продолжали натирать волосы специальными лосьонами в лечебных целях и для профилактики выпадения волос вследствие «длительной умственной работы, забот, недосыпания, злоупотребления удовольствиями». Косметический молитвослов, серьезная работа С. Писса, запрещал использовать красители, содержащие соли свинца, меди, известь, висмут и олово. Только растительные средства! Например, оттенок венецианский блонд, очень модный в то время, получали с помощью концентрированного экстракта ромашки, цвет которого раскрывался при контакте с воздухом. Перекись водорода, однако, была запрещена, так как она делала волосы сухими и ломкими. На заре нового века средства по уходу вновь стали доступны, но по-прежнему зависели от развития науки и общественной морали.

Voilà pourquoi J’aimais Rosine.

Очевидно, что на заре нового столетия вся жизнь – не только в Париже! – значительно изменилась. Промышленная революция повлияла на жизнь и посеяла семена ХХ века. Если авиация, кино или радио все еще находились в состоянии безмятежного детства, то велосипед и телефон уже уверенно вошли в жизнь французов. Складывалось впечатление, что эти «веяния современности» быстро изменят уклад всего общества. Время ускорялось, расстояния сокращались, умы были обращены в будущее.

Революционные перемены затронули и моду, и, вероятно, именно поэтому Всемирная выставка 1900 года предложила подвести «итоги века».

В конце девятнадцатого столетия мода, как и духи, характеризовалась разнообразными стилями и используемыми материалами. В 1900 году haute couture[51] все еще предлагала пышные платья в стиле Помпадур, однако юбки были узкими и неудобными. Но теперь дизайнеры и парфюмеры совершили революцию: силуэт платья стал более естественным, предпочтение отдается легкости и комфорту.

Женщина теперь оказалась в центре внимания. Не просто женщина, а парижанка – символ красоты, очарования и элегантности. Ее статуя украшает парадный вход и предлагает каждому посетителю бросить взгляд на образ независимой, современной женщины, «модной женщины, которая сама творит моду».

Именно ей Жак Герлен посвятил свое новое творение – духи с экстравагантным названием Voilà Pourquoi J’Aimais Rosine. Он перевыпустил аромат 1863 года в новом прекрасном флаконе Fleuri, разработанном специально для Всемирной выставки. На нем крепился букет из белых шелковистых нарциссов ручной работы по желанию клиента в момент упаковки. Казалось, от флакона веяло весной – и это выглядело очень элегантно.

Кто скрывался под именем Розины? Мы по-прежнему достоверно не знаем этого, хотя данный вопрос в свое время интриговал публику.

Но если оставить тайну в стороне, Жак не мог не видеть, что только одна женщина воплощала в себе свободную и непреодолимую женственность. Только одна женщина могла стать тем символом, кого Виктор Гюго назовет позднее «Золотым голосом», чей стиль и силуэт вдохновляли моду, декоративное искусство и эстетику ар-нуво. Конечно же, речь идет о Саре Бернар!

Актриса находилась в ту пору на пике своей карьеры. К тому же она одной из первых поняла растущее влияние образа: того, что никто еще не называл «публичным имиджем». Она позировала для «рекламы» и просила художника Альфонса Муху нарисовать новые плакаты, специально для нее. Кроме того, во время проведения Всемирной выставки вышел на экраны первый немой фильм с ее участием под названием «Дуэль Гамлета». Ее ласково величали Великой Сарой. Она презирала условности, и, в двух словах, ее девиз звучал как «любой ценой». Она вдохновила Марселя Пруста, стала прототипом актрисы Берма в романе «В поисках утраченного времени». И, наконец, одна небольшая деталь: Сара была другом семьи Герленов.

Для той, что говорила о себе: «Во мне очень мало ненависти, потому что это утомительно; я многое спускаю, часто прощаю, но не забываю никогда», – Жак Герлен предложил лучшее: «присутствие в отсутствии», то есть духи. Впервые возникший союз между брендом и публичной личностью, актрисой – это дань женщине, которой он восхищался и которую тайно любил.

Конечно же, Розина – это Сара! И для нее Жак создал аромат, весьма далекий от классических цветочных композиций. В нем медный шипр сочетался с горячим сладким мускусом, напоминавшим о шкурах животных, с андрогинным акцентом древесного дыма, похожим на чай лапсанг сушонг, а также нотки мха, пачули и специй…

В 1900 году родился Раймон-Пьер, сын Пьера и его жены Марты, урожденной Трикош. Преемственность согрела сердце Габриэля и успокоила его дух главы семейного предприятия. Эме потерял своего сына в раннем возрасте; судьба рода Герленов лежала на его плечах, но у него осталась лишь дочь.

Герлены, всегда трепетно относившиеся к делам семейным, часто собирались в поместье Vallée Coterel в Ле Менёль, недалеко от Монфор-л'Амори. Каждый уикенд небольшая карета, запряженная парой лошадей, поджидала их на станции Перрэ, чтобы отвезти в имение. Позже в доме Габриэля обосновался Жак.

Герлены принялись за восстановление нескольких домов в англо-нормандском стиле, чтобы предаваться фамильной страсти – верховой езде. Конный завод La Haras de Montaigu в Нонан-ле-Пен, расположенный в пяти километрах от знаменитого конного завода Пен, был создан Габриэлем, страстным лошадником, в 1903 году. Эту деятельность Габриэль заложил сначала в имении, а потом стал исследовать Орн, казавшийся ему весьма привлекательной местностью. Так он приобрел часть имения герцога де Нарбонн в местечке под названием Монтегю.

К этому времени у Клариссы стали проявляться признаки слабости. С помощью невестки Жанны она всегда собирала своих детей, которые, в свою очередь, уже создали союзы по любви и по здравому расчету. В 1902 году Жак женился на Андре-Изабель-Сюзанне Буффе, дочери префекта и государственного советника, женатого на Габриэль Анне Кошлен. Прекрасный союз! Андре происходила из влиятельной буржуазной семьи протестантов из Мюлуза. Ее дед, Жюль-Фердинанд Кошлен, зарабатывал на хлопке. Несмотря на брак с ней, Жак остался католиком. Однако был отлучен от церкви и оттого очень страдал. Чуть сдержанная и отстраненная, Андре строго и властно воспитывала своих пятерых детей – четырех сыновей и дочь – в духе протестантства.

Элегантная в любых обстоятельствах, даже на сельском празднике, отличная наездница, красивая и гордая светловолосая женщина, которую все называли Лили, она стала единственной музой для Жака: «Он всегда создает духи для женщины, с которой живет и которую он любит»[52].

Поэт за работой.

В то время как Пьер наблюдал за фамильным делом, Жак трудился в своей лаборатории. Рядом с управленцем работал поэт. Такая взаимодополняемость всегда приносила пользу Дому Guerlain.

Жак Герлен – мечтатель, одержимый эмоциональной и обонятельной памятью. Красавец с щегольской холеной каштановой бородой, он бывал в гостях у выдающихся деятелей искусства своего времени – художников, писателей, музыкантов. Он с достоинством носил на левой руке печатку из желтого золота, украшенную камнем, на котором был выгравирован личный вензель. Невероятно простой в общении и при этом элегантный, он пользовался успехом у женщин, но испытывал привязанность только к одной даме – своей красавице Лили. Он отмечал, выбирал, сочинял и воссоздавал все, с чем сталкивался, подобно музыканту, который постоянно искал идеальное созвучие. Страстный любитель оперы и детективных романов, он создавал свои духи, как композитор – симфонию.

У него был истинный дар – способность разглядеть скрытое, почувствовать за многочисленными запахами именно то сочетание, которое завтра воплотится в новых «духах от Guerlain», единственных и неповторимых.

Для этого он кропотливо изучал творчество импрессионистов, которыми искренне восхищался: подобно ему, в мягкой и слегка размытой манере они создавали свои шедевры. Он искал – и находил! – вдохновение во всем, что его окружало, особенно в пейзажах (реальных или изображенных на картинах). А еще черпал его в музыке и литературе. Одинокий и неутомимый труженик, он создавал свои композиции с проворством, казавшимся неподвластным возрасту. Всегда неудовлетворенный, вечно пребывавший в поисках совершенства, он мог в случае необходимости месяцами не покидать свою лабораторию, «колдуя» над «алхимией запахов», чтобы создать эликсир, который вновь пленит любителей парфюмрии Guerlain.

Для этого он, не колеблясь, заполнял «книгу формул» – блокнот в переплете из черной кожи, Библию семьи Герленов. Надежно спрятанная в защищенном хранилище, эта книга уникальна – и Жак обращался к ней, когда появлялось на свет его новое творение. В книге запечатлено наследие его предшественников. Округлый почерк Пьер-Франсуа-Паскаля сменился рублеными буквами Эме и, наконец, его собственным заостренным почерком.

Для того чтобы получить первое впечатление о составе, Герлен разработал безошибочный метод, известный как «ножницы». Пробные композиции помещались в небольшие коричневые стеклянные бутылки, плотно закрытые пробками. Достаточно встряхнуть жидкость, чтобы смочить пробку и провести ею по полоске промокательной бумаги. Поскольку количество концентрата, нанесенное на бумагу, – величина случайная и зачастую чрезмерная, Жак обрезал листок, так что в конце дня его бумага напоминала кружево[53]. Эти листочки он всегда носил с собой. На верховой прогулке, на работе или дома, во время променада или сидя за столом, он постоянно вынимал из своего кармана эти пахучие листочки, чтобы оценить запах: стоит ли оставить все как есть или нужно что-то поправить. «Именно так, – утверждал он, – я распознаю, насколько стоящий мой труд!».

Подобным образом он создал Fleur Qui Meurt. Название аромата навеяно меланхолией; в нем уживалось настоящее и ностальгия по прошлому и запечатлен момент увядания цветка. Fleur Qui Meurt выпускался во флаконе Fleuri, украшенном букетом фиолетовых шелковых цветков, закрепленных зажимом вокруг горлышка. Этот аромат вызывал в памяти старомодный запах фиалковых бонбоньерок. Но после открытия Тиманом и Крюгером в 1893 году альфа-ионона с теплым запахом фиалок и ириса этот аромат спустя год произвел фурор в парфюме Vera Violetta от Roger & Gallet.

Герлен же снова сочинил Fleur Qui Meurt, думая об Андре и своих современницах. Он сделал заявление по поводу любви «фиалки и неистовства», создав пудровый аромат фиалок, ириса и гелиотропа на мускусной шипровой базе с нотами ветивера, пачули и дубового мха. Он даже использовал – не признавая этого – совершенно новую синтетическую основу от de Laire, неотличимую от аромата настоящих фиалок.

О последствиях несложно догадаться. Оценив силу этой притягательной иллюзии, публика тотчас воздала ей должное.

Осужденный своей работой на безвыездный образ жизни в лаборатории, Жак с жадностью слушал рассказы своих друзей и поставщиков сырья, которые объездили весь мир в поисках ароматных сокровищ, побывали в Китае на «мускусном пути». Эти люди исколесили всю французскую колониальную империю, добывая лучшие ароматные эссенции, которые будоражили воображение Жака. Так он заочно путешествовал, мечтая о прекрасных материалах, – амбре из Новой Каледонии и из Джибути, семенах мускусной травы с Мартиники, бадьяне из Индокитая, корице и палисандре из Французской Гвианы, пальмарозе с Мадагаскара, ветивере с Реюньона и иланг-иланге с Коморских островов.

Даже работая с химическими веществами на фабрике органической химии в de Laire, он заявил о себе как о профессионале. Ему не было равных, например, в проведении реакции Гриньяра. Магний фиксирует органические соединения за счет замещения молекул металла молекулами органики – это позволяет создавать очень важные соединения. Охочий до новых технологий и знаний, Жак приглашает к себе в качестве научного руководителя химика Жюстена Дюпона для работы над методом ароматизации чернил.

Именно в этот период химическая наука сделала большой скачок. Ароматы Дома Guerlain, запущенные в то время, – плод этого развития. Они создавались на основе синтетических компонентов, хотя и получили ностальгические названия: Mouchoir de Monsieur и Voilette de Madame, Bon Vieux Temps, Muguet, Rue de la Paix…

Особую сумятицу в профессиональную среду привнес начинающий парфюмер Франсуа Коти. Уроженец Корсики, настоящее имя – Франсуа Спортуно.

Этот маленький человек, талантливый и честолюбивый, приехал в Париж в 1898 году. Работая в качестве секретаря политика Эммануэля Арена, своего бывшего командира, он женился на модистке Ивонне Ле Барон, внучке Альфе Дюбуа, обладателя Гран-при Рима по гравюре.

У Франсуа Коти не было ни связей в мире парфюмерии, ни специальных познаний в области химии, но он много времени проводил со своим другом Раймоном Гойри, фармацевтом, который у себя в аптеке, расположенной недалеко от Марсова Поля, производил кёльнскую воду на основе формул из Кодекса Наполеона.

Коти хотел изменить все: мир духов представлялся ему тусклым, пресным и прозаическим. Даже флаконы казались ему отражением старых статей о парфюмерных базарах.

Ведомый свой страстью, Коти пустился в авантюры. Пораженный увиденным на Всемирной выставке, он, тем не менее, разочаровался большей частью экспонатов, представленных ведущими парфюмерными домами. Коти решил отправиться в Грасс, чтобы постичь тонкости природного сырья и синтетических продуктов в лабораториях Chiris.

По возвращении в Париж некоторое время он работал в парфюмерном доме на рю Риволи, а затем нашел достойное дело. Он одолжил у своей бабушки несколько тысяч франков и взял имя своей матери, Коти, заменив «i» на «y». В 1904 году он поселился в скромной квартире в доме 61 по рю Боэти, где размещались и производство, и магазин, и лаборатория, и упаковочная мастерская. Весь персонал состоял из членов семьи. Его жена, Ивонна, оказалась очень ценным сотрудником. Альфе Дюбуа, художник, участвовал в производстве парфюмов и впоследствии стал директором заводов в Сюресне. Брат Ивонны, гравер, также участвовал в этой затее.

Конечно, у Коти не было ни капитала, ни большого опыта, но в глазах Жака Герлена он обладал двумя важными преимуществами: невинностью и везением, сопутствующим новичкам. Коти не был известен, и ему нечего было терять или защищать – никаких ограничений и бескрайнее поле для экспериментов.

К тому же у него было полно новых идей и желание любой ценой расширить клиентуру; он хотел сделать парфюмерию доступной даже для самых скромных слоев буржуазии.

Новая эра – и новая Ева! Для женщин своего времени Коти предусматривал индивидуальные духи. Он намеревался создавать новые благородные ароматы, отличающиеся от тех простых и наивных, что создавали его современники. Каждый аромат, по его словам, должен быть «эманацией души женщины». Для достижения своих целей он смело искал новые сочетания, комбинируя изысканное сырье (амбру, мускус) с синтетическими продуктами, и делал это дерзко, но тонко.

Его первые творения, Héliotrope и Lilas Blanc, не получили успеха. Но в 1904 году Коти выпустил La Rose Jacqueminot – ставший сенсацией цветочный аромат, о котором много писали в прессе. На волне успеха Bouquet Floral Франсуа Коти встал на новый путь и искал аромат, основанный на благоухании розы, символа женщины. La Rose Jacqueminot[54] создавался на базе абсолюта роз, произраставших в Грассе. Этот чистый продукт в дальнейшем он использовал в больших количествах, стараясь создать совершенно новую парфюмерную композицию. Аромат майской розы, которую Коти обнаружил во время своего пребывания в лабораториях Chiris, он дополнил двумя синтетическими компонентами: родинолом, сочетающим в себе аккорды розы и герани, и иононом, передающим аромат фиалки.

Франсуа Коти наконец-то удалось запечатлеть аромат розовых полей, которым он не мог надышаться теплыми майскими днями в Грассе. Удовлетворенный полученными результатами, он решил сделать презентацию для директоров крупных магазинов Лувра. Но получил отказ из-за чрезмерно резкого аромата.

Тем не менее ему помог случай, который изменил судьбу этого необычного парфюма.

Виноват ли сам Коти или причина в неловком движении продавщицы, но флакон La Rose Jacqueminot упал на пол и разбился, распространяя запах по всему магазину.

Это случилось во второй половине дня, в час пик. Сразу несколько клиентов, привлеченных запахом, потребовали продать им духи. Начался ажиотаж. В течение нескольких часов запас La Rose Jacqueminot иссяк.

К Коти пришел успех.

В том же году Жак создал несколько ароматов, один из которых стал плодом слияния «розы и фиалки», которое принесло Коти целое состояние. Вдохновленный историей любви своих друзей, он в качестве свадебного подарка разработал удивительные и роскошные парные ароматы.

Итак, духи теперь неотделимы от интимной жизни. Для невесты Жак придумал La Voilette de Madame с цветочно-сливочными аккордами розы и фиалки, дополненными различными нотами, – от жасмина до иланг-иланга и флердоранжа. Теплая анималистическая база аромата включала в себя амбру, бобы тонка, мускус и мох. Для жениха был создан Le Mouchoir de Monsieur, который напоминал знаменитый Jicky, переработанный в андрогинный запах «специально для женщин, но подходящий также для мужчин», как уверяла реклама. Он начинался в мыльном облаке лаванды, а завершался мягкой сладковатой ванилью.

Для этих эксклюзивных духов Герлен выбрал треугольный флакон-«улитку» Escargot в стиле ар-нуво, который изготовила фирма Pochet & du Courval.

Но у Жака были и другие козыри на руках. Он умел собраться и погрузиться в работу на несколько месяцев, чтобы создать новый аромат, которым они с Габриэлем хотели отметить открытие нового бутика Дома Guerlain на Елисейских Полях. Но строительство замедлилось. С намеком на возникшие проблемы они попросили Baccarat создать для них флакон Tortue в виде хрустальной черепахи.

Увы! Работы затянулись на годы… Бутик Guerlain на улице Мира продолжал продавать продукцию, которая производилась на заводе в Бекон-ле-Брюйер. Рьяно отвечая на вызовы времени, Франсуа Коти создал L’Origan: духи с исключительно тонким ароматом на основе синтетических компонентов. Этот парфюм был признан «первым цветочно-восточным ароматом, в котором отразились современные веяния», чем изрядно досадил Жаку, который считал это своего рода «насилием», способным, тем не менее, соблазнить современных женщин.

В отличие от многих своих коллег Жак не чувствовал ревности к таланту Коти. Напротив, он признавал за ним особый дар сочетать традиции и новаторство. При создании L’Origan Коти вдохновлялся амбровым аккордом, хорошо известным семье Герленов. В нем сочетались мягкие и опиатные ноты бальзамов, ценных пород древесины, мускуса и ванили с запахами цветов и экзотических эссенций.

Год спустя Дом Guerlain выпустил Après l’Ondée, аромат с идентичной темой. В этом новом женственном парфюме соединились все преимущества фирменного стиля Жака: современные синтетические ноты в разумных пределах дополняли и усиливали звучание природных ароматных эссенций.

Для этого Герлен снова использовал открытие Тимана. Также он применил еще две синтетические базы, разработанные в Лэре, – одна из них называлась бувардия, с приятным цветочным ароматом, а вторая – орхидея, созданная на основе амилсалицитата. Отправной точкой для девственного, чистого Après l’Ondée послужит запах боярышника. В целом, запах напоминает аромат влажного подлеска или летнего сада, который после жаркого дня освежил мелкий дождик. Кажется, в таком саду можно услышать шаги «девушек в цвету», столь дорогих сердцу Пруста.

Парфюм Après l’Ondée впитал любовь Жака к земле и садам. В своем поместье в Менёль он ревностно следил за своими клумбами, где можно было полюбоваться превосходными коллекциями роз, пионов и рододендронов. При любой возможности он стремился прийти туда, чтобы расслабиться в тишине и упоительном аромате цветущего сада.

Для своего нового парфюма он вновь обратил внимание на элегантный флакон под названием Louis XVI, который с 1902 года уже использовался для ароматов Bon Vieux Temps и Avril en Fleurs. Пресса того времени приветствовала рождение нового парфюма восторженными отзывами: «Исключительно блестящее конное шоу на Гран-при Парижа превратило трибуны в восхитительную картину, запечатлевшую прекрасных женщин в весенних туалетах. Невозможно упомянуть имена всех, но мы можем сказать, что их гармоничная элегантность была подчеркнута выдающимся парфюмом Après l’Ondée от Guerlain, изысканный аромат которого созвучен меланхоличному настрою поэта…» – писала La Liberté в 1906 году.

Этот парфюм – свидетельство выбора Жака. Он начал собирать коллекцию картин, в частности полотна импрессионистов, которыми восхищался. Непритязательный, строгий, немного сдержанный, он любил окружать себя красивыми вещами. В его особняке на улице Лежандр, приобретенном после заключения брака, старинные залы, отделанные дубовыми панелями, украшали старинные рисунки и картины импрессионистов[55]. Но в кабинете, закрытом для доступа посторонних, хранились лучшие образцы его коллекции, и он мог часами их созерцать.

Секретный сад или причуда? Никто не имел права войти в эту комнату, не получив особого приглашения хозяина дома.

Взаимосвязь между цветами, звуками и запахами всегда была очевидна для Жака, и он без устали рассматривал картины, которые могли бы помочь ему составить новые композиции. Как свет играет с полутенями на импрессионистском холсте, так и он стремился создавать обонятельные ноты, которые раскрылись бы на коже клиентов оригинальным, неожиданным образом. И нет сомнений в том, сколь многого ему удалось достичь в тиши и уединении этого маленького кабинета.

Так как Jicky стал символом новых духов с единой палитрой, создаваемой Жаком, теперь Париж заговорил о «стиле Guerlain». Эта оценка его радовала, но также побуждала стремиться к чему-то отличному.

В действительности «стиль Guerlain» – это нечто вроде нити Ариадны, сплетенной Жаком.

Он присутствует во всех ароматах Дома: смесь запахов ванили, бергамота, бобов тонка, ириса, розы и жасмина. И этот аккорд называется Guerlinade.

Ни Герлен, ни Коти не были единственными парфюмерами, желавшими выделиться на фоне конкурентов. Так же вел себя и Дом Caron, приобретенный братьями Эрнестом и Раулем Далтроффами в 1903 году. Они начинали весьма скромно, но вскоре их имя появилось в каталоге Le Bottin du Commerce. Позднее, в 1909 году, они открыли завод в Бекон-ле-Брюйер, недалеко от завода Герленов, отметив его запуск серией успешных ароматов.

Эрнест Долтрофф стремился покорить аудиторию особым обонятельным звучанием, стилем рекламы, оформлением хрустальных флаконов от Baccarat. Все это позже заложило основу «стиля Caron». В 1906 году появился их первый аромат, Chantecler, название которого перекликается с пьесой Эдмона Ростана. Парфюм продавался во флаконах, оформленных кутюрье.

В 1911 году увидел свет Narcisse Noir, цветочный аромат с древесными нотами сандала и ветивера. Эти духи, «горячие, трепетные и чувственные», были созданы, по словам Эрнеста Далтроффа, в память о его матери, от которой он унаследовал страстное влечение к ароматам. Narcisse Noir стал знаковым для Дома Caron, а также отсылкой к другим парфюмам, которые носили с мехами и драгоценностями. Словом, вечерними ароматами, созданными для великосветских раутов и посещения шикарных ресторанов.

В 1907 году Жак Герлен создал Sillage, чтобы оставить неизгладимый след в сердце каждой женщины, как напоминание о «стиле Guerlain». Магнетизм – само слово отсылает к тайне, загадочности, мистическому, уникальному очарованию, исходящему от женщины. Его невозможно подделать.

Sillage, сладкий, как цветочный сироп или ромовый ликер, который дарит легкую эйфорию. Двумя годами ранее благодаря синтезу аромата гелиотропа Франсуа Коти создал Ambre Antique – богатый горячими восточными оттенками парфюм, который так полюбился ценителям экзотики. Герлен же, верный себе, пошел дальше. Розы и белые цветы, животные нотки, пряные и кожаные оттенки, а также бобы тонка придавали Sillage глубину и роскошь аромата. Одновременно влажный и резкий, густой и легкий, насыщенный и изысканный, воздушный и горячий, Sillage стал провозвестником будущих творений Дома.

В сумерках Прекрасной эпохи.

Однажды прекрасным летним днем 1911 года Жак гулял с сыном вдоль берега Сены. На притихший город мягко опускались сумерки. Запах цветущих деревьев, синее небо, относительное спокойствие – все это создавало особую, завораживающую атмосферу.

Насыщенный оттенок неба привлек внимание Жака и покорил его. Синий оказался темнее обычного из-за явления «кросс-поляризации», вызванной рэлеевским рассеиванием[56]. Герлен был зачарован. В этот сумеречный час, казалось, мир пребывал в гармонии, и ничто не могло ее нарушить. «Мои чувства так обострились, я настолько глубоко погрузился в это ощущение, что мог выразить его только духами», – говорил он.

Так родилось имя для новых духов, поэтическое и тревожное: L’Heure Bleue.

Но суть не в этом аромате, вдохновленном тихим летним вечером.

Жак Герлен понимал, что Прекрасная эпоха подходила к концу, время безрассудства закончилось, и за красивым фасадом ар-нуво, Русскими сезонами и восточными шедеврами Поля Пуаре зарождалась буря.

Русско-японская война 1905 года осталась в прошлом, как и мода на рукава кимоно. На горизонте забрезжила Великая война, которая вскоре охватит всю Европу.

Спустя годы Жак признался, что у него было некое предчувствие надвигавшейся катастрофы. «Солнце зашло, – писал он, – но ночь еще не настала. Неясный час. В этом глубоком синем свете все: шелест листьев, плеск Сены – выражало любовь, ласку, дружбу, бесконечную нежность. Человек неожиданно оказался в гармонии с окружающим миром и вещами, всего на секунду – но эту секунду и запечатлел аромат».

Прошло более двадцати лет с тех пор, как Жак стал главным парфюмером Дома Guerlain. За год до этого, в 1910 году, дядя Эме, духовный отец и наставник, умер, оставив его сиротой. Он чувствовал себя седым стариком, но Жак держался по-прежнему моложаво, всегда оставаясь элегантным и трезво мыслящим.

Счастливый отец и прекрасный муж, талантливый парфюмер и удачливый предприниматель, Жак Герлен перед лицом приближавшейся угрозы решил воздать должное своей жене, Лили, уравновешенность и красота которой навсегда пленили его. Конечно же, в виде духов!

Именно для Лили он создал L’Heure Bleue в надежде увековечить свою любовь к ней. Лили Герлен получила этот аромат в дар и носила его с благодарностью до конца своей жизни. Она рассказывала, что подарок был подобен ее личной подписи и она сама была олицетворением прекрасного синего часа.

Согласно общественному мнению, конец Прекрасной эпохе положила трагедия «Титаника», затонувшего у берегов Ньюфаундленда 15 апреля 1912 года, или арест банды Бонно. В любом случае Европа доживала свои последние мирные часы.

Тонкий и мягкий, L'Heure Bleue вобрал в себя пудровые ноты ириса и изысканной ванили, сдобренной мускусом, тепло гвоздики и аниса, которые придавали аромату особую чувственную бархатистость. Верхние ноты, деликатно свежие, смело сочетали бергамот и анис. Ноты сердца, пряные, цветочные и пьянящие, вобрали в себя гвоздику, нероли, гелиотроп, болгарскую розу и туберозу.

Этот прекрасно сбалансированный аромат поистине гениален. Это были первые духи, изготовленные на заводе Guerlain, которые содержали альдегиды. Женственный и нежный аромат L’Heure Bleue, тем не менее, несет внушительную обонятельную силу, и в этой особенности заключался парадокс. Аромат раскрывался по-разному: иногда нежный и чувственный, порой тонкий и интенсивный, временами сдержанный и бурлящий или интимный и яркий. Запах, который довольно трудно определить, но легко узнать: ведь он, казалось, способен покорять сердца и тела.

Флакон для этих духов в стиле ар-нуво был одним из первых дизайнов Раймона Герлена в сотрудничестве с Жаком Шевалье из Baccara. Его выгнутое плечо, чувственные линии, запятые, вырезанные на стекле, отражают приметы художественного стиля, который характеризуется извилистыми линиями, напоминавшими изгибы женского тела. Вогнутая пробка вызывает ассоциации с вывернутым наизнанку сердцем или головным убором жандарма. Все это вызывало грусть о безвозвратно уходящей эпохе.

В манере акварелей Клемана Серво (1886–1972), изображавших набережную Сены напротив Нотр-Дама, которые использовались в рекламе L’Heure Bleue, этот аромат стал символом счастливого и утонченного периода Прекрасной эпохи.

Это время, увы, бесследно растворилось среди ужасов Великой войны.

Война.

С объявлением Первой мировой войны в 1914 году Жак сразу же был мобилизован. Это стало настоящей трагедией, так как у него только что родился второй сын, Клод-Жак.

Сам ли Жак, попросивший у своей Лили носовые платки, смоченные в L’Heure Bleue, распространял их в окопах, чтобы поддержать боевой дух солдат и дать им утешительное чувство женского присутствия в этом мире страданий и смерти? Никто не знает.

L’Heure Bleue вскоре стал «ароматом крестной» в честь крестных матерей, которые брали на себя обязательство отправлять письма и небольшие надушенные саше для солдат на фронте. Романтичный и проникновенный, этот необыкновенный запах символизировал для мужчин, брошенных в горнило Великой войны, мир и мягкость женского общества. Посреди бушующего конфликта он воспринимался как талисман, метафора красоты в жестоком и кровавом мире.

В 1914 году Дом Guerlain наконец обосновался в доме 68 на Елисейских Полях, в самом центре проспекта, который в скором времени будет признан «самым красивым в мире». Габриэль и его сыновья, как всегда обращенные в будущее, обрели престижнейший парижский адрес. Потребовалось время и много терпения, но это был успех. Великолепное здание было построено по проекту архитектора Шарля Мюи, которому мы обязаны отелями Ritz в Париже и Carlton в Лондоне.

Газеты того времени называли его работы «новыми храмами красоты», и, безусловно, Дом Guerlain хотел построить такой храм в самом сердце Парижа. Элегантность столицы быстро вошла в привычку. Оформление магазина было доверено художникам из Каррары, а для отделки стен использовали семнадцать видов мрамора. По сути, это был «Салон продаж», как говорили в то время, где опытные консультанты встречали клиентов в роскошной и немного торжественной обстановке. Все это было олицетворением престижа Дома Guerlain.

Помещения штаб-квартиры теперь располагались на верхних этажах. Туда можно было подняться по великолепной лестнице, украшенной коваными перилами, достойными роскошных особняков ХVIII века. Верхняя часть лестницы вела в просторный зал, из которого можно было пройти в кабинеты. Самый приватный кабинет служил местом проведения семейных советов. Стены в нем были облицованы деревом в стиле Людовика ХV, а благородный венгерский паркет покрыт богатыми коврами. Именно там принимались все важные решения, касавшиеся компании; они сохранились в архивах. Туда приходили именитые клиенты со всего мира, многие из которых, увы, канут в вечность в водовороте Первой мировой войны.

Конфликт, разрывавший Европу, не подорвал веры Дома Guerlain в лучшее будущее. Pour Troubler, Vague Souvenir и Quand Vient l’Été стали флагманскими продуктами лета 1914 года, и магазин на Елисейских Полях всегда полон посетителей.

В следующем году, когда Жак Герлен вернулся с фронта, получив серьезное ранение и лишившись глаза, атмосфера стала куда более тяжелой. Ушел дух безрассудства. Нации погрязли в войне, пожиравшей людей, и пришло понимание: она затянется надолго.

Потрясенный всем увиденным и пережитым на фронте, Жак Герлен замкнулся в себе.

Парфюмер и творец тончайших ароматов, как он мог забыть лужи крови, пожираемые крысами трупы, зловоние гниющих тел, запах мочи и экскрементов – весь ужас отвратительного отсутствия гигиены и всеобщую атмосферу смерти в траншеях Первой мировой?

Конечно, он искалечен, но вправе ли жаловаться, размышляя о судьбе своих товарищей по окопам, которым шрапнелью оторвало кисть, руку или ногу? Жак никогда не говорил об этом, оставляя невысказанным то, что не мог выразить словами. Разумеется, эти воспоминания не приносили ему облегчения, а жалости он не хотел. Это было противно его характеру. Стеклянный глаз не вызывал боли, но она осела в глубине его души, и он искал спасения в работе. Он замкнулся, полностью посвятив себя созданию новых ароматов и своей семье.

Двадцатого декабря 1915 года Общество Guerlain отметило свое 15-летие. Правило, ставшее законом, по-прежнему предусматривало, что только одна нисходящая ветвь фамилии может получить доступ к управлению семейным делом. В том же году Габриэль оплакал свою преданную жену, Клариссу. Она оставила после себя большую семью, сплоченную, счастливую и спокойную, но ее уход породил пустоту. Хотя его сын женился весьма удачно, Кларисса была опорой, первой хозяйкой в Менёль. Она воплощала души и сердца семьи Герленов, без лишних слов способствовала их личному и социальному успеху.

Война еще не кончилась, а жизнь уже вступала в свои права… И в маленьком мирке парфюмерии конкуренция не ослабевала. «Парфюмерные войны», так окрестили эти события газетчики, были связаны с повсеместным использованием синтетических компонентов в производстве духов. «В связи с этим, – заявил Жак, – было сделано множество ошибок, которые привели к появлению различных продуктов. И теперь мы завалены немецким барахлом, которое искажает наш вкус и негативно отражается на отечественном производстве натуральной парфюмерии. Нет ничего более пагубного и лживого, чем такой подход».

Жак Герлен неустанно повторял, что именно натуральные запахи являются сырьем для парфюмерии, только они предназначены для смешивания и составления экстрактов, букетов, освежающей воды, мазей, мыла и, конечно же, духов. Хотя синтетические компоненты в сочетании с природными веществами приносят пользу, улучшая композицию, ни в коем случае нельзя их использовать как самостоятельный продукт.

Незадолго до войны певица Зина Брозиа, светская львица и эксцентричная личность, давний клиент Дома Guerlain, обратилась к Жаку с вопросом в статье, опубликованной в Times Democrat 9 марта 1913 года. Вопрос касался использования химических веществ. Она поинтересовалась, в частности, как ему удалось воспроизвести запах фиалки. Жак чистосердечно рассказал, как они организуют поставки сырья из Болгарии и Грасса, а при необходимости совершают путешествия в поисках экзотических цветов или амбры для ароматов Guerlain. Но он был вынужден признать, что природа никогда не обеспечит ему того, что могут дать химические вещества: мощь и стойкость запаха, а также возможность производить духи в промышленных объемах.

Эта тенденция усиливалась. В 1917 году, в военное время, Франсуа Коти изготовил небольшую «бомбу» – новые духи Chypre, основанные главным образом на сочетании бергамота, дубового мха, пачули и ладана. Эта композиция некоторым образом воплощала в себе форму обонятельной андрогинности. Навеянный ароматной водой, которую готовили в Средние века парфюмеры Кипра, этот запах предназначался скорее мужчинам из-за начальной «суховатой» ноты. Герлен хорошо знал эту формулу, так как в 1909 году он создал знаменитый Chypre de Paris, любимый парфюм английского короля Эдуарда VII.

И вот в 1917 году Франсуа Коти удалось превзойти этот аромат, который он предложил женщинам. Чтобы отвлечься от гула канонады Великой войны, он дал им возможность перенестись на одинокий остров, древний перекресток морских путей, где родилась богиня Венера. В течение нескольких месяцев он работал над аккордом дубового мха, пытаясь ослабить в нем запахи земли. Для достижения этой цели ему пришлось добавить большое количество жасмина и умело выстроенную композицию из синтетических запахов.

К огорчению пуристов, успех Chypre был мгновенным. Небольшой сопроводительный текст гласил: «Таинственные и чарующие волны, способные усилить очарование брюнеток». Но его будут использовать не только брюнетки. Той же осенью аромат Chypre распространился повсюду: и в салонах, и в общественных местах.

Как не отстать от талантливого соперника? В последние месяцы войны Жак сосредоточился на создании нового парфюма в надежде повторить успех Коти. В 1919 году, когда велись переговоры о мире в Версале, а в Европе пробуждалась страсть к культуре Дальнего Востока, Дом Guerlain выпустил Mitsouko.

Название этого аромата вдохновлено героиней романа морского офицера и писателя Клода Фаррера, который был другом Жака. В своей книге «Битва» он описывал сложные отношения между Мицуко (это имя переводится как «тайна»), молодой женой лейтенанта Императорского военно-морского флота Японии, и британского военно-морского атташе во время Русско-японской войны 1905 года. Балансируя между традицией и современностью, эта опереточная Япония поддерживала фантазии европейцев о Востоке и свидетельствовала об интересе к западному менталитету. В то время как адмирал Того атаковал русский флот, два сердца воспылали страстью. Мицуко воплощала роковую женщину с миндалевидными глазами – чувственную, тонкую, разрывавшуюся между чувством и долгом. Роман, ныне забытый, был опубликован десятью годами раньше, в 1909 году, и имел значительный успех: было продано более миллиона экземпляров.

Церковные колокола звонили в честь окончания войны. Версальский мирный договор был подписан, и выход Mitsouko оказался весьма своевременным. Появление аромата, конечно же, обозначило наметившийся в обществе разрыв. Во время войны 1914–1918 годов женщины были вынуждены участвовать в конфликте. Они работали на фабриках, полях, военных заводах, трудились в больницах. Созданный в конце войны Mitsouko как раз адресован одиноким женщинам, которых в скором времени опишет Виктор Маргерит в своем нашумевшем романе[57]. В этом парфюме – одном из первых – удачно сочетались синтетические и природные ароматы. Сливочную ноту персика передавал синтетический ундекалактон, называемый также персиковый альдегид (C14), использованный в довольно высокой концентрации. Mitsouko стал ответным шипровым ароматом, над которым Жак долго работал, желая получить запах, идеально сливавшийся с женской кожей.

Эта нота, фруктовая и телесная, придавала Mitsouko оригинальность. Аромат для сильных женщин был оценен такими людьми, как Чарли Чаплин, Дягилев, известным русским танцовщиком Нижинским. Выступления последнего шли вразрез с существовавшими канонами и принципами, чем он шокировал почтенную публику. Например, во время исполнения прелюдии «Послеполуденного отдыха фавна» с откровенно эротическим танцем, который никто бы не смог ранее вообразить, слушая музыку Клода Дебюсси. Сам Дягилев произвел фурор в театральном мире, показав, что не только женщины, но и мужчины могут танцевать на сцене.

Перед каждым выступлением Дягилев наносил на кулисы театра несколько капель Mitsouko. Это было его ритуалом на удачу.

Он собирал вокруг себя танцоров, поэтов, музыкантов и художников, чтобы сделать свои балетные постановки уникальными. Эти отважные мужчины не стеснялись своей тяги к женским ароматам, воплощавшим дух современности.

Однако шипровым духам Guerlain не удалось повторить успех Франсуа Коти. Женщины двадцатых годов прошлого века предпочитали амбровые духи с преобладанием экзотических нот.

Рынок парфюмерии в «ревущие двадцатые» пережил серьезные изменения. Появилось множество новых композиций, которые продержались недолго. L’Heure Bleue и Mitsouko от Guerlain, так же как Chypre и L’Origan от Coty или Un Air Embaumé от Rigaud, довольно скоро оказались забыты.

Безумие Великой войны на самом деле породило совершенно дикие годы. Можно ли вычеркнуть из памяти пятьдесят один месяц конфликта, гибель девяти миллионов солдат, в том числе 1,3 миллиона французов; 21 миллион искалеченных или тяжелораненых? Ужас, который прошелся по огромному количеству семей. Но, выйдя из потрясений, Европа исступленно стремилась одержать победу над истинной роскошью, здоровьем и свободой. Невиданная тяга к удовольствиям, желание все новых и новых продуктов!

И Франция находилась в авангарде этого движения. Париж был, по словам Хемингуэя, «праздником». В вихре наслаждений люди пили, веселились, танцевали под новую музыку. Наступило время танго и джаза. Париж, освещенный электричеством, более чем когда-либо оправдывал свое прозвище «город света». Это было время Монмартра и Монпарнаса, Шагала и Модильяни, сюрреализма и авангардных фильмов, Коко Шанель и Поля Пуаре, Жозефины Бейкер[58] и Мориса Шевалье[59].

Впервые женщины восторжествовали повсюду: они – кумиры, звезды, музы. Они стригли волосы, укорачивали платья, отказались от корсета. Поль Пуаре и Коко Шанель освободили их тела для движения, для работы и занятий спортом, для вождения дерзкого «Де Дион-Бутона»[60]. Подобно героине Виктора Маргерита, Монике Леберье, они хотели вести свободную жизнь. Они видели себя стройными, спортивными и загорелыми.

Реклама навязывала наглый образ с ярким макияжем. Женщины начали курить американские сигареты. Теперь их аромат – Tabac Blond от Дома Caron.

Парфюмеры-кутюрье.

Именно свободные женщины, постоянно жаждавшие новых впечатлений, породили спрос на кутюрье-парфюмеров. Пионером в этой области стал Поль Пуаре, основавший в 1911 году Дом Les Parfums de Rosine. Вдохновленный примером венских ателье, которым успешно удавалось сочетать различные виды деятельности, Пуаре для начала создал духи исключительно ради собственного удовольствия. Для лаборатории он выделил часть особняка, в котором проживал на улице Колизе, а затем предложил пользоваться своим творением друзьям, ставшим его первыми клиентами. Начальные шаги Поля Пуаре увенчались успехом и натолкнули его на мысль открыть производство собственных духов.

Пуаре стремился создавать изысканную моду в сочетании со смелыми ароматами, которые связаны с утонченной роскошью Востока, навеянной Персией, Китаем, Японией. Он выпустил несколько духов с красноречивыми названиями: Nuit de Chine, Fruit Défendu, Aladin, Borgia, Arlequinade.

Тем не менее именно женщина – снова женщина! – в 1921 году с легендарным парфюмом Chanel No. 5 официально стала первым кутюрье-парфюмером.

Габриэль Шанель превыше всего ценила стиль, и духи должны были нести его заряд, как и вечерние туалеты. «В одном из моих платьев, – говорила она, – женщина может ходить по магазинам с утра, пить чай во второй половине дня и пойти в театр вечером». Ассоциировать одежду с духами кажется ей логичным и с коммерческой, и с эстетической точки зрения. «Я модельер, – говорила она, – а не парфюмер. И не одобряю все, что делают парфюмеры […] Если бы на самом деле я продавала духи, это были бы духи именно для женщины. Хочу продавать аромат, а не флакон […] Мне хочется, чтобы он был неповторимым, но парфюмеры способны скопировать все, поэтому мой парфюм должен быть очень дорогим, чтобы они боялись повесить на него ценник».

Как мог расценить такое заявление Жак?

Провокационное поведение этой молодой дамы, которая воплощала собой новые веяния, не вызвали в нем интереса: он никогда не выражал недовольства или страха в отношении новых парфюмеров от моды.

Их успех, довольно скромный в послевоенный период, между тем продолжал расти. Кроме того, стратегически у них появилась прекрасная возможность создать оригинальную линию от платья и шляпки до аромата – все в одном стиле. Парижские модные дома понимали, что их клиенты, как иностранцы, так и французы, просто с ума сходили по духам. Это создавало благоприятную почву для появления элитной парфюмерии. Кроме того, производство парфюмерии было более выгодным бизнесом, чем пошив одежды, а значит, парфюмерные линии помогали им финансировать основную деятельность в мире моды[61].

В середине 1920-х годов кризис ударил по этим домам из-за роста стоимости самих коллекций, а также проведения презентаций и дефиле. Духи представлялись им золотой жилой, с низкими издержками и высокой прибылью, которая сможет компенсировать затраты на швейное производство. До войны 1914 года чистая прибыль после уплаты налогов – не таких уж обременительных – составляла 27 процентов, 17 – после амортизации. Большинство крупных парфюмеров имели колоссальный успех. Так, Жак Руше, наследник парфюмерного дома L.T.Piver, мог позволить себе субсидировать, вплоть до 1940 года, Парижскую оперу!

Союз моды и духов казался настолько очевидным, что великая Колетт[62] не стеснялась утверждать: «Французское искусство роскошной парфюмерии сегодня достигло совершенства. Платье и флакон духов несут один отпечаток, подходят друг к другу. Дорогой флакон с тонким горлышком сочетается с платьем. Конечно же, они есть в каждом доме, за морем и на другом краю света. Модельер может лучше, чем кто-либо другой, понять, что нужно женщине… В их руках запах становится дополнением к туалету, невесомым, но необходимым шлейфом. Аромат должен представлять мелодическую тему, ясное, прямое выражение тенденций и вкусов нашего времени».

Запуская парфюм Chanel No. 5, Шанель заявила: «Я все вложила в духи и ничего в облик: флакон будет простым и скромным». «Меньше – значит больше», – писал Роберт Браунинг в 1855 году в сборнике стихов «Мужчины и женщины».

И Габриэль Шанель сдержала слово, заключив свой аромат в простой флакон геометрической формы, который подошел бы в качестве походной емкости для мужской туалетной воды. «Упаковка духов, – объяснила она позже, – должна облегать флакон, как манто». В то время ароматы от модельеров не интересовали их основных клиентов и поэтому показывали довольно низкие объемы продаж. Для Chanel речь шла скорее о «предложении» духов, а не о продажах.

Есть легенда, согласно которой Габриэль Шанель испытала свой знаменитый «No. 5» в самом большом ресторане в Каннах, где она обедала с Эрнестом Бо[63] и несколькими друзьями. На столе она поместила распылитель, и украдкой нажимала на него, когда рядом проходили женщины, чтобы понаблюдать за их реакцией.

Вернувшись в Париж, она щедро предлагала флаконы с духами своим лучшим клиентам и рекомендовала повсюду распылять их. Когда эти друзья-клиенты хотели купить драгоценный аромат, Шанель лукаво отвечала:

– Духи? Какие духи? Ах, этот маленький флакончик, который я вам давеча подарила? Купить? Нет, вы серьезно? Бросьте, я не продаю духи, моя дорогая, у меня их нет. Просто полагала, что это будет хорошим подарком для моих друзей!

Почти золотой век.

Трудный период между двумя войнами принес парфюмерной отрасли благоприятные условия. Парфюмерия стала другой, она попала в зависимость от моды и прихотливых вкусов женщин, увлеченных безумством разборчивости и новизны.

«Познай себя, о влюбленная женщина, немного безрассудная, утопающая в духах, перелетающая от одного к другому, как пчела, – писала Колетт. – Узнай, что происходит при соприкосновении драгоценных капель с мочкой твоего уха, в тени ложбинки на твоей груди. Во флаконе духов – счастье по крайней мере двоих людей!».

В те годы, когда женщина была центром общества, Колетт знала, как использовать аромат для обольщения, создавая дисбаланс между естественным, которое не привлекает, и искусственным, которое влечет и манит, между истинной природой и обонятельным лукавством. Много лет спустя Симона де Бовуар[64] сказала об этом иначе, выразив стремление женщин к этому ольфакторному головокружению. «Ее духи, – написала она в «Мандаринах», – были, как и все прочие духи, но на ней они ощущались как естественный запах».

Жак тем временем продолжал неустанно трудиться, не особо заботясь о росте конкуренции.

К счастью, Дом Guerlain имел весьма лояльную клиентуру. Приверженность их продукции передавалась от матери к дочери. Само название Guerlain в определенных кругах стало подлинным гарантом качества и элегантности.

Казалось, для Жака время остановилось, и он создавал настоящие чудеса, которые появились одно за другим: Bouquet de Faunes и Candide Effluve. Прервав добровольное заточение в стенах своей лаборатории, он проводил отпуск на Ривьере, среди ароматов лимона и круглых плодов граната, вдохновивших его на создание нового парфюма – цитрусового одеколона Eau de Fleurs de Cédrat.

Его творческий азарт, инстинкт парфюмера, человека исключительной обонятельной чувствительности, не знали передышки. Даже находясь на отдыхе или во время поездок по миру, Жак напряженно работал, постоянно прислушиваясь к мнению тех, кто мог бы расширить его познания.

В 1925 году он создает парфюм Shalimar, который украсил витрину магазина на Елисейских Полях. Вскоре этот аромат стал признанным шедевром. Эти странно сладкие духи, почти агрессивные, получили свое название от индийского мифа, увековеченного знаменитым Тадж-Махалом. В период расцвета династии Моголов «Шалимаром» называли сады Шринагар в Лахоре и Капуртхале. На санскрите слово «Шалимар» означает «обитель любви», так как эти сады были прообразом рая на земле. Правитель империи Моголов Шах-Джахан, владыка Индии в ХVII веке, и его жена Мумтаз-Махал встретились и безумно полюбили друг друга посреди этой буйной растительности, оставив в истории память о совершенной любви и страсти, трагически прерванной смертью Мумтаз.

Эту историю Жаку рассказал Жюстен Дюпон, химик и его друг, который вернулся из поездки в Индию. Очарованный рассказом, Герлен задумал перевести эту любовную страсть на язык запахов и духов. В порыве внезапного вдохновения он растворил этилванилин во флаконе Jicky!

Счастливое вдохновение! Однако для окончательной доработки этой формулы в 1921 году Жаку пришлось пройти трудный путь бесчисленных проб и ошибок. Он прекрасно осознавал магию этого аромата и попросил своего брата и племянников, чтобы они представили парфюм на каком-нибудь крупном мероприятии.

Чтобы подчеркнуть эксклюзивность, Раймон разработал дизайн емкости, который бросил бы вызов времени и возвысился над сиюминутной модой. Флакон, названный «летучая мышь», представлял собой чашу с фруктами, символизирующую богатство колоний империи, размеры и разнообразие которой наглядно иллюстрировали могущество Западного мира. Вдохновением послужили ступы, характерные периоду империи Моголов, а также фамильный золотой слиток, принадлежащий семье Герлен. Таким образом, и форма, и содержание сделали Shalimar исключительными духами.

И вновь Герлен оказался прав! В 1925 году духи Shalimar были удостоены первой премии на Выставке декоративного и современного промышленного искусства. Проходившая между Эспланадой Инвалидов и Большим и Малым дворцами, выставка также продемонстрировала триумф стиля, известного с 1919 года как ар-деко. Он пришел на смену ар-нуво и произвел революцию в парижских универмагах, в «Галерее Лафайет», в «Бон Марше», в «Галерее Лувра».

Выдающийся даже по меркам экспонатов выставки, роскошный стенд Guerlain собрал все мыслимые похвалы. В искривленной экседре[65], смоделированной по проекту Реймона, преобладали зеленые тона и оттенки – на фоне цветов и золотистых плодов в черных ящиках, отделанных позолотой. Пышный ковер, богатая курильница в центре помещения: все это вместе являло собой оригинальность без диссонанса; здесь сочеталась роскошь азиатского искусства с французской элегантностью и вкусом.

Пожалуй, впервые в 1925 году удалось достичь гармонии: флакон и духи стали единым целым, а не отдельными продуктами. Успех Shalimar, усиленный хрустальным флаконом Baccarat, был оглушительным. Раймон Герлен, уехавший в США, чтобы развивать бизнес Дома в Америке, не мог не заметить: Guerlain и Shalimar в умах американцев тесно переплелись и стали восприниматься как синонимы. Во время плавания на французском лайнере его молодая жена Мари, ежедневно прогуливавшаяся по палубе с годовалой дочкой, смогла оценить заинтересованность американских женщин: многие из них спрашивали, как называются ее духи, почувствовав легкий шлейф аромата.

Shalimar стал ключом, кодом. Название аромата, флакон – все соединилось, чтобы создать вокруг него своего рода эффект синергии, призывавший к любви и обольщению. Эрнест Бо, творец знаменитого «No. 5» от Chanel, как достойный игрок, признал чужой успех, сказав:

– С помощью пакетика ванили я бы просто сделал щербет, а Жак Герлен сотворил шедевр!

После выхода Shalimar в производство было запущено множество духов с восточным ароматом. Но именно Герлен произвел революцию в обонятельном коде, отыскав идеальный баланс между чувственностью, легкостью, сливочной сладостью ванили и бальзамической теплотой.

– Используйте Shalimar, – сказал тогда Герлен, – чтобы дать волю своим чувствам!

Несмотря на оглушительный успех – Shalimar стал одним из самых продаваемых продуктов в мире ароматов, – Жак не стал почивать на лаврах. В том же году он создал Bouquet de Faunes, который выпускался во флаконах Lalique трех размеров, упакованных в цилиндрические коробки из зеленой кожи. И был разработан новый продукт – парфюмированная ароматом Shalimar тончайшая пудра La Poudre C’Est Moi, как отголосок знаменитой фразы, приписываемой Людовику ХIV: «Государство – это я!». Солнце – эмблема Аполлона, принятая Людовиком ХIV, – украсило коробку пудры и стало еще одним символом Дома Guerlain.

Мрачные годы.

Экономический кризис 1929–1932 годов не остановил новаторского движения и не сказался на оптимизме парфюмеров. Каждый раз, когда сгущаются тучи и наступают трудные времена, стремление к роскоши лишь нарастает. Может быть, это связано с обостренным ощущением хрупкости жизни и бренности счастья?

Жак, однако, не позволял себе обманываться. Стены его лаборатории возвели барьер между ним и внешним миром, но не сделали его слепцом. Кризис, пришедший из США, придавил Европу и изменил расстановку политических сил. Страны Центральной Европы, Германия, Великобритания, а также Аргентина и Бразилия, где у Герлена было много клиентов, стали проявлять сдержанность. Экономическая география парфюмерии менялась.

Но каким образом эти потрясения истории могли охладить творческий жар, бушевавший в нем?

1929-й стал годом Liu, альдегидного аромата, вдохновленного персонажем оперы Пуччини «Турандот», действие которой разворачивается в средневековом Китае. Лиу, рабыня принца, чье настоящее имя – Любовь, предпочла умереть, но сохранить верность своему хозяину и не выдать его имя возвышенной, но жестокой принцессе Турандот. Трагическая история, которая нашла свое отражение в таинственном черном хрустальном флаконе в стиле ар-деко от Baccarat работы Жорже Шевалье.

В обстановке страха и пессимизма Герлен вновь сосредоточился на мечте, чтобы отрешиться от сложной ситуации в мире: в Германии, Италии, Турции, Польше с триумфом приходят к власти режимы, для которых красота лишена смысла. В 1934 году Жак выпустил Sous le Vent и посвятил парфюм Жозефине Бейкер[66]. Ароматический шипр символизировал радость жизни и экстравагантность прекрасной актрисы, перед которой никто не мог устоять, когда она исполняла «У меня есть две любви», песню Винсента Скотто.

Наступила эпоха скоростей, обгонов, подвигов. Время ускорялось. Рекорды били один за другим. Кино, авиация, автомобилестроение, музыка – все выражало жажду жизни и ее быстротечность!

Конечно, женщины не оставались в стороне от процесса. В начале сентября 1930 года Марис Басти установила рекорд по продолжительности полета благодаря неожиданному, но коммерчески перспективному шагу: кёльнской воде, которой она щедро пользовалась во время 37-часового пути! «Победа – это бунт, мечта, которая подошла к концу», – сказала она.

Создавая Vol de Nuit в 1933 году, Жак Герлен, конечно же, вспоминал этот перелет. Аромат был назван в честь романа Антуана де Сент-Экзюпери, который два года назад получил приз Femina. Жак отдал дань уважения своему другу, поэту-авиатору, обожаемому женщинами за героизм. Десять лет спустя, во время войны, жена Сент-Экзюпери, Консуэло, написала своему мужу пламенное письмо: «Мой дорогой […] Я вознаграждена за все, вы сказали «да». Я ваша. И по-прежнему остаюсь вашим спутником каждый час. Мое пальто залито слезами. Я думаю о вас. Только мелочи порой служат мне утехой. Изгнанная из Франции, я вдыхаю аромат Vol de Nuit от Guerlain».

Радость творчества Герлена омрачило горе. 1933 год был отмечен трауром: Габриэль, единственный наследник основателя династии после смерти Эме, умер в возрасте восьмидесяти двух лет. Мария, жена Раймона, умерла вскоре после того, как подарила ему четвертого ребенка.

Семья в Менёль.

В пасхальные выходные, на День Всех Святых и во время каникул вся семья собиралась в поместье в Менёль, чтобы поддержать друг друга и пережить общее горе. В этой области было уже не менее двенадцати семейных домов. Пьер был избран мэром в 1931 году. Владение насчитывало несколько особняков, а у главного здания был разбит небольшой пруд и обустроен 25-метровый бассейн, где дети могли резвиться в солнечные дни.

Как и его отец, он с удовольствием презирал «фею электричества» и навязывал своим родственникам освещение масляными лампами, а каждый из его пяти детей получал по свечке в день. В местной прессе возникли споры и разногласия по поводу соблюдения строгих принципов воспитания и осуждения скупости буржуазной семьи.

Жизнь в Меснюле позволяла вкусить райскую гармонию.

Дети свободно играли в компании своих многочисленных двоюродных братьев и сестер, гуляли по дорожкам, обсаженным ежевичными кустами, и поедали ягоды. Мужчины отдыхали в креслах, курили и балагурили о будущем компании. Тем временем женщины присматривали за домом и потомством, распределяя поощрения и наказания.

1932 год был богат на браки и появление детей у Жака и Лили.

Их единственная дочь, Элен-Андре, вышла замуж за молодого человека из хорошей семьи, Антуана де Клермона, который был на два года старше ее. Его бабушка по отцовской линии, Маргарита Грос, погибла в страшном пожаре Благотворительного базара 4 мая 1897 года. Это было единственным заметным событием в семейной истории, и жених рассказал об этом с волнением, вызвав огорчение у слушателей.

Двадцать седьмого февраля Жан-Жак, старший сын Жака, женился на Селине Поль, известной как Нелли, который было двадцать три года. Красивая партия, позволившая породниться с Жерве. Ее семья, Корбьер, владела конезаводом Нонан-ле-Пен, расположенным рядом с конюшнями Монтагю. Этот завод был заложен ее дедушкой Анри. Ее отец Поль, коневод, женился на Маргарите Жерве, сестре Шарля, который владел поместьем «Цветущие сады» в Марли-ле-Руа. В его великолепном парке, оформленном в стиле ар-деко, собиралась парижская богема. Он стал наследником своего деда Шарля Жерве, создателя знаменитого сыра «Пети-Сьюз». Нелли и ее брат Жак Корбьер унаследовали состояние своего дяди Чарльза, у которого не было собственных детей.

Светская дама и кокетка, Нелли любила красивые вещи, у нее был вкус и соответствующие привычки. Она впитала их от родителей, для которых кулинария была возведена в ранг искусства. Отличная наездница, она изящно смотрелась в дамском седле. Став замужней женщиной, Нелли пользовалась духами Sous le Vent, уединяясь для утренних ритуалов в своей ванной комнате, полной флаконов с духами, пудрениц, теней и кремов. Ее всегда сопровождал шлейф аромата, оставлявший неповторимый след. В том же году родился их старший сын, Патрик-Жак.

Появление Жака не нарушало привычного течения жизни. По прибытии он всегда доставал из карманов пиджака знаменитый пакетик с нарезанной на полоски бумагой, пропитанной новыми ароматами. Он долго вдыхал их, пытаясь выжать из этих упражнений максимум обонятельных впечатлений, способных направить его на путь создания нового шедевра. Иногда он клал эти образцы на каминную полку в гостиной, отходил, издали пытался уловить запахи и делал пометки в записной книжке.

Устав от этих «сеансов примерки», сравнимых с трудом модельеров, Жак баловал себя другими радостями: это были сад, лошади и теннис. Он даже построил корт, на котором разгорались нешуточные семейные баталии.

Тем не менее он всегда возвращался к своим образцам и записным книжкам. Жак с готовностью давал советы своему племяннику Жан-Пьеру, который в 1933 году попытался создать собственные духи Loin de Tout. В 1934 году феминистка Луиза Вайс агитировала за избирательные права женщин, и Герлен узнал, что на площади Бастилии активистки символически бомбили жандармерию… рисовой пудрой! Душились ли они парфюмами от Guerlain?

Движение мира.

Жизнь Жака до краев была наполнена запахами.

Подобно музыканту, оттачивающему гаммы, в следующем году он пересмотрел свой давний аромат Cuir de Russie (духи напоминали запах кожаных сапог русских солдат во время войны 1870 года, смазанных для водонепроницаемости березовым дегтем; эта ассоциация и породила название).

В 1924 году Эрнест Бо интерпретировал долгие, животные и дымные ноты знаменитой императорской гвардии. Но Жак хотел смягчить запах кожи и дерева, заменив клубы табачного дыма ароматами цветов – восточного жасмина, гардении, розы, сирени и иланг-иланга. Основное звучание он усилил нотами березы и теплого мускуса. Он даже немного усовершенствовал парфюм Mitsouko, который по-прежнему очаровывал эмансипированных женщин.

Бунтарские 1920-е годы, ставшие для некоторых мужчин поистине ужасными, прошли. Большинство женщин полагали теперь, что бунт устарел и они уже завоевали все возможное и получили больше, чем могли себе представить после окончания Первой мировой войны.

Женские идеалы тоже постепенно менялись. Грета Гарбо и Марлен Дитрих уже выступали конкурентками Оливии де Хэвилленд, Джин Харлоу, Джинджер Роджерс и Кэтрин Хепберн. Голливуд триумфально шел по миру со страданиями и тоской, с кинозвездами и недостижимыми богинями. Раймон, вернувшийся из Соединенных Штатов, оценил влияние нового женского образа на общественное мнение.

Голливуд породил непростой идеал красоты, и теперь модельерам и парфюмерам приходилось считаться с ним.

Духи Véga появились в 1936 году. Посвященные одной из самых ярких звезд на небосводе, они воспевали модернизм и зарождавшиеся перемены, источником которых на этот раз были Соединенные Штаты.

Крем Secret de Bonne Femme по-прежнему пользовался спросом у клиентов, однако Жак нашел в нем существенный недостаток: из-за высокого содержания молекул воздуха, обусловленного процессом производства, крем не выдерживал герметизации и, следовательно, во время полетов его пышная текстура разрушалась. Точно так же, как масло для загара Nivea, права на которое он позже продаст Beiersdorf, Secret de Bonne Femme больше не отвечал возросшим требованиям.

Еще одним обстоятельством, побудившим его пересмотреть свои позиции в косметике, стала массовая популярность загара. Средство для загара Ambre Solaire от L'Oreal теперь отражало социальный статус элиты: тех, кто мог в зимний период устроить себе праздник роскоши на солнце. Загар вошел в моду. Модельер спортивной одежды Жан Пату и Габриэль Шанель – сторонники солнечных ванн; они уже начинали предлагать своим клиентам масло для загара. Герлен же собирался создать продукт, позволявший загорать без солнца!

Появляются Teint Doré par le Soleil, а также Huile Pour Brunir и Huile Contre le Soleil, не говоря уже об удивительном средстве Crème de jour contre le Soleil et les Taches de Rousseur. В свою очередь, компания Bayer за год до этого запатентовала солнцезащитный крем, защищавший кожу от ультрафиолетовых лучей.

После создания аромата Véga Герлен выпустил румяна под названием Guerlain’s Scarlet, которые имели огромный успех в США. А для губ он разработал красную помаду Rouge Automatique, которая открывалась по щелчку пальцев, серию Nouveau Rouge с множеством оттенков и, наконец, Rouge d’Enfer в черном бакелитовом футляре, обернутом зеленым шелком.

Защитная пудра Poudre aux Ballons позволяла защищать кожу от непогоды и, возможно, даже при поцелуях. Она была представлена в различных цветах, соответствующих всем тонам кожи: белом, телесном розовом, коричневом.

Наступил 1936 год. Народный фронт победил на выборах, и это событие пробудило огромные надежды. Леон Блюм возглавил правительство и назначил трех женщин заместителями государственного секретаря: Нобелевского лауреата Ирен Жолио-Кюри – по научно-исследовательской работе, Сюзан Лакор – по вопросам общественного здравоохранения, Сесиль Бруншвиг – по проблемам образования.

Однако итоги выборов вызвали широкое забастовочное движение, которое распространилось по всей стране. Франция была парализована. Работодатели не решались применять силу, и в конечном счете им пришлось пойти на переговоры.

Ситуация сложилась непростая. Тем не менее Герлен казался таким же спокойным, как облачко Mitsouko на горе Фудзи. Подобно другим компаниям, Дом Guerlain проводил активную социальную политику, не дожидаясь момента, когда народное движение вынудит удовлетворить требования бастующих. Следуя духу времени, он ввел медицинское обслуживание для сотрудников и ряд социальных льгот, передовых по меркам того времени: пособия для беременных, детские пособия, столовая для персонала, больничные выплаты, курсы повышения квалификации, пенсионные выплаты и прогрессивный режим работы. Кроме того, долю в прибыли компании получали «все те, кто участвовал в каком-либо качестве при разработке, производстве и контроле над деятельностью заводов».

Забастовки и стачки не оказали существенного влияния на Guerlain.

Напротив, перемены пришлись как нельзя кстати. Французы, впервые получившие право на оплачиваемый отпуск, облюбовали солнечные пляжи ради загара и купания, что стало благом для производителей косметики.

Компания Guerlain находилась в самом расцвете. Дом открывал филиалы по всему миру. Новые магазины появились и в Париже, в том числе на Вандомской площади.

Счастье никогда не приходит одно, и в эти предвоенные годы семья Герлен продолжала расти. Девятого января 1937 года в Париже в доме 1 на проспекте Марешаль-Монори родился Жан-Поль Герлен, сын Жан-Жака и Нелли. Двадцать второго мая того же года Марсель Герлен женился на Франсуазе-Жанне Хаффнер, молодой протестантке родом из Нима, дочери Жан-Жака Хаффнера, известного архитектора и бывшего обладателя Гран-при Рима, проектировщика гражданских зданий. В следующем году их союз скрепит рождение их сына Робер-Марселя.

Чтобы отметить это событие, в 1937 году Жак Герлен создал Cachet Jaune. Аромат тотчас был принят его невесткой, Нелли Герлен, которая всегда оставалась самым верным и талантливым его сторонником. Пряный и гвоздичный, парфюм Cachet Jaune разливали в округлый флакон Montre из прозрачного стекла, помеченный желтой точкой и увенчанный очаровательной конической пробкой.

Но Герлен не успокаивался. Он всегда бредил уникальным ароматом, столь возвышенным, что радовал бы сердце каждой женщины. Как ответный шаг на появление Joy от Жана Пату, который преподносился публике в качестве «самого дорогого парфюма в мире», он создал Coque d’or – сложный шипровый аромат, в котором нитромускус создавал удивительно чувственный фон нотам кожи и звериных шкур. Чтобы достойно представить свое последнее творение, компания Baccarat изготовила флакон из хрусталя, украшенный позолотой и синим сапфиром, названный Noeud papillon в честь Сергея Дягилева. Набор Coque d’or был разработан известным дизайнером Жан-Мишелем Франком. Он был настолько роскошный, что не мог не потеснить парфюм Joy Жана Пату.

И снова роскошь – последнее достижение относится к 1939 году. Институт красоты! Это была давняя мечта Жака Герлена.

Это уникальное и оригинальное пространство площадью 350 квадратных метров открылось в тот же год, когда родился сын Марселя Герлена, маленький Эдуард-Марсель. Целиком посвященное красоте и благополучию женщин, оно находилось немного выше магазина на Елисейских полях. Немаловажная деталь: для работы была приглашена врач-дерматолог Брюне д'Обиак. Она разработала эффективную методику массажа лица, которая, по ее словам, «требовала грации, элегантности, точности, терпения, вежливости, уважения и полнейшей профессиональной тайны, а также набора физических и моральных качеств, которые способствовали преображению внешности».

Отделку доверили величайшим художникам того времени. Сочетание небесно-голубого и девственно-белого цветов создавало комфортную атмосферу. Входя в вестибюль, выдержанный Жан-Мишелем Франком в стиле ар-деко, женщины словно переносились в сказочное место, где можно спокойно отдаться в заботливые руки и получить внимательный уход. Стиль заведения можно описать как люксовый аскетизм: «роскошь небытия, произраставшая из губительной бедности», по словам писателя Франсуа Мориака.

Франк также проектировал мебель для кабинетов и большой гостиной. Небольшие овальные столы, сундуки, инкрустированные черным деревом, а также тахты создавали изысканную и интимную обстановку. Бра в виде цветов были созданы швейцарским художником и скульптором Альберто Джакометти. Кристиан Берар, эклектичный французский художник, иллюстратор, дизайнер, декоратор и модельер, украсил «парфюмерный альков» удивительным гобеленом, изображавшим вход в неоклассический храм.

Длинный коридор вел к четырнадцати кабинетам, названия которых напоминают о великих творениях Дома: Liu, Eau de Cologne Impériale, Shalimar, Mitsouko.

Акцент был сделан и на профессионализме: будущие косметологи посещали курсы, которые проводились в школе красоты Guerlain; эти курсы подготовили их к практике и помогли овладеть навыками и необходимыми медицинскими и научными качествами. Таким образом, институт на Елисейских полях стал не только кульминацией амбиций, но реализацией мечты.

Под немецкой пятой.

Европа в очередной раз дрейфовала к войне. В конце лета 1939 года вспыхнул новый конфликт. После вторжения в Польшу союзники объявили войну фашистской Германии. Второго сентября 1939 года началась всеобщая мобилизация. Пять миллионов французов, четверть мужского населения страны, отправились на фронт. Все трудоспособные мужчины в возрасте от двадцати до сорока восьми лет подлежали мобилизации, 500 000 человек обеспечивали нужды военной промышленности. Продолжительность рабочей недели на военных заводах увеличилась до семидесяти пяти часов. Недавно вышедшим на пенсию мужчинам было предложено вернуться на работу, а женщинам – поступить на фабрики.

Марсель-Клод и Пьер-Жак Герлен, Жан-Пьер и Жан-Жак попали под мобилизацию и ушли на фронт, правда, последние двое вскоре вернулись в свой бизнес, чтобы помогать Пьеру и Жаку.

Началась «Странная война», как назвала этот период Le Figaro. Укрепившиеся за линией Мажино[67] французы чувствовали себя непобедимыми, но им быстро пришлось расстаться с иллюзиями.

С 15 мая по 10 июня 1940 года по меньшей мере шесть миллионов людей были брошены на дорогах в ужасном отступлении под огнем пикирующих бомбардировщиков.

Во время летнего наступления 1940 года Пьер-Жак погиб при Бароне, в Уазе. Жак и Лили испили чашу горя. Пьер-Жаку, их младшему сыну, было всего двадцать два года. По завещанию Жака, именно к нему как выпускнику агрономического института должна была перейти конюшня в Монтагю. Через какое-то время настал черед брата Лили, генерала Жан-Габриэля Фердинанда Буффе, пасть под пулями.

Напуганное внезапным и неожиданным поражением французских войск, 10 июня правительство покинуло Париж и переместилось в окрестности Тура. Париж был объявлен открытым городом. Он пал без боя 14 июня 1940 года. Герлены с тяжелым сердцем и опустошенной душой из окон своего дома 68 наблюдали марш немецких войск на Елисейских Полях. Поражение французских вооруженных сил закрепили подписанием перемирия и созданием правительства во главе с маршалом Петеном. Большая часть Франции была оккупирована Германией, за исключением свободной зоны (Центр, Юг) под руководством вишистского правительства, созданного 17 июня.

Время не для легкомыслия. Несмотря на то что большинство женщин были вынуждены резать свою одежду, а духи и макияж стали недоступны, они все же стремились сохранять женственность. Некоторые даже продолжали одеваться со вкусом и пользоваться парфюмом, чтобы таким образом продемонстрировать свое «сопротивление» оккупации.

На самом деле мода и красота столкнулись с ежедневными ужасами войны. Габриэль Шанель решила закрыть свой модный дом. Остался только бутик по продаже духов и аксессуаров в доме 31 по улице Камбон. Королева моды по-прежнему жила в Ritz. А Эльза Скиапарелли[68] прежде чем бежать в Нью-Йорк поместила в витрине своего магазина птичью клетку с флаконом духов Shocking, подписав: «Shocking поет о надежде».

Герлены решили остаться. Их борьба заключалась в стремлении спасти семейный бизнес от катастрофы и не оставить на улице десятки сотрудников, которые в противном случае были бы обречены на голод и смерть. Ситуация, однако, принимала катастрофический характер. Война внезапно оборвала контакты. Прерванные связи, проблемы с поставками сырья, расстройство финансовой системы и невозможность работать с иностранными покупателями значительно ослабили общую активность и экспорт. К этому следует добавить препоны со стороны немецких властей и их яростное желание присвоить французские технологии.

Среди двадцати четырех условий перемирия было обязательство Франции обеспечить содержание оккупационной армии. Индустрия роскоши была крайне обеспокоена этим требованием.

Однако нашлись те, кто не побоялся бросить вызов решению Германского правительства по переносу крупнейших парижских модных домов в Берлин и Вену. Известный парижский модельер Люсьен Лелонг отказался подчиняться предписаниям противника и, заручившись поддержкой Парижского синдиката высокой моды и министра промышленного производства, настоял на рассмотрении своего дела в Берлине, где получил поддержку высокой парижской моды и ее работников.

Сын Жака, Жан-Жак, также сыграл важную роль в спасении индустрии. С самого начала войны он предложил своим коллегам по Союзу парфюмерии совместно защищать свои торговые секреты и не давать информацию врагу. Если немцы имели неоспоримое превосходство в области органической химии, то их работа с ароматами оставалась в зачаточном состоянии и давала мало возможностей для эстетики. Вот почему они хотели завладеть всем, что позволило бы им поднять свой авторитет в этом вопросе. Чтобы не допустить этого, Жак призвал всех руководителей компаний уничтожить документы или другие архивы, которые могли бы помочь оккупантам в достижении своих целей.

Адаптация к новым реалиям экономики по-прежнему оставалась ключом к выживанию.

Семнадцатого апреля 1941 года в соответствии с законом от 16 августа 1940 года был создан Организационный комитет парфюмерии, возглавляемый Жан-Жаком. Комитет был призван решать экономические и социальные задачи: определить отношения работодателей и работников в этом секторе, а также в период дефицита сырья организовать справедливое распределение ресурсов.

Второго сентября 1940 года открылся офис по распределению эфирных масел; установлены квоты, но многие проблемы квот приходилось обсуждать с властями рейха. Жан-Жак, таким образом, был вынужден вести переговоры с немцами, чтобы отстоять интересы французской парфюмерии. Эти переговоры с оккупантами стали частью его повседневной жизни.

Однажды его дети Патрик и Жан-Поль, возвращаясь в дом 68 на Елисейских Полях после прогулки с няней, были смертельно испуганы. Они увидели на консоли у входа пару перчаток и кинжал, прикрытые черной фуражкой. Немецкий офицер находился в кабинете отца. Разговор был оживленным и подходил к концу. Офицер быстро попрощался, сухо щелкнул каблуками и салютовал Гитлеру. Их отец, делая хорошую мину, успокаивающе улыбался. Эта сцена, навсегда запомнившаяся детям, стала обычной в жизни отца.

Жан-Жак и члены Комитета также стремились поддерживать определенный порядок внутри корпорации парфюмеров по вопросам продаж и ценообразования, чтобы избежать опасных эксцессов. Все усилия были направлены на сохранение высокого качества продукции, включая состав стекла и картонной упаковки, которые можно использовать повторно. Дом Guerlain удешевлял свою продукцию, но не менял упаковку, практически следуя довоенным образцам.

Такая система работала довольно хорошо и даже позволила запустить программу экспорта: заказы на поставку распределялись между различными производителями. Герлен также выдвинул идею совместной лаборатории, которую он организовал вместе с химиками, чтобы заменить некоторые отсутствующие компоненты. Эта инициатива позволила осуществлять строгий контроль производства, проверку продукции и устранить использование токсичных веществ.

Французское правительство боролось за отечественную промышленность. Парфюмеры были вынуждены шагать в едином строю и изыскивать способы, чтобы прокормить себя и тех, кто зависел от них. Основной целью, очевидно, было поддержание продаж как на внутренних, так и на внешних рынках. Всегда в движении, Жан-Жак теперь оказался на передовой.

Магазин на Елисейских Полях по-прежнему был открыт, но его посещаемость заметно сократилась. Естественно, приходили немецкие офицеры в сопровождении своих подруг или покоренных ими француженок, чтобы выбрать флакон духов. Пьер работал в магазине. Он оживлял разговоры, находил шутки и нужные слова, а также контролировал длину упаковочной ленты, чтобы сократить расход материалов.

Для Герленов темные дни никогда не были днями мрака и безысходности.

Зима 1941 года выдалась особенно холодной. В январе немцы реквизировали здание по адресу: проспект Марешаль-Монори, дом 1, где жила семья Жан-Жака. Собирались в спешке. Каждый внес свою лепту в подготовку переезда, за исключением Нелли, которая была слишком занята праздничным пирогом на четырехлетие сына Жан-Поля. Она отказалась подчиниться и немедленно уйти. Эта сцена как свет, как сюрреалистическое видение стала первым обонятельным ощущением Жан-Поля Герлена наряду со сладкой памятью о нежности и материнской любви.

Семейство Жан-Жака перебралось на четвертый этаж дома 68 на Елисейских Полях. Но это была только передышка. Немцы также решили занять Менёль, заставив семью переместиться в конное поместье в Нормандии.

Как бы то ни было, в Париже жизнь была отлажена. К счастью, Герлены могли рассчитывать на семейный сад, питаться фруктами и овощами, а также подкармливать своих сотрудников. Жан-Жак и Нелли каждое воскресное утро ездили на мопеде в Марли, в сад дяди Шарля Жерве.

Хлеб и дрова продавали по карточкам. Долгие зимы войны приносили страдание, голод и холод. Для парижан ночь перемежалась предупреждениями о налетах и взрывами, от которых в страхе кричали дети. Семья укрывалась от бомбежек на станции метро «Мариньян» (сейчас «Франклин Рузвельт»). Вечером все были заточены по домам: Жак и Лили в своем особняке на рю Мурильо, рядом с парком Монсо, а Марсель и его семья – в доме в Нейи; Жан-Жак – на Елисейских Полях.

Так они и жили под немецкой пятой, которая никогда не сможет раздавить страну; жили в ожидании лучика надежды.

Для Жака ситуация складывалась еще хуже. Он так и не оправился после смерти своего сына Пьера и в течение двух последних лет находился в творческом кризисе. Ему даже не хватало смелости посетить конный завод в Нормандии, чтобы прогуляться верхом. Он жил в четырех стенах в тисках своего горя, а вести дела поручил младшему сыну, Клоду. Кроме того, когда немецкие военные власти просили его сделать какой-нибудь оригинальный подарок для увековечивания славы своей армии он, находясь под давлением со стороны оккупантов, был вынужден возвращаться к работе.

Но как можно создать предмет роскоши, когда большинство французов голодают и множатся аресты, когда происходит трагическая облава «Вель д'Ив»?[69].

Свой аромат он назвал Kriss. Краткое и едкое имя словно конфликтует с именами, состоящими из нескольких слов, как это принято у Guerlain. Название обозначает индонезийский кинжал, используемый в некоторых религиозных церемониях. Эсэсовцы ценили этот вид оружия.

Каким же должен быть запах, связанный с таким символом? Жак, желая отделаться от этого постылого заказа, прибег к типичной формуле, одной из своих «guerlinades» без добавления какой-либо оригинальной ноты, облекая Kriss в военный флакон простого строгого вида.

Тридцать первого декабря 1943 года парфюмеры получили ужасные вести. Их завод в Коломбо был подвергнут бомбардировке и частично разрушен союзниками, целью которых были компании Hispano-Suiza, SKF и Air Équipement, расположенные в том же районе. Во время этого безжалостного рейда семьдесят два человека погибли.

Три волны авиаударов пришлись на район улицы Федерб, позже там насчитали 495 воронок от сброшенных бомб. Восемь работников Дома Guerlain погибли. Они были погребены под обломками и щебнем, и их тела не могли найти до 3 января 1944 года.

Узнав о трагедии, Жак поспешил туда и на следующий день экстренно созвал нескольких архитекторов, чтобы обсудить реконструкцию здания. Стройка займет шесть месяцев, но Курбвуа, Коломбо, было объявлено – приказом правительства – «зоной бедствия».

Удар оказался особенно тяжелым, потому что компания Guerlain хранила там запасы старых спиртов, очень редких и необходимых для производства экстрактов. Все больше и больше замыкаясь в своем одиночестве, Жак с трудом восстанавливал силы для новой работы.

– Ничего, – говорил он, признавая свое поражение, – химия нам поможет!

Замечательный глава Дома Guerlain вопреки всему верил в свою счастливую звезду. Особенно когда Марсель вернулся с войны и у него родилась дочь, которую назвали Сильвией. Вслед за Мари-Франс, появившейся у Клода, который женился на Соланж Уэль 30 мая 1942 года. Прекрасное имя, звучавшее столь патриотично!

Освобождение.

Жак все больше сторонился семейных радостей; он затаился во Франции в ожидании своего часа. В 1944 году Париж был освобожден, и Жак мог вернуться к нормальной жизни. Оккупация закончилась. Французы вздохнули с облегчением.

К магазину Герлена выстроилась целая очередь из американских военных, чтобы купить себе сувенир, ведь именно Дом Guerlain стал символом эпохи. Продавщицы в фирменной одежде демонстрировали покупателям легендарные флаконы, о которых часто говорили в США: Shalimar, Mitsouko, Coque d’or.

Однако Жаку было не до веселья, и ему не хотелось присоединяться к всеобщему ликованию. Его мысли занимали потери, вереница теней, которые преследовали его и лишали сна. Его любимый сын, Пьер-Жак, погиб в расцвете лет.

Можно ли смириться с такой утратой?

Для Герлена настало время платить по счетам. По Парижу начали ходить слухи, что Герлен сотрудничал с оккупантами, более того, изготовил парфюм Kriss по заказу немецкой армии! Обвинения эти были несправедливы, но очень навязчивы.

Дом избрал тактику молчания, не желая извиняться или оправдываться. Герлены не привыкли разглагольствовать о себе. Именно поэтому Жак пребывал в скверном расположении духа.

Со временем глупые слухи, не получив подпитки, утихли сами собой. Однако было слишком поздно. Гордость и честь Жака были уязвлены, и он не сумел оправиться от этой раны, особенно после гибели Пьера. Он впал в депрессию, которая порой отпускала его, чтобы дать передышку для создания нового творения. Он решил переименовать Kriss в Dawamesk (это название средства на основе гашиша; оно снова в моде и отсылает к песне Превера и Греко). Герлену хотелось перевернуть мрачную страницу и воссоздать себя по образу этой умерщвленной, голодной Франции, которую можно охарактеризовать двумя главными словами: производство и… потребление.

Наследие.

Послевоенное время – период восстановления и для Герленов, и для других французских семей. Клан постоянно пополнялся. Как прежде, все снова собирались в Менёль, где раздавался детский смех и на лицах стали появляться робкие улыбки. Ветви бизнеса Жака и Пьера росли и развивались. Однако Жака больше ничего не радовало. Его племянник Раймон, красавец и художник, женился в третий раз накануне войны и недавно обзавелся очередным ребенком[70]. Жан-Пьер, сын Пьера, вновь женился в возрасте сорока одного года – на молодой женщине двадцати шести лет, Кристиан Лезер, отличившейся в годы войны. В Алжире она была связисткой, сотрудничала с Движением Сопротивления и англо-американскими дипломатами, готовившими операцию по высадке союзников. За свои заслуги она стала кавалером ордена Почетного легиона.

Новые браки принесли потомство. Никогда нельзя забывать о будущем. На тот момент в совет администрации Дома входило уже три поколения – двадцать человек.

Жан-Пьер был самым активным среди них. Раз в месяц он уезжал в Лондон, чтобы контролировать производство концентратов, которые в дальнейшем использовали, разбавляя состав спиртом, так как таможенные барьеры запрещали ввозить готовую продукцию. Ему помогал Жан-Жак. Нелли часто сопровождала его в поездках, и это доставляло ей большое удовольствие, ведь она могла щеголять в вечерних нарядах, мехах и драгоценностях. Для Герлен, однако, это было время реконструкции, а не безрассудства.

В 1947 году общий оборот парфюмерии во Франции составил пять миллиардов франков. Можно было смело возвращаться к делам. Однако некоторые обстоятельства омрачали праздник: еще до войны в ряде стран начала развиваться отечественная парфюмерия. Герлены поняли, что на пути их экспансии появятся новые конкуренты.

Именно поэтому в следующем году Жан-Жак Герлен предложил вниманию Синдиката парфюмеров Франции рекламный фильм под названием «Ароматы Франции», посвященный истории профессии. С его помощью он рассчитывал дать новый старт продажам и напомнить публике о себе.

Фильм имел большой успех во Франции и за ее пределами. Эпоха приобретала черты безумства. В Европе набирал обороты технический прогресс, а американский стиль жизни пустил корни во всех сферах. В 1950-е годы в Сен-Жермене танцевали рок-н-ролл и слушали джаз. Появилась новая плеяда звезд и писателей: Сартр, Симона де Бовуар, Борис Виан, Жюльет Греко, Эдит Пиаф.

Мода не избежала перемен. На этой волне возникло явление прет-а-порте. А New Look Кристиана Диора привнес толику женственности в послевоенную повседневность и провозгласил возврат к традициям.

Парфюмерия вносит свой вклад в это движение. Жак Герлен наконец вернулся к творчеству и создал новый аромат Fleur de feu, в духе современных тенденций молодежи, которая стремится жить радостно и с наслаждением. Аромат имел успех и вернул Жаку веру в свои силы. Между тем конкуренция обострялась. Это был новый вызов. Начался очередной этап в его карьере.

Общество потребления весьма серьезно относилось к деталям. В 1953 году Герлен отпечатал роскошный буклет, в котором предстали различные женские образы: блондинка Ирмин, брюнетки Корин и Армель, рыжая Лукреция и даже седоволосая Эльмира. Героини делились с читателями своими секретами, а Герлен выступил в роли поэта: «Из какой мечты, какой фантазии явились они на свет? – вопрошал он. – Из какой волны, из какой пены? […] Важно лишь то, что одна из них станет вашей подругой и поможет вам стать красивой и счастливой. Красота не подвластна времени. Она заключена не в молодости, а в гармонии».

Несмотря на почтенный возраст, Жак продолжал свои исследования, связанные с поддержанием влаги в коже. В 1955 году его изыскания привели к запуску продукта Hydroserum, а затем пудры Visage de Nuée и, наконец, незабываемой помады Rouge G de Guerlain. В возрасте восьмидесяти лет он продолжал работу над новыми проектами. Лили остается его главной музой и источником вдохновения. Между ними – любовь и взаимопонимание, которые они пронесли сквозь годы успеха и невзгод. Однако любящая жена видела, как сильно подорвано здоровье Жака. В последнее время ему иногда не хватало сил даже на непродолжительные прогулки по его любимому саду в Менёль. В такие дни он просил помощи садовника, который помогал ему дойти до любимой цветочной клумбы, чтобы на несколько минут погрузиться в ее аромат, который возможно послужит источником вдохновения и вновь пробудит его творческий талант.

Жак создал Atuana – новый шипровый аромат с базиликом и лавандой в составе, чтобы в очередной раз посвятить его любимой Лили. И он все еще находил в себе силы шутить. «К сожалению, теперь я создаю ароматы для пожилых дам!» – говорил он ей.

Вопреки возрасту он каждое утро отправлялся на завод в Курбвуа. В своей лаборатории вместе с сыном Марселем, который занимался концентратами, он неустанно писал и переписывал свои формулы, исследуя недавно прибывшее сырье, но все меньше мечтал о парфюмерии.

Рутина постепенно заглушала его былую страсть. Однако, когда Жак все глубже погружался в темный омут старости, непредвиденное событие вдруг выдернуло его из этого водоворота и вдохновило на создание своей лебединой песни.

Чудесное дитя.

Жака и его внука Жан-Поля, сына Жан-Жака, всегда связывало особое чувство. У Жан-Поля были проблемы со зрением, столь серьезные, что они напоминали Жаку о собственном потерянном глазе. Однако это компенсировалось обострением других чувств. Подобная странность приговорила его к одиночеству.

Испытывал ли эти муки сам Жан-Поль?

Во время новогодних праздников Жак и Лили собирали всех детей и внуков в своем парижском особняке. Они пили вино и с удовольствием общались, а Лили раздавала подарки.

На общем фоне радости и веселья Жан-Поль всегда выделялся. Робкий, замкнутый, он не участвовал в играх своих кузенов, предпочитая держаться за юбку матери.

Именно ее образ навеял Жан-Полю аромат Cachet Jaune, которым была пропитана квартира на Рю-де-Куртри в седьмом арондисмане[71]. Когда матери не было рядом, ее заменяла ирландская нянька, Бетти Флад. Благодаря ей Жан-Поль быстро выучил английский язык.

Жан-Поль любил жить по правилам, они придавали ему уверенности в собственных силах. Раз в неделю он пел в церковном хоре. Ему очень нравился запах ладана[72].

Жак, однако, заметил, что косоглазие Жан-Поля постепенно прогрессировало, а его одиночество усиливалось. В лицее Кондорсе приятели дразнили его и издевались над ним. Замкнутость, впрочем, способствовала развитию воображения. Жан-Поль обожал читать Шатобриана, Мюссе, Жерара де Нерваля, Ламартина. Он удивлялся рассказам Мопассана и испытывал дрожь от произведений Золя.

А еще он находил утешение в лошадях. Ездил верхом с шести лет и получил специальную лицензию, дававшую ему право участвовать в тренировках в Мезон-Лафите. Кроме того, Жан-Поль увлекался музыкой. Для него любые занятия служили упражнением и удовольствием. Именно так он познакомился с Жюльет Ашар, супругой писателя Марселя Ашара, отличным музыкантом и подругой виртуоза игры на пианино Самсона Франсуа.

Его дед обратил внимание на еще одну странность внука. Жаку рассказали о случившемся у лорда Виндлшема. Пятнадцатилетнего Жан-Поля отправили погостить в Англию, к секретарю Георга V. Мальчика принял сын лорда, сэр Фредерик Хеннесси. Жан-Поль проводил много времени за прогулками и общением с его двумя дочерями.

Однажды во время дегустации коньяка, которую Хеннесси вскоре устроил, Жан-Поль определил коньяк 1911 года… исключительно по запаху.

Эта история быстро дошла до Жака. Родители Жан-Поля были очень встревожены ухудшением зрения, поэтому ему пришлось отправиться на лечение в Германию, и врачам частично удалось восстановить его зрение.

Понимая, что Жан-Поль может вот-вот утратить связь с реальным миром из-за угрозы слепоты, Жак решил взять его в свой Дом на улице Мурильо и регулярно привлекать к семейным делам на фабрике в Курбевуа, чтобы развеять его одиночество и поддержать.

Жан-Полю исполнилось шестнадцать лет. С дедом его объединяло не только слабое здоровье, но и любовь к лошадям, произведениям искусства, природе. С подачи Жака внук стал изучать сырье и основные ингредиенты, представленные в лаборатории.

Согретый любовью деда, Жан-Поль включился в игру. Он еще не знал, что увлечение станет смыслом всей его жизни.

Испытание жонкилем.

В семье Герленов парфюмерами рождались, а не становились. Жак поселил Жан-Поля в небольшую комнатушку, расположенную над его лабораторией. Высота потолков не превышала 190 сантиметров. Именно там Жан-Поль месяцами будет учиться распознавать более сотни базовых запахов и продуктов синтеза. Молодой человек начал с амилацетата, постепенно развивая навыки эмпирическим путем. Он даже будет работать с весами, несмотря на плохое зрение.

Жан-Поль помогал своему деду во всех операциях: проводил замеры, запоминал секретные формулы, осваивал знаменитую молекулярную технику.

Случилось так, что из-за холодов погибли почти все цветы, а Жак нуждался в экстракте жонкиля, чтобы сделать Vol de Nuit. Он обратился с просьбой ко всем друзьям, а также поставщикам Шлингерам, владельцам Дома Bertrand Frères в Грассе, добыть этот цветок. Они кропотливо отобрали всего лишь триста граммов драгоценного сырья, которые отправили вместе с остальным заказом, положив маленькую коробочку нарциссов рядом с десятикилограммовыми канистрами ирисовой смолы в большой ящик, заполненный древесной стружкой.

Дальнейшие события предопределили судьбу Жан-Поля. Рабочий не заметил небольшой упаковки и сжег ее вместе с ящиком. На следующий день, узнав о происшествии, Жак сохранил хладнокровие и с юмором подошел к решению проблемы, неожиданно сказав внуку:

– Дорогой мой, ты хочешь быть парфюмером, так сделай мне запах нарцисса.

Жан-Поль без лишних вопросов принялся за работу. Он смешал несколько синтетических компонентов с натуральными эссенциями нарцисса, фиалок, добавил к ним немного жасмина и туберозы и, гордый собой, отправился со своим творением к деду.

Жак заподозрил подвох и потребовал повторить опыт в его присутствии. Жан-Поль, разумеется, согласился.

Жак испытал настоящий шок. Талант подростка обескураживал. Он тотчас позвонил своему сыну Жан-Жаку, с ходу заявляя:

– Хочу тебе сказать, что бутиком будет заведовать Жан-Поль, а не Патрик.

Жак всегда предпочитал талант первородству. Он нашел своего преемника, однако для семьи это открытие станет серьезным испытанием.

Этот выбор будет болезненно воспринят Патриком, который успел утвердиться в мысли, что станет новым парфюмером Дома Guerlain. Он готовился к этому психологически, учился на курсах химиков. Конечно, Патрик видел, что дед пристально наблюдает за его младшим братом, но никогда не думал, что тот займет его место.

Мечты о карьере разбились из-за младшего брата-инвалида, и эту пилюлю невозможно будет подсластить.

Жак сделал свой выбор и в дальнейшем не отказался от него. В тот же год Жак и Жан-Поль выпустили в свет совместное творение – парфюм Ode. Аромат станет последним для Жака. Это была настоящая ода, поэзия, растворенная в запахе, и первый опыт Жан-Поля. В основе аромата были ноты розы, жасмина и ириса.

С тех пор Жан-Поль каждый день посещал завод. Утром он проверял работу цеха по производству мыла и помады, а потом отправлялся в расфасовочный цех. Именно там он познакомился с Габи Даврилем, героем Первой мировой войны, и Жанной, старой девой с сильным характером, «цербером с золотым сердцем», как позже скажет о ней Жан-Поль. Они научили его работать с косметикой и делились секретами мастерства, которые можно было передавать только лично. С их помощью молодой человек овладел тонкостями профессии.

К работе!

Жан-Поль, благодаря деду проводивший много времени на садовом участке, познал все этапы профессии. Кроме того, он повсюду сопровождал Жака и вскоре был представлен поставщикам. Герлен все еще не обладал цветочной плантацией и не готовил собственные экстракты, за небольшим исключением.

Очень скрупулезно отбирая ингредиенты для очередной композиции, Жан-Поль шел по стопам деда и понимал, что поставщики также являются элементом профессии. В какой-то момент дед назначил его ответственным за закупки. Именно тогда Жан-Поль стал работать в подвальном помещении завода, в котором поддерживалась температура в двенадцать градусов. Его называли «склепом». Там хранились все ценные ингредиенты. Говорят, женская часть семьи быстро поняла практичность подобного помещения и хранила здесь свои меха.

Жак с давних пор закупал мускус у господина Межера из общества Bing et Fils. Жан-Поль, приехавший познакомиться с поставщиком, впервые в жизни увидел настоящую амбру, легендарный для парфюмерии продукт. Межер, заметив интерес Жан-Поля, сказал ему знаковую вещь:

– Молодой человек, амбра для парфюмерии, как соус на кухне, – это связующее звено!

Жан-Поль не забудет этой мудрости, а также узнает, что амбра образуется в желудке кашалотов, которые питаются кальмарами. Их желудок вырабатывает определенный секрет, который с течением времени выводится из организма.

Вместе с дядей Марселем Жан-Поль учился работать по-старому, используя меры объема, а не массу. Он обходил «парфюмерный орган» – высокий шкаф, заставленный литровыми бутылями с различными экстрактами, чтобы выбрать нужный сосуд.

Достаточно рано он получил доступ в святая святых – ему разрешалось пользоваться записной книгой деда, обтянутой коричневой кожей. В ней хранились все формулы, а значит, была запечатлена вся история их Дома. История повторяется: Жан-Поль помнил, как во время войны мать копировала эти записи.

Наконец обучение подошло к концу. Жан-Поль получил доступ ко всем залам завода и познал все секреты. Ему осталось только на деле доказать, что он достоин оказанного доверия.

Случай не замедлил представиться. Шел 1958 год. Генерал де Голль вернулся к власти в разгар войны в Алжире, а у Герленов открылся новый бутик на улице Пасси.

Именно в это время начинает зарождаться мужской парфюм. Один из управляющих общества, Жан-Пьер Герлен, согласился создать аромат для мексиканского рынка на основе ветивера. Подобный заказ не вдохновил Жака, и он, подумав, решил передать эту миссию внуку.

Для Жан-Поля данная работа оказалась новым вызовом. Дом Guerlain уже продавал в Мексике весьма популярный продукт под названием Extrait de vétiver. Жан-Поль уловил в нем дерзкие вибрации, идеальные для поддержания мифа об их Доме. Большая часть мексиканских джентльменов носила этот аромат.

Что же нового мог привнести Жан-Поль в этот запах?

Вдохновение не подчиняется правилам. Помогая другу и садовнику, от которого пахло табаком, разбивать сад вокруг дома, Жан-Поль нашел первые ноты для своей формулы. Потом, во время прогулки по саду с Робером Фирменихом, он добавил еще несколько запахов, среди которых были сандал, ветивер, бобы тонка и цитрусы. Он уже изготовил пробный состав и гулял с мыслями о том, чего еще недостает композиции. Как внезапно сеттер Робера рванул вперед и принес труп лисицы.

Сильный запах разлагавшегося тела заставил Жан-Поля нанести несколько капель концентрата нового аромата на собаку. По возвращении домой они присоединились к Жаку, отдыхающему в тени деревьев японского сада. Во время обеда на свежем воздухе сеттер все еще находился рядом со своим хозяином, и Жан-Поль переживал, не возмутит ли его деда сочетание нового аромата с запахом падали. Но именно он утешил своего внука:

– Мой мальчик, твой ветивер так силен, что может перекрыть запах падали!

Туалетная вода Vétiver появится в 1959 году.

Для завершения обучения производственным тонкостям Жак решил отправить внука на стажировку к поставщикам сырья. Пусть он ступит на зачарованную территорию, ведь он так нуждается в новых знакомствах!

Жан-Поля приняли с распростертыми объятьями сначала в семействе Моберов, а потом в обществе Bertrand Frères под управлением Шлингера, давнего партнера Герленов. Затем молодой парфюмер отправился к Фирмениху в Женеву, где за три месяца углубил свои познания в сфере синтетических запахов. Фирмених приглашал его остаться и работать вместе. Однако Жан-Поль отказался. Он не мыслил себя вне семейного бизнеса. Кроме того, в Венеции его поджидала молодая женщина по имени Мари-Моник, которая вскоре станет его женой.

С момента их знакомства эта мудрая женщина заставляла его понервничать. Она носила парфюм Carven и даже не задумывалась о Guerlain.

Дело кончилось тем, что запах Ma Griffe просто свел его с ума. Вернувшись в Париж, Жан-Поль погрузился в новые поиски, вдохновившись парфюмом Мари-Моник. Теперь он был уверен в себе. За несколько лет ему удалось запомнить три тысячи запахов. Его великолепная память полагалась на метод аналогий, в основе которого лежала ассоциация с названием цветка, растения и его экстракта. Таким образом в процессе творчества его память и воображение выстраивали запахи в тончайшие комбинации. Все эти изыскания выльются в новый парфюм. Писатель Гюисманс назовет его «неопределенным, странным, внезапным, в котором раскрывается неожиданная нота – свежий запах луга, сопровождаемый сиренью и липами».

Для молодой скрытной венецианки это будет букет из жимолости и гардении, подчеркнутый мандарином и бергамотом и оттененный жасмином и иланг-илангом. Этот парфюм очень быстро заставит ее позабыть Ma Griffe и Дом Carven.

Сумерки бога.

Жак мог быть доволен. Жан-Поль оправдал его ожидания и даже превзошел их.

Однако семейная радость оказалась недолгой. Жак сломал бедро, и врачи прописали ему постельный режим. С каждым днем он слабел и терял былую активность. А ведь этот человек без устали трудился всю свою жизнь. Жак потерял всякий интерес к ароматам и стал впадать в забытье. Как-то раз Жан-Поль и Клод попытались напомнить ему о работе, которой он занимался до несчастного случая, но Жак лишь покачал головой. Жан-Поль протянул деду смоченный в духах лоскут ткани, но тот оттолкнул его руку.

«Мое время ушло», – словно говорил он этим жестом.

Тем не менее Жан-Поль все-таки настоял и дал понюхать деду парфюм, над которым он работал для Мари-Моник. Жак улыбнулся в последний раз, и черты его лица разгладились уже навсегда.

Он умер 2 мая 1963 года в возрасте восьмидесяти девяти лет. Ему не о чем было тревожиться. Знамя подхватил Жан-Поль, и Дом Guerlain продолжил жить по традиции, заложенной Пьер-Франсуа-Паскалем. После Людовика ХVIII имя Guerlain укреплялось и впитывало в себя сущность Франции и отражение роскоши. Фривольная внешность рассеивала серьезность. Как сказал Жан Кокто, фривольность – лучший ответ тоске. И по сей день Дом Guerlain распространяет французскую идею по миру. Будучи настоящим художником, своим творчеством Жак доказал уникальность профессии парфюмера. Это был союз природы и человека, способного из любого аромата создавать историю любви и своего рода воспоминание.