В тени прекрасных женщин.

Кого нельзя назвать некомпетентными наследниками, как некоторых членов семьи, так это третье поколение мужчин рода Герлен, которые продолжили дело своих предшественников с энтузиазмом молодости, столь необходимым для роста и процветания фамильного бизнеса. Новое предприятие Герленов стало полным товариществом, включавшим Габриэля, Пьера и Жака, и носило громкое название «Производственное и коммерческое учреждение для изготовления и продажи парфюмерной продукции Guerlain». Они расположились в доме 19 по рю Лежандр. Головной офис семейного предприятия по-прежнему находился в Париже на улице Мира. Но там безраздельно царствовал дядюшка Габриэль, глава предприятия. Ему принадлежало право аренды магазинов и контор, не считая апартаментов на четвертом этаже. Два его сына, которые вложили в дело сумму в 20 000 франков, получали ежемесячную зарплату наравне с другими сотрудниками компании. На пороге своего 60-летия Габриэль, как некогда его отец, ощутил потребность отойти от дел. Он принял решение внести в статут предприятия новые поправки. Они были утверждены 23 апреля 1898 года и скреплены тремя подписями членов товарищества.

Отец вместе со своими двумя сыновьями разработали отличную стратегию, позволившую в 1902 году заключить договоры по сбыту, которые служили гарантом лояльности торговых представителей и содержали перечень приложений и оговорок, нацеленных на будущее[43].

Следуя заветам Пьер-Франсуа-Паскаля, который решил продавать свою продукцию в Париже исключительно в бутиках Guerlain, его потомки хотели обеспечить не только стабильные цены, но и наладить устойчивую сеть сбыта, чтобы оградить себя от параллельных продаж, – «серого рынка» – бича всех парфюмерных домов. Многочисленные парфюмерные базары процветали на парижских бульварах, и цены там были предельно низкими.

Пьер и Жак под видом «тайных покупателей» посещали эти клоаки и поняли, что, если ситуация продолжит развиваться в том же ключе, реализация их товара в Париже будет поставлена под удар. Они убедили отца в том, что продажа продукции в собственном парижском бутике может гарантировать избавление от этой угрозы. В то же время одного бутика на улице Мира было мало, поэтому необходимо открывать и другие магазины в столице. Габриэль, старый прожженный лис, усмотрел в этом прекрасные возможности и новые горизонты.

С помощью Пьера он управлял компанией, а Жаку, с учетом его способностей, было поручено самое важное, что есть в парфюмерном деле, – создание новых ароматов.

Молодой человек рано овладел этим искусством и больше не слушал советов дяди (еще до присоединения к фамильному делу он учился у Шарля Фриделя в его лаборатории органической химии в Сорбонне, где получил хорошее образование, позволившее ему раскрыть свой дар).

Жак был истинным сыном своего времени – эпохи автомобилей и аэропланов, импрессионизма и анархизма, дела Дрейфуса и Панамской аферы[44], времени Пастера и Мари Кюри.

Прекрасная эпоха на рубеже столетий, когда в легком вальсе кружились фантазии и мода. Во Франции «тихо» правили президенты Лубе и Фальер, царили мир и процветание. Париж стал блестящим центром искусств, мировой столицей авангарда. Умами владела вера в грядущий прогресс, и те, кто восхищался безумными, передовыми достижениями технических и социальных наук, создавали компании, которые уверенно смотрели в будущее.

«Золотой век безопасности» – так назвал Стефан Цвейг это счастливое беззаботное время.

Тем не менее волны прилива, которые унесут его в небытие, уже ощущались. Часть общества спешила насладиться жизнью, забыться в вихре удовольствий и гедонизма и оставить в прошлом тяжелое буржуазное беспокойство.

Жак понял дух этих новых тенденций, возможно, лучше других. Он решил, что духи должны теперь покорять новые рынки и новых клиентов.

С былыми проблемами гигиены и медицины покончено – отныне духи принадлежали исключительно миру эстетики. Удовольствие и веселье или ничто!

Несомненно, кто-то посчитал бы подобный подход ребячеством. Такой человек, как Макс Нордау, врач, социолог и один из основателей Всемирной сионистской организации, высмеивал эту тенденцию к гедонизму и чувственности. Он писал: «У человека обонятельный бугорок имеет полностью подчиненный характер, а лобная доля, скорее всего, является местом средоточия высоких интеллектуальных функций, включая язык, и она превалирует. Вследствие этих анатомических обстоятельств, которые находятся вне сферы нашего влияния, запах практически не участвует в процессе познания. Человек получает впечатления от внешнего мира не от носа, но главным образом через глаза и уши. Обонятельные ощущения обеспечивают только незначительный вклад в общую картину мира. Запахи, следовательно, могут лишь до некоторой степени и с существенными ограничениями пробуждать абстрактные понятия, то есть высшую умственную деятельность, и возбуждать сопутствующие эмоции… Для того чтобы вдохновить человека запахами на идеи и логические суждения и заставить его создать представление о мире и что-то изменить в своих действиях простой сменой духов, нужно удалить его лобную долю и пересадить ему обонятельную лопасть собаки. Но эти вещи, согласитесь, выше способности дураков к «пониманию», и они с фанатизмом проповедуют свои эстетические глупости».

К счастью, литература как вид искусства вступила в противоречие с этой концепцией и отвергла точку зрения Нордау. И по Прусту, и по Мопассану, вся жизнь буквально купается в духах: деревья и цветы, земля и вода, даже неживые предметы, из которых давно ушла жизнь, обладали таинственными ароматами – взять ли старую книгу с пожелтевшими страницами, выцветшее шелковое платье, забытые перчатки – все те вещи, которые несут на себе уловимый запах прошлого.

В своем романе «Сильна, как смерть», название которого навеяно известным стихом из «Песни Песней»[45], Мопассан ярко показал силу обонятельной памяти: «Сколько раз женское платье мимоходом навевало на него вместе с легкой струйкой духов ярчайшее воспоминание о событиях, давно изгладившихся из памяти! И на дне старых туалетных флаконов он тоже часто находил отзвуки своей прежней жизни, и все блуждающие запахи – запахи улиц, полей, домов, мебели, запахи приятные и дурные, теплые запахи летних вечеров, морозные запахи зимних вечеров – непременно воскрешали в нем какие-то далекие отголоски минувшего, словно эти ароматы, подобно благовониям, сохраняющим мумии, несли в себе умершие воспоминания забальзамированными».

Для Жака, чувствительного к литературе в стиле ар-нуво (модерн), эта сила была очевидна. Все ароматы имели притягательность «прустовской мадленки»[46], которая манила, вызывая из глубин души целый ряд обонятельных и вкусовых ощущений. Они могли воскресить прошлое или вернуть в настоящее, создать собственный мир вне времени и, по словам автора «По направлению к Свану»[47], сделать «превратности жизни неважными, бедствия – безобидными, а краткость бытия – иллюзорной».

Строки Марселя Пруста не могли не будить отклика в его сердце: «Но, когда от далекого прошлого ничего не осталось, когда живые существа перемерли, а вещи разрушились, только запах и вкус, более хрупкие, но зато более живучие, более невещественные, более стойкие, более надежные, долго еще, подобно душам умерших, напоминают о себе, надеются, ждут, и они, эти едва ощутимые крохотки, среди развалин несут на себе, не сгибаясь, огромное здание воспоминанья».

Эта тема почти мистической связи духов и воспоминаний была очень важна для Жака. Он делал все, чтобы давнее эхо, легчайший отголосок, превратить в формулы, из которых, как из партитуры, рождались симфонии и настоящие оперы ароматов.

Он был убежден, что его духи обретут власть над мужчинами и женщинами своего времени, если ему удастся заставить их понять, что за фасадом простых обонятельных впечатлений скрывается тайная суть как существ, так и вещей. Каждый аромат тем или иным образом несет тому, кто может его верно воспринять, знаменитую бергсоновскую[48] «лишнюю душу».

Jicky, парфюм, обязанный рождением Жаку и его дяде Эме, был первой удачной попыткой реализовать это открытие. Неоднозначный витиеватый аромат, в котором сочетались прямота и животная чувственность, бергамот и циветта, целомудрие и непристойность. Эту смесь описал Шарль Бодлер, когда говорил о модерне: «мимолетное, преходящее, неосязаемое» – и все же незабываемое.

Приметы нового были повсюду, хотя старый мир еще сохранял иллюзию выживания. В Париже времен Прекрасной эпохи, ошеломлявшей своими кабаре и великосветскими приемами, где после ужина в Maxim вы спешили на премьеру L’Aiglon Эдмона Ростана, появились новые формы искусства. Победно шествовал по миру новый стиль, получивший название ар-нуво во Франции, модерн в Англии или югендстиль в Германии. Кредо этого стиля можно охарактеризовать как «понимание квинтэссенции природы, культ женщины, приверженность линии и форме, преклонение перед Востоком и Японией». Эстетика 1900-х годов проникла во все области повседневной жизни, оставляя следы на стеклах, столовом серебре и керамике, на фонарных столбах и гостиничных фасадах, в вестибюлях метро. Ничего или почти ничего не ускользало от этой одержимости «новизной».

Могли ли духи остаться в стороне от общего движения?

В 1900-х годах парфюмерия была воплощением истинной женственности, в ней царили мистические образы и нежные цветочные букеты.

Женщина – это аромат! Чувственная и недосягаемая – именно она стала для Герлена музой и вдохновением.

Реклама одного из его коллег, Леграна, иллюстрирует эту концепцию аналогией между цветком и женщиной:

«[…] Тем не менее, глядя на цветок, женщина обнаружила в нем источник магии и прекрасного пьянящего ощущения – духи, тот дар, которого был лишен человек.

К счастью, судьбой было предопределено, чтобы мечта сбылась.

Мужчина искал.

И он нашел.

Женщина превратила эту магию в часть своего культа. […].

И человеческий гений сумел из этой победы породить истинное искусство, искусство парфюмерии».

К этому нечего добавить. Суть женского очарования схожа с сущностью цветка. Не в том ли и состоит талант парфюмера, чтобы постичь и скопировать эту реальность настолько совершенно, насколько возможно, посредством многочисленных композиций под названием «букеты»? Прекрасные сочетания ландыша, сирени, жасмина, гелиотропа, фиалок и роз. Герлен раскрывает эту цветущую женственность, изобретая «обонятельный аналог». Таковы букеты Gavotte, Chypre, Bouquet nouveau, Héliotrope blanc, Lilas, Jockey Club, Magnolia, Maréchale, Mignardise, Mousseline и, конечно же, Violette de Parme и Ylang-Ylang…

Женщины в духе героинь Марселя Пруста – это мистические существа, скрывающиеся под маской скромниц. Затянутые в корсеты и украшенные кружевами, элегантные обольстительницы напоминают муз, которых так охотно изображали живописцы. Они щеголяют в туалетах от Doucet, Paquin и Poiret. Они влекут в дальние страны, на воображаемый Восток, где переплетаются чувственность и леность, предстают воплощением романтизма и в то же время остаются недостижимым идеалом, к которому должны быть устремлены все желания.

Графиня Греффюль, урожденная Элизабет де Рикет де Караман-Шиме, блиставшая в высшем парижском свете, являла собой пример особы такого рода. Будучи объектом всеобщего восхищения, она собирала у себя в салоне все и всех, что имело значение, – среди аристократии, в сфере политики, литературы и искусства. У нее можно было встретить Габриэля Форе, Листа, Анатоля Франса, Малларме. Частыми гостями были генерал Галифе, Вальдек-Руссо, светские хроникеры и журналисты. Любительница музыки и женщина поразительной проницательности, дерзкая и решительная, она даже отважилась принять капитана Дрейфуса, ненавидимого и презираемого, дело которого взбудоражило Францию.

Марсель Пруст, покоренный красотой этой женщины, нашел в ней свое вдохновение, создав образ герцогини де Германт, а Форе посвятил ей «Павану»[49]. «Госпожа графиня Греффюль, – писали в Galois, – одета восхитительно: шелковое платье розово-сиреневого цвета, усеянное орхидеями, шифоновая накидка в тон, шляпка с орхидеями и сиреневой вуалью». Неужели такое очарование могло бы пройти мимо симфонии ароматов?

Жак Герлен, большой почитатель таланта Марселя Пруста и его личный друг, конечно же, не мог не думать о создании такого аромата, наблюдая за этой яркой личностью. Тем не менее он не упускал из виду и других женщин, которым не повезло появиться на свет в роду Караман-Шиме. В Белльвиле и Менильмонтане музы носили имена Золотая, Желание или Нини. Анри де Тулуз-Лотрек обессмертил их в своих картинах: женщин, утопающих в шелесте белья; танцующих в черных чулках канкан в «Мулен-Руж».

А еще были и другие представительницы, воплощавшие образ новой, свободной и независимой женщины, такие, как Колетт и Мари Кюри.

Герлен в своей лаборатории, вдохновляемый этими женщинами, изобретает ароматы, которые передавали бы сущность истинной женственности.

Именно в этот период, 1890–1910-е годы, облик женщины стал меняться. Они отказались от головных уборов и платков, а также от тяжелых кринолинов. Прошла мода на болезненную бледность лица – цвет, столь характерный для конца прошлого века. Началась эпоха женщин веселых, блестящих, воздушных. Именно такими их изображал чешский художник и иллюстратор Альфонс Муха. Искусство ар-нуво диктовало новую моду, с более естественными плавными линиями. Модельеры стремились создать для женщин одежду, сочетавшую элегантность и практичность. Юбка стала короче, появился прекрасный фасон «marguerite de pluie» (маргаритка под дождем).

Прежде всего, эмансипированные женщины изменили образ мышления, утверждая себя все больше и больше в глазах мужчин. Романтическая барышня, которую мы встречали у Бальзака или Стендаля, теперь мертва и предана земле. В редакционной статье от 1 января 1900 года репортер из Galois сетует: «Ее голова больше не склонена, даже под венцом. И нынешняя женщина, привыкшая мыслить свободно и оперировать фактами, в состоянии разбираться в вопросах философии, она стала экспертом в искусстве, познала собственную силу и выступала соперником и антагонистом мужчины. Читать их книги, слушать их призывы к свободе, которые звучат как грубые фанфары, смотреть на их маскулинизированный портным костюм, на их решимость к действиям… Куда идешь ты, эмансипе ХХ века?».

Парижанки до сих пор сохраняют за собой превосходство, потому что «они настолько глубоко познали этот культ (элегантности и моды), что все меркнет перед ними». Парфюмеры в своей работе следовали за переменами в женской моде и помогали поддерживать миф о «парижском идеале», как его называли в каталогах того периода: «Абсолютный долг женщины – быть красивой, чтобы угодить, очаровать, любить и быть любимой. Парижанка – живая, веселая, с изяществом и шиком, с прекрасным выразительным профилем, с хорошим цветом лица, в котором играют белый, розовый и лазурный оттенок вен, а румяна акцентируют черты. Пышная копна волос. Самые яркие ее украшения – это глаза, пламенные и сверкающие. У нее гибкая шея. Ее формы округляются книзу, расширяясь к бедрам, мягко подчеркивая грудь и тонкую талию. Ее маленькие ножки очаровательны».

Тело женщины становилось более сексуальным, теперь оно воспринималось как объект вожделения, даже похоти; оно перестало быть подобием драгоценного брелока, который демонстрирует престиж и тешит мужскую гордость. Вместо этого женщина начала ваять свой собственный образ, при необходимости исправляя несовершенства природы.

Женскому телу больше не отводилась исключительно детородная функция, оно превращалось в инструмент обольщения, а порой провокации.

Теперь она сама решала, что предпочесть: брать инициативу на себя или оставаться в тени, контролировать свои чувства или вовсе отказаться от них. Женщины сопротивлялись разрушительному действию времени, боролись с морщинами, поддерживали свое тело в форме, сохраняя природные достоинства. Проще говоря, в «социальном представлении» эта «современная» женщина решила взять свою судьбу в собственные руки.

Красота и очарование стали единым понятием, одно не существовало без другого. Под этим подразумевались не только черты лица или скромность облика, но и идеальная гармония всех частей тела. Вот что говорилось в публикации по вопросу ношения корсетов: «Это тело, – указано там, – должно поддержать корсет, а не корсет поддерживает тело». Те, кто называл себя «реформатором», считали, что корсет вреден для здоровья, так как он сдавливает грудь и талию и нарушает работу легких, печени и сердца. У «освобожденной» от оков женщины платье должно состоять из юбки и блузки без обязательного ношения корсетов.

Туалетная вода, духи, различные косметические средства по уходу, салоны красоты, гимнастические классы – вот то оружие, которое женщины применяли для достижения новой формы тела. Время лишь укрепляло их эстетическую озабоченность. Чистота и личная гигиена, столь популярная в Англии, стала заботить и французов. Ванны были реабилитированы, и Жюль Ферри начал преподавать в школах основы гигиены. В 1902 году вступил в силу закон, предусматривавший санитарную обработку помещений. В 1914 году в роскошных особняках появились первые ванные комнаты, в то время как в обычных домах, где не было проточной воды, использовались дешевые чугунки. Но пока здесь все-таки оставался правилом туалет в миске, а затем натирание тела кёльнской водой для усиления кровообращения, устранения паразитов и неприятного запаха. В этой сфере явное преимущество удерживали англичане и американцы. В современном жилье имелись и эмалированная ванна, и умывальник, и биде, и, конечно же, проточная вода, горячая и холодная. Эти революционные изменения позволили населению поддерживать личную гигиену. И разве это простое совпадение, что мода на массаж возникла в англосаксонских странах?[50].

Теперь каталог Дома Guerlain обогатился многими косметическими средствами. В 1895 году крем Huvé de la Providence служил для увлажнения кожи. В 1897 году появилась осветляющая пудра Ladies in All Climates, которая помогала освежить цвет лица. В этот период по картинам импрессионистов и фотографиям того времени Герлен стремился схватить, уловить ускользавшее выражение атмосферных изменений. Современный транспорт дал женщинам возможность путешествовать по всем широтам, и Дом Guerlain, продолжавший политику коммерческой экспансии по всему миру, стремился вести диалог с женщинами, жившими в любых климатических зонах. Guerlain покорял женщин, исследовал новые пространства, реальные или воображаемые. Пудра стала одой экзотике, чистоте, «женственности без границ». Это уже не только вспомогательное средство, которое используется для отбеливания кожи или придания ей матовости, а способ демонстрации игры света на лице, акцентирования красоты форм и расставление прекрасных акцентов.

Морщины стали врагом номер один. Для кожи они, как метко было сказано, «словно ржавчина для железа».

Чтобы предотвратить разрушение кожных покровов, их необходимо было защитить от вредных факторов. Поэтому, чтобы избежать негативного воздействия климата на кожу, женщинам требовался крем, который спасет от холода, воздуха, солнца и даже обветривания во время поездок на автомобиле. «Современная жизнь – это оскорбление величия молодых женщин с нежным цветом кожи», – гласила реклама. Морщины появляются по разным причинам, и возраст – далеко не самая главная среди них. Плохое питание, суровость климата, слишком частые путешествия, болезнь, умывание горячей водой, анемия – вот что порождает их. Старение кожи, конечно, нельзя сбрасывать со счетов. Знаменитый профессор Мечников продемонстрировал, что старение кожи – это снижение эластичности волокон, так что можно придать им гибкость, если усилить циркуляцию крови.

Тем временем Жак советовал женщинам начинать заботиться о морщинах уже в возрасте тридцати лет и проповедовал ежедневный уход в профилактических и лечебных целях. В 1904 году появился крем Secret de Bonne Femme, взбитый вручную для большей легкости и напоминающий по текстуре шоколадный мусс. Он подарил женщинам современной эпохи заботу, глубокое увлажнение и разглаживающий эффект. Лицо Клариссы, которой на тот момент было около шестидесяти лет, было свежо и практически нетронуто разрушительным воздействием времени – что являлось лучшей рекламой этого чудесного продукта.

Популярность этого нового крема, который Герлен замыслил в виде эмульсии, неуклонно росла. Крем подходил для всех типов кожи, создавал на лице защитную пленку, что было особенно важно для зимнего сезона. Он легко смывался водой, и это позволяло коже дышать в ночное время. Словом, это был настоящий идеал для женщин, чья жизнь стала более насыщенной – для женщин, которые занимались охотой и парусным спортом, а также предпринимали длительные поездки на автомобиле. Также в дополнение к крему были разработаны пудра и румяна. Чтобы привлечь внимание покупательниц, он заключил эти средства в маленькие кувшинчики ручной росписи из фарфора или зеленого стекла, украшенного чистым золотом, и назвал их Chines. В них отражалась мечта клиентов об экзотике: Rouge de la Reine, de Chine, de Carthame или de Damas.

За несколько лет до этого поэт Бодлер так писал о пользе макияжа: «Женщина вправе стараться выглядеть магической и сверхъестественной, при этом она словно повинуется своему долгу. Она должна очаровывать и удивлять. Она – идол и потому украшает себя золотом, дабы вызывать поклонение. Она должна прибегать к любым ухищрениям, чтобы возвыситься над природой и с легкостью покорять сердца и поражать воображение. Не важно, что хитрость и обман всем очевидны, если успех обеспечен и эффект неотразим. Именно в этих соображениях художник-философ без труда найдет оправдание тех приемов, к которым во все времена прибегают женщины, стремясь поддержать и, так сказать, обожествить свою хрупкую красоту. Мы бессильны перечислить их все и ограничимся лишь теми, которые в наше время в обиходе называются косметикой. Ведь всякий понимает, что пудра, например, навлекшая на себя нелепый гнев целомудренных философов, предназначена для устранения на лице пятен, которыми природа осыпала его самым оскорбительным образом; пудра создает видимость единства в фактуре и цвете кожи; благодаря ей кожа приобретает однородность, будто обтянута балетным трико, так что живая женщина начинает походить на статую или на существо высшее и божественное. […] Итак, если меня правильно поняли, приукрашивание лица не должно исходить из вульгарной и постыдной претензии, цель которой – имитировать природную красоту и соперничать с молодостью. Впрочем, не раз замечено, что никакие искусственные уловки не украшают уродство и служат только красоте. Да и кто посмеет требовать от искусства бесплодной имитации природы? Вовсе незачем скрывать косметику и стараться, чтобы она была незаметна. Напротив, она может быть подчеркнутой и, уж во всяком случае, если не откровенно, то с определенной нежностью».

Бодлер – певец макияжа. Кто бы мог подумать?

Самая большая тайна женщины, конечно же, заключена в ее лице, а потому оно должно быть приятно-овальным, с бархатистой кожей, в цвете которого сочетаются белизна лилии и оттенки розы. Идеал красоты, к которому женщина должна приблизиться… даже путем небольшого обмана! В ее лице именно глаза считаются наиболее выразительными, потому что они – отражение души. Там можно читать и угадывать мысли, искать выражения чувств: в прекрасных глазах в обрамлении белых век, оттененных длинными ресницами и увенчанных шелковистыми бровями. Для достижения такого эффекта женщина может использовать карандаши, кисть и цветные тени. Тени придают взгляду глубину. Можно протирать брови настоем черники, а затем расчесывать их с помощью специальной щеточки, чтобы подчеркнуть их форму. Pyrommée от Guerlain пользовался большим успехом. Эта пудра была известна в гаремах Азии, в киосках Босфора и у пресноводного Золотого Рога, а у Guerlain продавались тени для подкрашивания век и бровей. Кроме того, в магазине эксклюзивно был представлен Secret des Belles Grecques из Малой Азии, который обещал эффект бархатных ресниц, настолько длинных, что они дрожали, словно крылья птицы, и человек, увидевший это зрелище, не забудет его никогда.

Губы, всегда нежные и «зовущие к поцелуям», должны быть розовыми, коралловыми или алыми. Именно губы придают женщине чувственность. Их контуры должны быть изящными, без трещин и углублений. Тогда они подчеркнут красоту лица. Под запретом вызывающие цвета – они сделают из женщины либо фарфоровую куклу, либо, что еще хуже, особу, навязчиво привлекающую к себе внимание. Для ухода используются палочки из винограда с какао-маслом или красная жидкость на основе безвредного кармина, который сохраняет упругость губ и придает им естественный розовый оттенок.

Волосы, конечно, всегда были символом женской красоты. Они, бесспорно, заслуживали и заслуживают внимания специалистов в области косметики и парфюмерии. По цвету или структуре волос можно выделить несколько архетипов. Светлые волосы: мечтательный характер, чувствительность, склонность к рефлексии. Черные: живость и страсть. Вьющиеся: изящность и одухотворенность; а прямые и жесткие – силу воли и характер. Тем не менее мытье волос считалось рутиной, а шампуни, предлагаемые в то время, были посредственного, а иногда даже сомнительного качества. Вопрос о том, мочить или не мочить волосы, также оставался спорным. Не рекомендовалось применять шампуни, содержащие соли калия и сапонин. Поэтому женщины продолжали натирать волосы специальными лосьонами в лечебных целях и для профилактики выпадения волос вследствие «длительной умственной работы, забот, недосыпания, злоупотребления удовольствиями». Косметический молитвослов, серьезная работа С. Писса, запрещал использовать красители, содержащие соли свинца, меди, известь, висмут и олово. Только растительные средства! Например, оттенок венецианский блонд, очень модный в то время, получали с помощью концентрированного экстракта ромашки, цвет которого раскрывался при контакте с воздухом. Перекись водорода, однако, была запрещена, так как она делала волосы сухими и ломкими. На заре нового века средства по уходу вновь стали доступны, но по-прежнему зависели от развития науки и общественной морали.