Глава 29. Чужой.

10 августа 2001 года.

Гриша был честен с Вовкой Дягилевым, и долго пытался хоть немного его воспитать.

— Не научишься сам — пропадешь, — пожав плечами, произнес он, вернувшись в третий раз из города с рюкзаком инструментов и книг.

Вовка лежал, смотрел уныло (он почти что всегда так смотрел), валялся на грязном тряпье. Сколько Гришка с ним ни бился, не был в силах отучить Володьку от подоночной привычки жить в грязи. И ругал, и стыдил, и просто бил, объясняя — не свобода это, а конец, тупик всему. Если так жить, даже из Красноярска бежать тогда не стоило. Володька сопел, ныл, плакал, извинялся… и поступал по-прежнему, как только Гриша отвернется.

Причем Вовка ничего специально не делал, чтобы жить в дерьмище. Механизм прост — он всего лишь не прилагал усилий, чтобы жить в чистоте и порядке. Только-то!

Вот и в этот раз тоскливо, жалобно смотрел Вовка Дягилев из-под одеяла на Григория. Григорий распахнул рюкзак, доставал оттуда пахнущие морозом, холодные после долгого пути через тайгу томики книг, ставил их на полку.

Вовка наблюдал из-под груды хлама, испуганно жался на нарах.

— И вообще, Вовка, нужно избу строить побольше. Видишь, для книг места уже не хватает.

— Изба побольше, — это дров надо много, — деловито, но еще робко вымолвил Вовка. Драться, вроде бы, Григорий не собирается…

— Больше, — согласно кивнул головой Гришка, — и нарубишь их именно ты, — а большую избу построим вместе.

Григорий сам освободил стол от объедков, вымыл клеенку горячей водой. По полу ходил в валенках, как пришел с улицы — Вовка неделю хозяйничал, разуваться опасно. Как-то вот тоже вернулся, прошел в дом в носках — и впилась ему в ступню острая кость.

— Ну давай, горе-хозяин, иди есть!

— Да накормлю я тебя, — захлопотал Вовка, вылетел из своей груды тряпок — прошла еще одна волна зловония, — у меня тут еще антрекот есть…

— Антрекот?! Ух ты, прям как французы…

И не удержался все-таки, высказал Гришка под конец обеда непутевому:

— Володя, ну как ты не поймешь… Тут самому все надо уметь делать, самому себе уроки задавать, и самому порядок поддерживать, только тогда ты и свободен. Пока что ты и не свободен вовсе, потому что без меня пропадешь.

Вовка только сопел, слушал, раз мгновенно глянул исподлобья, и опять уткнулся взглядом в стол. Ясное дело, не изменит он ничего, так и будет жить в скотстве, не переделаешь. А Григорию тяжело, как было бы тяжело всякому, кого воспитывала аккуратная мать.

Вот и стал с той поры задумываться Григорий — а может, отделиться от него? Построить другую избушку и жить, устроив все по-своему. Даже делиться добычей, только бы жить по-своему, без этой кислой вони, без дерьма. Отделиться надо тихо, аккуратно. Если сразу заявить об том — слезы, крики, а потом (кто знает?) и решит Володя пополнить свои запасы еды, а новой избушки не строить… А ведь он нужен на строительстве, Володя, одному трудно.

Летом начали строить новую избу, и в таком месте, где уж точно никто никогда не придет, и носа совать туда не станет. Красивое место, удобное для жизни и приятное. Высоко, и поэтому холодно? Так ведь Гришка огород не разводил, ему безразлично. Много снегу? Да, зимой засыпало по крышу. Ну и что? Только теплее от снега, а чтобы выйти — прямо в снегопад расчищал Гришка дорожку от двери. А то засыплет — и не выйдешь до самой весны, — до того, как все само растает.

Строили вместе до осени, а в сентябре Гришка сказал Володьке, что теперь он будет жить один. Были плач, сопли и вопли, уговоры и обещания, — все как он и ожидал. Нет, Григорий был тверд, словно камень, и отделил Володю Дягилева окончательно.

Предвидения Гриши оправдались: Володька оказался совершенно не способен не только следить за собой, и держать себя в чистоте; он оказался не способен прокормиться. Охотиться он не умел; Гришка не знал ни одного человека, который ухитрялся бы поднять больше шума в лесу. Даже самые богатые охотничьи угодья оказывались пустыми для Вовки.

Ловить рыбу он тоже не умел. Как-то Гришка посадил его на берегу, поручил следить за плетеной из прутьев мордой, в которую само течение загоняет рыб и рыбешек. Все дело состояло в том, чтобы время от времени вытаскивать морду, вытряхивать из нее рыбу — и все! Спустя час Гришка вернулся и обнаружил, что Вовка, любуясь весенним солнышком, так же меланхолически наблюдает, как рыбы, одна за другой, выплывают из дырки в морде. А всего-то и надо было, что вставить один или два прутика! Вломить ему? Бесполезно, все равно он не исправится.

Собирать грибы и ягоды Вовка еще был способен, но жить весь год на грибах и ягодах пока что никому не удавалось. А Вовка к тому же панически боялся медведей и при малейшем шорохе мчался из лесу, как будто за ним по пятам гнались. Ну и достукался: раза два, пока он бегает да вернется, у него сжирали весь сбор из брошенного в лесу ведра или лукошка.

Только одно занятие отлично усвоил Володя: рассказывать жалостливые истории туристам и довольно лихо убивать их. Даже его умение стрелять удивительным образом применялось в основном к человеку.

Гриша с интересом наблюдал как-то лося, задумчиво стоящего метрах в пятнадцати от Вовки. Пуля сшибла ветку в метре выше лосиной головы, зверь запрял ушами, фыркнул, покосился на человека. Вторая пуля влепилась в ствол кедра за полметра впереди от лося. Зверю надоело, он неторопливо двинулся куда-то по своим делам. Н-да…

А вот по человеку Вовка стрелял хорошо, лихо бил из дробовика, и метров с тридцати уверенно валил самого здорового охотника. Из карабина он как-то раз метров за двести положил целую группу туристов. В этом месте скалы подходили вплотную к бурному порожистому Ою, лежа в удобной ложбинке в пятнадцати метрах выше реки, Вовка держал под прицелом всю излучину реки, на километр выше скалы. Даже если выстрел не очень удачен, раненый падал в реку, его несло метров шестьсот мимо скал, на которые из воды не выбрался бы даже акробат, а не то что советский турист.

Через шестьсот метров река растекалась на три широченные русла, и все они были такие мелкие, что труп не могло пронести через бар[23] и перекат, должно было тут же и отложить. Только в одном месте вода доставала по пояс человеку — через него туристы и проталкивали свои суденышки. В этом месте Вовка предложил натянуть сеть или вбить в дно несколько кольев покрепче. Подумали, и протянули сеть, придерживая ее снизу камнями, а на берегу прикрутив к вкопанным в землю столбам.

Было это после того, как Гриша и Вовка в тысячный раз обсудили несправедливость судьбы: летом по тайге бродят полчища бездельников, только их, голубчиков, и бить, да вот хранить мясо же негде…

А зимой никаких туристов в тайгу калачом не заманишь! Гриша все-таки сообразил, как выправить несправедливость, нашел даже два способа действовать: можно устроить коптильню и солильню, а можно найти поблизости место, в котором выкопать яму, и наполнить эту яму льдом.

Этим летом они как раз устроили ледник и поставили бочку с рассолом поблизости от переката. Вовка при первом же случае снял из карабина шесть бездельников, вздумавших покататься по реке. Гриша с удовольствие следил за превосходной стрельбой; интересно было наблюдать, как исчезают в бешеной реке после каждого выстрела по человеку. Рев реки глушил звуки, туристы долго озирались, не в силах понять, почему то один, то другой взмахивают руками, опрокидываются в воду. Только последние двое как будто что-то стали понимать, но тут уж было совсем поздно. Последнего туриста Вовка застрелил возле самой скалы, и Гриша одобрил его выбор — самых сильных мужиков Володька снял первыми, а возле скалы убил самую хилую туристку.

Она, кстати сказать, оказалась еще жива на перекате — единственная из всех! Остальных туристов Гриша собрал и уже начал разделывать, а тут девица, вытащенная из сети, принялась стонать и звать на помощь. Гриша специально позвал Вовку и подивился еще раз — как позеленел, побледнел Вовка, как он отвернулся от девчонки, как просил Гришу «помочь».

— Нет уж, сегодня ты охотник!

Вовка кинулся за карабином.

— Ты чего, сбесился?! Патрон тратить?!

— Не могу! — истерично визжал Вовка, и прошло минут пять, пока он взял все-таки камень побольше, направился к завывшей от ужаса девице, пытавшейся ползти на заду и спине, отталкиваясь руками и ногами. А потом неверными шагами Вовка Дягилев двинулся к реке, долго лежал на берегу, мыл и тер этой водой физиономию. Гриша тогда очень смеялся.

Только один застреленный турист тогда утонул — наверное, унесло водоворотом, и он погрузился в заводь. Нырял тогда Гриша, нырял — бесполезно. Пришлось дождаться, пока сам всплывет, и утащить его в лес, для медведей: не сплавлять же по Ою покойника с пулей в голове. А кораблик, устойчивый катамаран туристов, они протолкнули сквозь узость — пусть плывет! Если его найдут, здесь же могут начать искать и людей, натолкнуться чего доброго на ледник, на бочку с их солониной. Пусть уж найдут его ниже.

Но что характерно: ни в каких других случаях Вовка стрелять толком не умел. Звери ведь быстрые, опасные, да люди к тому же вкуснее… Для самого Гриши их ловушка на реке не была так уж особенно важна, и он не хотел ей пользоваться слишком часто. А вот Вовка занимался этой ловушкой регулярно, добывая за сезон до двух десятков туристов.

Так вот и сложилась судьба Вовки Дягилева — жизнь по охотничьим избушкам, иначе кормиться не может. Поедал он, естественно, и самих охотников, и собак, и продукты, и добытое ими в лесу мясо. В среднем за год Вовка Дягилев губил от двух до четырех охотников, что служило запасами и соли, и лаврового листа, и перца, но необходимые запасы все равно уже были. Так что если Вовка запасал с лета туристов, то и в охотниках нуждался чуть-чуть меньше.

Причем и Вовка Дягилев имел свою гордость, свой гонор, порой пытался сделать что-то не хуже, чем Гришка. А получалось неважнецки — как вот при попытке активно поохотиться, взять человека не в избушке, а на тропе, в движении. Вроде бы, все было в его пользу, Вовка вышел метрах в двадцати от собиравшего ягоду Вовки Потылицына, неплохо выстрелил… Но даже и в этом случае подранок все же убежал, Вовка не сумел его поймать. Эх, знал бы Вовка, что начало его конца — эта попытка охотиться в открытом лесу! Знал бы, что труп Потылицына найдут в куче медведей, что его увидят не самые глупые люди… Никогда бы и близко не подошел к такой охоте Вовка Дягилев, если бы мог предвидеть ее последствия!

И вот теперь его кошмар стал вдруг реальностью: за ним пришли! Без памяти мчался Вовка Дягилев в лес, призывая благословения на голову злосчастного медведя. Если бы не зверь! Если бы не развалился там, в кустах, этот трижды замечательный медведь!

Вовка Дягилев мчался, слышал свист пули, и в двух шагах от него береза задрожала от удара. Перед самым лицом вспыхнула дырочка в бересте; с другой стороны древесину развернуло цветком. И звук был, как если бы откупорили бутылку шампанского. А все-таки он уже в лесу! Ура!

Может быть, за ним и гнались, этого Вовка не знал. Главное — он все-таки ушел! Рывок был страшен, грозен, на пределе физических сил. Но рывок кончился, и навалилась мрачная реальность: Вовка Дягилев остался один, на звериной тропе, в самом сердце Саян. Спускался вечер, скоро должно было стемнеть. Тропа вилась вверх, и там, впереди, над кедровыми и пихтовыми ветками, высился снежный хребет; иззубренные, иссиня-черные и белые, покрытые вечными снегами ребра и пики, нагромождения куполов и острых, разорванных граней. До пика было километров пятьдесят звериных тропок; путь по местам, где не бывает людей. Возле пика и сразу за ним пылали в зареве заката вечные снега, куда и соваться нечего без специального снаряжения и специальной подготовки. За пиком — снова тайга, леса, но уже в Туве, в Тоджинской котловине, где почти никто и не живет, кроме редких русских поселенцев, нескольких сотен тофаларов, да еще, по слухам, «снежных людей».

Во все остальные стороны простиралась горная тайга, где очень много зверей и почти нету людей. И где спустя месяц уже начнет приближаться зима, выпадут первые снега. Вовка все пытался сообразить, где же избушка Григория? То есть он знал, где она расположена, но не привык выбирать направления, ориентироваться в пространстве. Он всегда двигался по тропинкам, по давно натоптанным путям, и сейчас судорожно думал: как же выйти к той, памятной, избушке? Вроде бы, надо поискать тропинку во-он в том направлении… Или примерно вон в том? Ладно, он еще поищет завтра, а пока что надо думать о ночлеге.

В животе бурчало; Вовка не умел найти ничего съестного в набитом едой августовском лесу. Перетянув от злости ремнем брюхо, Вовка старался не вспоминать оставленную на столе поджарку. Ладно… Мы с Гришей это вам еще припомним.

А пока делать нечего, и ночь с десятого на одиннадцатое августа Вовка провел прямо в лесу. Прошел ливень, как только село солнце, а после него стало холодно, даже пар вырывался изо рта. Дягилев прикорнул под корнями огромной пихты; наломал веток, устроился на этом душистом, мягком ложе. Уже засыпая подскочил: веночки из пихты! Он как покойник! Но природная лень победила, Вовка так и остался на пихтовых ветках.

Весь день одиннадцатого он шел примерно туда, где должен находиться перевал, а за ним Гришина избушка. Звериные тропы — не очень надежная дорога; то ветки смыкались над ними так низко, что били Вовку по лицу — медвежьи тропы. То Вовка находил хорошую, высокую тропу, пробитую, наверное, маралами, и удобная тропа вдруг изгибалась, уводила в каком-то ненужном направлении. Приходилось бросать эту, искать какую-то другую тропу, а когда Вовка ее находил и уже радовался, что худшее позади — раздавался вдруг тяжелый всхрап, и приходилось опять сворачивать с тропы, чтобы не иметь дела с лосями, делать крюк в несколько километров.

Трудно сказать, сколько он прошел, этот убогий человек, но и вечером перевал оставался еще где-то далеко, даже не очень понятно, на каком расстоянии от Вовки. Опять наваливался вечер, опять ночевать с пустым желудком, ночевать в лесу… А ведь он уже не молоденький! Нежно любя себя, Вовка Дягилев старательно считал, сколько ему, и получалось — скоро уже будет сорок.

Оставалось одно: разжечь костер повыше, просидеть всю ночь хоть в каком-то, но тепле. Так сидел Вовка Дягилев долго, на вторую половину успела повернуть эта холодная горная ночь, пока услышал он какой-то звук… вроде бы, не обычный звук для таких вот таежных ночей. Звук повторился. Вовка припал ухом к земле, ощутил мельчайшие колебания. Все ясно — кто-то шел по лесу в его сторону.

Вовка отбежал от костра, приготовил ружье — единственное, что захватил — опрометью выбегая из избушки. Да, по тропинке кто-то шел, и невозможно было ожидать, что «кто-то» в ночном лесу не заметит его костра, пламя которого взлетало на добрых полтора метра.

— Эй… Чего это ты затаился со своим ружьем?!

Произошло худшее для Вовки — полыхавший огонь высвечивал его самого, а вот подошедших — не высвечивал. Они Вовку видели, а он их — нет.

— А вы кто такие?

Вовка надеялся, что его крик прозвучит уверенно и грозно, но прозвучал он жалко и плаксиво.

— Прохожие, — чуть помедлив, ответили Вовке, — а ты здесь что делаешь?

— Я тоже, может быть, прохожий…

— Может быть, может быть… Слушай, «прохожий», а давай я в тебя всажу все-таки пулю — на всякий случай. Очень уж ты здесь живописно смотришься. Идет? Или расскажешь, кто такой?

Вовка юркнул за ствол кедра, ожидал выстрела и немного злорадствовал заранее: кедр чуть не в метр толщиной, не пробьет, даже и из карабина.

С другой стороны донесся голос:

— Я вот все думаю — может быть, всадить в него пулю с этого ракурса? Так будет тоже интересно…

И опять — не видно никого, а вот он сам виден, благодаря высокому костру.

— Я мирный путник, никого не трогаю! — заорал Вовка уже откровенно плаксиво, — ну чего вы все ко мне пристали?!

— Еще не пристали, а можем и пристать… Тебя как зовут? Ты кто такой?

— Вовка я, Дягилев… Иду через перевал, никого не трогаю!

— Тут нету никакого перевала.

— Есть! В стороне… вон туда, — махнул Вовка рукой, — там есть перевал, вы просто не знаете. Иду в Туву, на Улуг-Хем (он выкрикнул первое название, которое пришло ему в голову).

Какие-то странные звуки, словно завозилась крупная собака, стала поскуливать и фыркать. И человеческий голос:

— Ага…

— Эй, ты… Вовка, кажется, да?

Вовка вовсю закивал.

— Вовка, ты что, охотился на медведей?

— Никогда!

Это было сказано так сильно, с такой экспрессией, что никто не усомнился в правдивости Вовки Дягилева. Откуда было знать бедному Вовке, что при одном его виде Толстолапый профыркал ему смертный приговор:

— Этого человека нельзя отпускать. Он убивал Говорящих.

— Он говорит, что не охотился на медведей, — фыркал и ворчал Михалыч, — наверное, ты перепутал.

— Он убивал Говорящих, — фыркал, ворчал Толстолапый. — Он убивал двуногих Говорящих, людей. Он убил и съел много людей.

Наступило долгое молчание. Вовка не понимал, о чем беседуют люди с медведями. Он даже не понимал, что эти фырканья — беседа. Михалыч и Товстолес, что называется, не торопились с заключениями.

— Вовка… Владимир, ведь верно? Ты брось ружье, выйди к огню. Нас не бойся, мы тебя сами боимся. Может быть, с собой тебя возьмем.

Вовка пожал плечами как только был способен независимо, поставил ружье у ствола и подошел к собственному, уже чуть опавшему огню.

Тьфу ты! Из темноты выступил маленький толстый мужик, полуседой, добродушно-свирепого вида. Ружье крупного калибра висело на ремне, дуло направлено в землю. Но вот рядом с мужиком, голова почти что у плеча человека, горбатая спина даже чуть выше, стоял исполинский медведь. Огонь плясал в маленьких карих глазках, делал их выражение окончательно непостижимым.

Еще один зверь обозначился на границе света и тьмы, доводя Вовку до слабости в ногах. Последним вынырнул в круг света среднего роста дед с двумя ружьями в руках: своим и вовкиным.

Зверь, шедший рядом с первым мужиком, беспрерывно фыркал и ворчал что-то, повышая и понижая тон, все время изменяя ритм.

— Вы не могли бы повторить и мне…

Товстолес сказал это по-русски, но Толстолапый понял, и стал рассказывать с начала. Дорого дал бы Вовка Дягилев за то, чтобы понимать медвежий язык, а еще больше бы дал за то, чтобы никакого Толстолапого никогда бы не было в помине. Потому что рассказ Толстолапого был примерно тем, что называется у нас «объективка», и в этой объективке перечислялись охотники в избушках, люди на перекате, и вообще все остальные художества Вовки, накопившиеся за двадцать лет жизни в лесу.

— С виду не скажешь… Слабый такой, напуганный, — фыркал Михалыч удивленно.

— Ты умеешь говорить, а глупый, как новорожденный медвежонок, — отвечал Толстолапый ему, — слабаки — это самые опасные существа.

— Он убивал Говорящих потому что слабый? — заинтересовался Михалыч.

— Я так думаю. Другие думают иначе. — Толстолапого не волновали психологические подробности.

И наступила тишина, прерываемая только сопением и вздохами Вовки.

— Вы хотите его съесть? — прервал тишину Товстолес, говоря на медвежьем языке.

— Люди сами решают. Он не убивал Говорящих, Народ. Он убивал Говорящих, людей.

Опять наступила тишина.

— Если мы так решим, вы отпустите этого человека? — внес уточнение Михалыч.

— Да. — Толстолапый был предельно краток.

— Решать людям… Значит, решать нам с вами, Владимир Дмитриевич! Но что мы можем… — Михалыч разводил руками, пожал плечами с выражением полнейшего недоумения, — мы с вами не прокуратура, не суд, и у нас нет никакого права вершить судьбу этого человека…

— Меня просто поражает легкомыслие современной молодежи… (В бороде Михалыча преобладала седина, а старший сын окончил престижный московский ВУЗ и поступал в аспирантуру). Нет-нет, вы, конечно, не типичный представитель, я не хотел вас оскорбить… Но существуют пределы легкомыслия…

И Товстолес посмотрел на собеседника с такой беспредельной тоской, что пожилому Михалычу захотелось тут же исправиться, стать примерным членом общества, никогда больше не врать и не проявлять легкомыслия.

— Михалыч… Друг мой, если вы не способны совершить такой простой поступок, ну зачем вы вообще взяли в руки двустволку?!

— Ну ведь не против человека, — тихо уронил Михалыч.

— Против кого бы то ни было, преступившего законы Божьи и человеческие, — просто ответил Товстолес.

— То есть пристрелить его, и все тут? — Михалыч говорил так же тихо, с таким же спокойствием в голосе.

— А у вас есть другие предложения?! — Товстолес казался откровенно шокированным. — Нет, эта современная молодежь…

— Это не я! — заорал внезапно «подопечный», и заорал так, что все подпрыгнули. — Это не я! Это Гришка! Это все он, а я ни в чем не виноват. Граждане! Послушайте меня! Давайте я вам расскажу!

Вовка говорил около часа, не повторившись ни разу, и только тогда начал сбиваться, заводить очи к небу, мычать, блеять. Молча слушали его Михалыч с Товстолесом, только Михалыч раза два останавливал создание, записывал какие-то детали: фамилии участников той, давней экспедиции, сроки, от какого учреждения… Молча сидели медведи вокруг.

Наконец Михалыч сделал жест, Вовка охотно замолчал.

— Про людей на перекате — это правда?

— Он меня вынудил! Он… вы не знаете, что он за человек! Он вам загонит иголки под ногти, если это будет ему нужно!

— Значит, правда. А про охотников — правда? Ч-черт, надо записать, в каких избушках…

— Что, «про охотников»?!

— Убивал ты их? Жрал их? Или тоже все Григорий вынудил?

— Он убивал, я только смотрел!

— И ел мясо.

— Меня бы он убил! Вы не понимаете! Я выбирал между жизнью и смертью! Не было выхода!

— Иногда имеет смысл выбирать смерть. Потылицына тоже ты убил? Выстрел в живот, две недели назад?

— Тоже он!

— То есть он стрелял, или он заставил?

— Он стре… То есть нет, он заставлял! Он стоял сзади с винтовкой!

Михалыч перешел на фырканье:

— Когда он убивал человека в лесу, второй людоед был с ним?

— Второй людоед был далеко, — ответил Толстолапый, и Товстолес с Михалычем кивнули.

— Между прочим, что любопытно… Вы все твердите, что не прокуратура и не суд, а сами делаете их работу. Зачем, Михалыч? Для чего?

— Надо же узнать истину до того, как стрелять.

— Так вы эту истину уже знаете… Вам она неприятна, так это другой разговор. Что же до нашего подопечного… Когда-то я тесно общался с одним таким же человеком… Он был председателем колхоза до войны, комендантом во время войны и председателем колхоза после войны… мне казалось, вам тоже такие типажи не очень нравятся.

— Не очень, — засмеялся, замотал головой Михалыч.

— Ну вот и все.

И с этими словами Товстолес встал, держа наготове двустволку. Вовка Дягилев разразился новым словесным поносом, простирая руки к Товстолесу. И он, и все остальные ждали, что Товстолес поднимет двустволку к плечу, и ждали этого с разными чувствами. А старик выстрелил от бедра, словно это был автомат. Вовка страшно закричал, сложился вдвое. Случайно или нет, но стакан картечи пробил ему живот сразу в нескольких местах, в точности, как Потылицыну. Продолжая кричать, Вовка переставил ногу, сделал подобие шага в сторону Товстолеса, и старый ученый выстрелил второй раз. Крик оборвался, Дягилева отшвырнуло: пуля Майера попала ему в грудь, развернулась там свинцовой лепешкой и вышла под левой лопаткой, вырвав огромный кусок тела.

Молчание длилось недолго, ровно тот срок, пока Товстолес перезаряжал.

— Мы закончили суд. Мы готовы, — проворчал и профыркал Товстолес.