Глава 31. Уроки философии.

12–18 августа 2001 года.

Данилов очнулся от того, что какие-то растения касались его лица, мягко мазали по шее и ушам. Его качало, мир перевернулся, и к тому же он был нездоров: тошнило, и болела голова. Данилов чувствовал какие-то мягкие толчки, идущие как будто от живота. Он двигался, и как раз поэтому его трогали, по его лицу и шее ездили метелки, веточки трав.

Данилов не сразу понял, почему он не может шелохнуться и почему мир так странно сместился. Оказалось, он еще и связан и висит вниз головой, на чем-то движущемся через лес.

— Эй!

Никакого ответа.

— Эй, я капитан угрозыска Данилов! Куда вы тащите меня?

Никакого ответа.

— Да черт бы вас всех побрал! Я мент, будете отвечать по закону!

Крики получались тихими, жалкими, трескучими. И — никакого ответа. Данилов замолчал, понимая бессмысленность спора. Попросту не было сил.

Сколько прошло времени, пока перед глазами замелькала галька, исчезла трава — он не мог бы сказать. Сознание оставалось неясным, как бывает иногда спросонья, если проснешься в душной комнате. К тому же болела голова, боль пульсировала, и временами Данилову казалось, что совсем рядом бьет колокол. Бум, бум, бум, бум, бум — лупил колокол, и каждый звук отдавался новым взрывом боли.

Наконец движение прекратилось, Данилова сняли и положили на что-то твердое. Дико кружилась голова, и все-таки он сумел понять — под ним дощатый пол, он лежит в каком-то помещении.

Данилова подняли, посадили в какое-то кресло, что-то стали делать с руками, потом с ногами. Мир крутился, вставал на дыбы, и стоящий перед Даниловым человек то оказывался к сидящему под невероятным углом, то опять стоял возле него. Человек этот внимательно всмотрелся в Данилова, произнес что-то вроде «А вот сейчас…», быстро вышел.

Данилов ждал, что человек вернется с кружкой спирта, универсального таежного лекарства, но человек пришел с несколькими пузырьками.

— Ну-ка!

У губ Данилова оказалась кружка, но с чем угодно, только не со спиртом. Пахло медикаментами, и вкус был откровенно больничный.

— Чаю хотите?

Человек ждал ответа, и Данилов каркнул ему:

— Да!

Данилов пытался взять кружку, но оказалось, его руки привязаны к ручкам кресла. Привязан очень крепко, но не веревками, а бинтами, нарванными из ткани, и рукам ничего не угрожает. Пришлось пить из рук своего нового знакомца, а потом смотреть, как он расхаживает по комнате, смотрит какие-то железяки на полке, надевает новую рубаху. Тело незнакомца оказалось тощим, жилистым и смотрелось так, словно он под кожей весь был перевит веревками. Сразу видно — неимоверной силы человек.

— А кстати, давайте знакомиться! — произнес человек, и лицо его осветилось очень хорошей, доброй улыбкой. — Ведь это меня вы уже третьи сутки ловите, пора и познакомиться. Меня зовут Гриша. Григорий Астафьев. А вас?

Тут только Данилов заметил, что зеленый туман перед глазами отступил, голова почти не болит, колокол исчез, и мир не несется в диком танце. Незнакомец, во всяком случае, выглядел вполне определенно.

— Майор Данилов. Сергей Александрович Данилов.

— Майор? Вроде, недавно были еще капитаном? Сережа, вы ничего не путаете? — голос сочувственный, добрый.

— Ну, капитан, — криво улыбнулся Данилов.

— Капитан, а ты любишь философию?

Вопрос был такой невероятный, что Данилов сразу как-то сразу его и не понял.

— Что уставился? Я серьезно спрашиваю. Ты Ницше читал?

— Не-ет…

— А Шопенгауэра?

Что-то зашевелилось в памяти Данилова, что-то полузабытое, далекое. Какое-то не очень актуальное воспоминание студенческих времен.

— Я Гегеля читал, и Фейербаха.

Незнакомец внимательно ждал, и Данилов честно добавил:

— Пожалуй, все…

— Ты их читал, капитан, или ты их проходил? Давай честно, меня не обманешь. — Гриша упер в грудь капитану длинный жилистый палец. — Ты их читал, или листал хрестоматию? А?

— Скорее листал хрестоматию, — бледно усмехнулся Данилов. — А что, это так страшно важно?

— Для тебя страшно важно, капитан — серьезно ответил Григорий Астафьев.

— Ну ладно, в философии я ноль. А вот ты Шкловского читал?

— Это у которого то есть внеземные цивилизации, то их нет? — скривился Гриша. — Это который всю жизнь только то писал, что ему в ЦК продиктуют? Тоже мне, нашел авторитет…

Но тут Данилов кое-что мог сообщить:

— Амбарцумяна тоже не читал? А Хойла? Бербиджа? Зельдовича? — развести руками Данилов не мог, но пожать плечами ухитрился. — Ну, выходит, с тобой тоже не обо всем говорить можно… Скажем, категория бесконечности. Или проблема схлопывания Вселенной. Представляешь, пройдет всего восемнадцать миллиардов лет, и вся видимая Вселенная превратится в материальную точку. Исчезнут метагалактики, галактики, звезды, планеты, другие космические тела… Их не будет, они сольются в единую материальную точку с непонятными еще физическими характеристиками. Представляешь?

Гриша молчал, смотрел задумчиво. Данилов ехидно усмехнулся.

— Выходит, и с тобой не обо всем можно разговаривать, друг Гриша. Вот меня как-то больше устройство Вселенной волновало, не философия. Так уж получилось.

Григорий рассматривал его с непонятным выражением, наклоняя голову и направо, и налево.

— Ну ты даешь, капитан! А знаешь, может быть, мы с тобой еще и сработаемся… Ты человечину ешь?

И этот вопрос был настолько диким, невероятным, что Данилов не нашел сразу ответа, только уставился на Гришу. Гриша внимательно ждал.

— Не доводилось…

— Ну ничего, доведется…

Гриша заходил по комнате, накинул куртку, взял двустволку, засыпал горсть патронов в один из карманов.

— Ну, теперь придется подождать, я кое за чем пробегусь.

Гриша улыбнулся Данилову, зачем-то подмигнул и вышел прочь. Прохрустели по гальке шаги и наступила тишина. Медленно-медленно тянулось время в пустой избушке. Одно преимущество — теперь-то у Данилова нашлось сколько угодно времени рассмотреть эту избушку. Вполне обычная вроде избушка, только вот окна необычно большие, много свету. И — вся торцовая стена занята полками с книгами. Данилов неплохо видел корешки: действительно, почти все философия, в том числе много и по-немецки. Ну, силен! Силен лесной охотник с Саян!

Данилов рванулся несколько раз, но без особенных надежд: не должен был Гриша сделать какую-то глупость, не должен был связать его так, чтобы был хотя бы один маленький шанс. Вот здесь Данилов оказался вполне прав, и начинать-то дергаться не стоило.

Постепенно проходило действие того, что влил в Данилова Гриша, опять начала кружиться, болеть голова. Медленно утекало время, затекшее тело требовало перемены. Медленно-медленно стало наливаться золотым и лимонным одно из окон — как видно, обращенное к закату. Спинка кресла оказалась достаточно удобной, чтобы пристроиться на ней для сна. Дом погружался во тьму, за окном свет тоже угасал.

Пусть поймет правильно читатель: все это происходило медленно-медленно, в таком темпе, что можно было исписать несколько толстых тетрадей про эмоции, мысли и переживания сидящего в кресле человека. Это на бумаге получается быстро, потому что ведь ничего особенно важного не произошло за эти несколько часов. Сидел, думал, смотрел, заснул… все!

Данилов думал, Гриша уже не вернется до утра, и прогадал. Среди ночи вдруг раздался сильный стук, разбудивший Данилова, потом хруст обуви по гравию. Вошел Гриша, запалил керосиновую лампу, повесил на стенку куртку и ружье, высыпал патроны.

— Как самочувствие, капитан?

— Нормально… — спросонья Данилов опять каркал.

— Чаю попей, — позаботился Гриша, и как был, с потным после перехода телом, с усталым лицом, сунул к губам капитана кружку холодного чаю.

Чай и правда возвращал толику сил. Голова еще немного покружилась, но уже не болела, и вообще жить было вполне уже можно. Данилов не ел почти сутки, тело было легким, наваливалось легкое дурное возбуждение с научным названием эйфория.

— А теперь, капитан, нужно нам и еды приготовить. Как будем считать, это у нас ужин или уже завтрак?

— А времени сколько?

— Половина второго.

— Тогда, наверное, ужин. А есть разница? — пожал плечами Данилов.

— В названии разницы нет. А вот откуда резать будем ужин — разница очень даже есть. Давай вместе решим, что готовить.

Гриша ловко освободил стол, принес и постелил еще одну клеенку. Ловко, быстро втащил он в комнату длинное, неуклюжее тело, напрягшись, поднял, брякнул на стол. Примерно в метре от Данилова на столе лежал Саша. Мертвый Саша.

Как много не повидал в своей жизни, а такими не видел трупы людей Данилов: Саша был аккуратно выпотрошен, ободран. Только на плечах оставлена кожа, и голова не тронута, лицо вполне сохранено. Все остальное, начиная со ступней — сплошь красноватое, местами просеченное ножом мясо, белесые пленки, почему-то желтоватый у человека, не бело-красноватый, как у коров и свиней, жир. На внутренних сторонах пустой брюшины мясо уже привяло, стало некрасивым, темным. Такого цвета становится мясо у всякой туши, которая долго лежит на воздухе, обветривается.

— Ну, капитан, какой ужин будем готовить? Хочешь хороший бифштекс? Как говорят американцы, стейк? — Гриша указал на зад Саши остро отточенным ножом. — Или лучше тушеные ребрышки? А может, сделаем тушеное мясо в винном соусе? Знаешь, полную жаровню мелких кусочков, и соус из них, чтобы в этот соус макать хлеб и смешивать с ним гарниры? Кстати, капитан, тебе рис больше нравится, перловка или гречка? У меня все есть на выбор. Макароны ты ведь вроде уже ел вчера, могли и надоесть.

Данилов видел, что Гриша внимательно вглядывается в него, оценивает, что-то пытается понять. Данилов понимал, что проходит сейчас экзамен, — ощущение не из приятных, и догадывался, экзамен какого рода.

Не догадывался он, что экзамен он уже не сдал: не мог истинно свободный человек сидеть с таким отвращением, с таким страданием на морде! Даже слабак Вовка Дягилев, которого спугнул этот ничтожный капитан, Вовка, который сейчас бегает где-то в тайге, и то испытание выдержал! Про Фуру, наверное, разговор особый, он людей еще в побегах ел… если не врал. Но во всяком случае, Фура был покрепче; посвободнее, чем этот… Хоть капитан, гляди-ка, астрономию худо-бедно знает. Или все дело в сантиментах?

Конечно же, Данилов не понял, что ему дали еще один шанс…

— Что, этого парнишку есть не хочешь? Могу понять… — Гриша сделал скорбное лицо. — Я же вижу, он тебе посимпатичнее, поближе, чем этот мордоворот, которого ты вниз отправил, с этим… С Сукиным… нет, не с Сукиным…

— С Сучьим Выменем, — Данилов надеялся, голос у него звучит хотя бы относительно естественно.

— Вот-вот! С ним самым, с Сучьим Выменем, с Кешей… То-то вы потом именно с Сашей советовались, как меня лучше ловить, и разговоры «за жизнь» учиняли. Ну ладно… Сашу… Он ведь Саша был, все верно? — Гриша звонко хлопнул по обнаженной, даже без кожи, груди Саши.

— Саша. Александр Александрович Васильев, без пяти минут лейтенант.

Данилов не хотел, но в голосе его звучала горечь.

— Во-во… почти что, значит, бывший лейтенант. Ладно, его есть не будем… пока. Давай другого.

Гриша круто развернулся, принес ногу с бедром от колена до поясницы, положил прямо на Сашу. На этой ноге кожа не была еще ободрана, на большей части ляжки прикрывала мясо, как у свинины.

— Ну, это не твой любимый ученик. Из этого что будем делать? — Гриша склонился с ножом в руке, проводя пальцами по коже ноги. — Бифштекс? Ромштекс? Котлеты? Биточки? Что-нибудь из более мелких деталей? Бефстроганов? Поджарку?

— А ничего другого нет?

— В смысле — женского мяса? Найдем!

— В смысле — медвежатины, оленины…

— Такого не держим… — широко развел Гриша руками, в одной из которых был нож, — такого, дорогой, у нас не бывает, придется тебе привыкать…

Теперь-то Данилов понимал, что его изучают, и внимательно.

— А давай я не буду привыкать? Ну его.

— Так на чайке и будешь жить? — в голосе Гриши невольно звучала ирония.

— А ты, значит, кроме чаю ничего мне и не дашь? Правильно я понимаю? — неожиданно Данилов почувствовал прилив энергии. Это было привычно, понятно: он, а напротив — преступник. Воля на волю, ум на ум, сила на силу. Что ж, маски сброшены, так ему даже легче, и намного.

— Правильно… — Гриша выговаривал медленно, наклонился над столом, над людьми, превращенными в еду, и его лицо оказалось сантиметрах в двадцати от физиономии Данилова, — и знаешь, капитан, я почему-то уверен, — скоро мы с тобой из одного котла начнем столоваться. И неплохо.

Данилов молчал, ждал новых Гришиных ходов. Гриша тоже изучал Данилова. Григорий первый прервал спор, борьбу воль и взглядов. Пожал плечами, начал, насвистывая, разделывать труп. И при этом он подробно объяснял, что делает и почему.

— А вот это, капитан, мы сейчас приспособим на бифштексы…

И деловито рубил заднюю часть Саши на примерно одинаковые доли, приблизительно по килограмму. Можно закрыть глаза, но ведь отлично слышно чвяканье топора по мясу, его удары и скрежет о кости, звук падения в таз уже отделенных кусков. Да и получается, если закрывать глаза, что Данилов испугался, ослаб, решил спрятаться. Такого удовольствия никак нельзя доставить людоеду, и Данилов внимательно смотрел.

— Грудинка у человека, капитан, лучше всего на тушение. Начнешь сам хозяйничать, не советую делать из грудины поджарку, пускай ее на тушеные ребрышки. А поджарка знаешь из чего лучше всего?

— Из чего же?

— Не поверишь: из пальцев рук! А сами руки смело пускай на котлеты. Ты котлеты как любишь: чтобы хлеба побольше или поменьше?

Данилов давно понял, что вопросы у Гриши — далеко не риторические, он действительно ждет на них ответа.

— Не задумывался как-то…

— Это от замотанности, капитан. Трудишься много чересчур, нет времени подумать о желудке, о здоровье. А шею мы на что пустим, как думаешь?

Данилов пожал плечами.

— Твоя жена шею на что пускает?

— В основном варит.

— Вот и правильно! И мы ее сварим. Голову тоже варить можно, и на холодец ее пускать милое дело, но этой мы иначе распорядимся…

Гриша отделил сашину голову, водрузил ее на большую железную миску.

— Пусть стоит, попрощаешься с другом. Потом, глядишь, он тебе последнюю службу сослужит, не даст от голода погибнуть.

Несколько раз Гриша деловито засовывал в полиэтиленовые пакеты нарубленное мясо, выносил сразу помногу:

— У меня тут превосходное хозяйство, капитан! Есть, например, ледник — не хуже холодильника, уверяю тебя.

— Это ты мне объясняешь, куда я в конце концов попаду?

— А может, я тебя ввожу в курс дела, чтобы ты смог тут хозяйничать? Может, я из тебя младшего хозяина готовлю?

Если ты следователь, ты обречен думать над тем, что говорят другие. Думать и анализировать, делать выводы из самых мелких проговоров и деталек. Вот и здесь: Гриша сказал «младшего хозяина».

С одной стороны, Гриша — прирожденный лидер, если он и хочет взять кого-то к себе в компанию, то именно в качестве младшего, подчиненного ему компаньона. Если проговорился случайно, так он и должен был сказать.

С другой, — может, он произнес это чисто автоматически, именно потому, что он так устроен? А на самом деле за словом «младший компаньон» не стоит ничего, никаких конкретных планов? Так, обман попавшегося, попытка сеять у него надежды?

И наконец, вполне можно ожидать, — Гриша его, Данилова, уже на сто рядов «просчитал» и говорит как раз то, что он, Данилов, может предположить? Так сказать, работает на уровне понимания противника?

Гриша вернулся из ледника последний раз; на столе от всего Саши осталась только его голова. И остался кус уже не Саши, а задней части кого-то неизвестного. И Гриша, прибрав на столе, начал аккуратно резать сочные толстые ломти, бросать их на сковородку вместе с покрошенным луком.

— Кстати говоря, она была довольно красивой девицей. Володька… Это мой ученик и сотрудник, вы его спугнули, когда медведя застрелили… Так вот, он даже не сразу ее прикончить смог — небось жалко сделалось, дураку. А я так думаю — из красивых и бифштексы должны быть вкуснее… Как думаешь, капитан? Вкуснее ведь?

— Не задумывался.

— Ты о многом не задумывался, как я вижу.

Но треп Гриши — это были еще мелочи, гораздо хуже, что рот Данилова заполнялся горячей слюной. Ведь на сковородке шипели, подрумянивались куски самого натурального мяса… По виду точно такие же, какие мама снимала со сковородки, еще когда Сережа Данилов был маленький. Привычная чудесная еда… И пахло самым настоящим, самым натуральным жареным мясом, прожаренным бифштексом с луком.

Да, пахло бифштексом, и Гриша с удовольствием, даже любовно, поставил тарелки на стол, жмурясь от удовольствия, порезал мясо на кусочки…

— Ну что, капитан, на твою долю пожарено!

На тарелку Данилова упал ароматный, исходящий паром кусок. Гриша освободил правую руку Данилова, но развязаться Данилов все равно не мог — Гриша связывал его очень длинными бинтами, концы которых завел за спинку кресла. Он обвязал несколько раз торс Данилова, притянув его к спинке, и там, за спинкой, завязал наконец, единственный узел.

— Ну вот, теперь ты и чай сможешь сам. Вот и вилка… Наваливайся!

Вот это и правда было мукой: запах мяса на своей тарелке, вид человека за столом напротив, отправляющего в рот кусок за куском. А Гриша, естественно, изо всех сил подчеркивал, как ему вкусно, лепешкой подтер все на тарелке. И наблюдал за Даниловым.

— Нет, ты зря не ешь такой прелести! Впрочем, тебе же и хуже. И кстати, капитан, а на горшок ты не хочешь?

Неужто появился шанс? Только не подать виду, не подать…

— Очень хочу.

— Тогда так… Вот смотри. Ставлю тебе вниз ведро. И вытаскиваю доску… Я тут все продумал, не первый год жду гостей.

И остается добавить, что никуда не девался Данилов, так он и опорожнил кишечник.

Вот так и прожил Данилов… Он сам не мог бы сказать, сколько дней. Сначала было очень мучительно, первые дни. Ведь Гриша действительно жарил просто обычнейшее мясо, ничем не отличимое от любого другого. Данилов знал, что это человечина, что это нельзя есть ни в коем случае; но вид у того, что приносил из ледника, деловито разделывал Гриша, был точно такой же, как и у всякого другого мяса, разве что жир желтоватый. И так же точно отваливались отрезанные Гришей ломти, так же ароматный пар наполнял комнату, так же пропитывал все вокруг. И так же ничем не отличалось от свинины то, что лежало на тарелке аппетитным душистым пластом; то, из-под чего стекал сок, пропитывал рассыпчатые ломти картофеля, разваренные зернышки риса.

Самое ужасное для Данилова и состояло в том, что Гриша предлагал ему не куски мертвых людей, а мясо; просто мясо, которое он, Сергей Данилов, с детства ел, и с большим удовольствием. Ничего хуже не было в первые несколько дней, как этот вид и запах мяса, шипящего на сковородке.

Хуже всего было в те дни, пока голова Саши еще стояла на столе. Первые два дня так и стояла, смотрела мертвыми глазами, и это хуже всего. Через два дня Гриша вырезал язык, «а то испортится», но голову оставил на столе. Через четыре дня от головы появился явственный запах, Гриша с руганью выкинул голову (голова отправилась к хонкульке в озеро). Это был первый случай, когда Гриша рассердился, разволновался, а Данилову после этой истории стало легче. Даже запах жареного мяса, обсуждения диеты как-то перестали волновать. Потому что голова исчезла со стола? Потому, что тело привыкло к голоду? Он не знал.

Самым трудным, а вместе с тем интересным временем суток были с самого начала и до конца остались вечера… Смурной с утра, медленно, трудно просыпавшийся, занятый днем, вечером Гриша становился энергичен, активен, и чаще всего, довольно весел.

Рассказывал он очень интересно, красиво, и все люди в его рассказах получались необыкновенными, яркими и необычайно интересными. Временами Данилов просто увлекался этими рассказами, забывая, о чем идет речь, о каких чудовищных вещах. Всплывало из памяти слова Куприна о главном ужасе проституции: «Весь ужас в том, что вовсе и нет никакого ужаса. А просто идет повседневная торговля женским телом». Вот и в рассказах Гриши не было никакого ужаса. Так, повседневное людоедство, не больше.

Но рассказы — это еще что! Рассуждения Гриши о свободе оказались гораздо мучительнее. Грише слишком важно было любой ценой доказать свою правоту. Он повторял по десять раз одно и то же, невероятно возбуждался, раздражался и порой начинал расхаживать по домику, взволнованно размахивая руками.

— Свободному человеку наплевать на мораль! Придумали — «ты должен, ты должен!». А кому я и что должен?! А?! — Гриша наклонился, впился зрачками в зрачки. — То-то же… И ты не ответишь, и никто ответить не в состоянии.

— Раб не может делать то, что ему не велено. Это понятно. На то он, знаешь, ли, и раб. Но вот ты считаешь себя свободным человеком, капитан. А ты тоже того не можешь, этого не можешь… Ты женщину ударить можешь? Даже этой малости не можешь! Украсть можешь? Нет, не можешь, да еще и побоишься, пожалуй. Не тюрьмы побоишься, так позора: скажут! Осудят! Возмутятся! Ты человека есть можешь? Тоже не можешь! И не можешь почему? По той же дурной причине — тебя, видите ли, кто-то осудит, кто-то руки не подаст, кто-то возмутится и так далее. Как же! Они мной будут недовольны! Я нарушу правила жизни в стаде!

Использовать этот «пунктик» Данилов считал своим долгом, и много раз всегда спокойный, уравновешенный Гриша сердился, орал, плевался в ответ на самые простые реплики.

— Но ведь мы в стаде и живем…

— А кто тебя заставляет жить в стаде? Кто заставляет, я спрашиваю?!

— Ну, нарушу я, стадо меня выгонит, и что я буду делать?

— А я что делаю?!

— Ты пользуешься спичками и патронами, которые сделали другие люди. Читаешь книги, которые написали и издали тоже другие люди.

Как ни странно, на Гришу очень подействовал такой аргумент, и он уставился на Данилова уважительным и замутненным взором.

— Думаешь, свободнее тот, кто все для себя делает сам? — Гриша произнес это очень, очень раздумчиво.

— Я думаю, что это свобода покойника. Он вообще ничем не пользуется — значит, он свободнее.

На это Гриша тяжело, натужно дышал, ругался матом и вообще воспринимал все скорее эмоционально.

Все чаще замечал на себе Данилов его изучающий взгляд. Особенно тяжелым стал он в дни, когда голова Саши уже пошла на корм обитателям Хонкуля. Данилов понимал — он не укладывается в планы Гриши, в его понимание мира. Ему показалось даже, что Гриша стал относиться к нему уважительней, и уж во всяком случае, заинтересованней.

В вечерних бдениях прорезалась новая тема: Гриша пытался разобраться в логике Данилова, понять побудительные мотивы его действий. Отсюда и изучающий взгляд…

— Одного не понимаю — зачем ты держишься за это все? Пойми, капитан, это вовсе не подначка, я не понимаю откровенно. Почему ты любой ценой не хочешь есть человечину. Смысл? Можешь ты мне объяснить? — Гриша говорил спокойно, чуть утомленно, и звучала на заднем плане еще одна интонация, не проговоренная вслух — интонация недоумения.

Следователь должен уметь знать, когда собеседник говорит искренне, а когда нет. Гриша сейчас говорил искренне.

Действительно, а зачем? Данилову все чаще приходили в голову эти мысли — действительно, но зачем он изо всех сил, даже ценой собственной жизни, цепляется за эти, затверженные еще с детства, всосанные с материнским молоком правила? Приходили в голову не в том смысле, что он хотел бы сдаться, готов был с голодухи пойти в крутые людоеды. Но ведь и правда — откуда у него такое убеждение, что есть человека нельзя? Почему он утратит веру в себя, уважение к себе, если начнет есть человечину?

Трудно объяснять то, в чем уверен без слов, на уровне эмоций, мнений. То, в правильности чего тебя не надо убеждать. Когда-то Данилов услышал, что самое трудное для объяснений — это очевидное. Говорил это старенький преподаватель то ли «Современных основ естествознания», то ли «Общей экономической теории»… чего-то в этом духе.

Данилов тогда хмыкнул недоверчиво, и старичок вежливо попросил: не будет ли любезен господин курсант объяснить, что такое чайник. Встать, и громко, своими словами, объяснить, что это такое: чайник. Пожалуйте, расскажите нам, расскажите!

Данилов навсегда запомнил свое недоумение, растерянность и даже гнев, когда он сообразил — рассказать про чайник очень трудно! Чайник… ну это и есть чайник! Все знают, что такое чайник, как же про это рассказывать?!

Лектор тогда подсказал:

— Представьте, что вы рассказываете об этом инопланетному существу. Которое вообще не знает, что такое чай, что можно кипятить воду…

— Мы кипятим воду… Доводим до кипения… Чтобы варить что-нибудь… Суп или чай. Суп варят в кастрюльке… Кастрюлька — это такой сосуд для кипячения воды, чтобы варить там суп… А чайник…

И тут осенило!

— Чайник — это такой сосуд для кипячения воды, чтобы сделать такой напиток, чай. Он делается из железа, ему придается специальная форма, вот!

— Поздравляю, вы все же правились с заданием. Справились скорее на тройку и наговорили кучу лишних слов, но все-таки… И надеюсь, я вас убедил — самое трудное, это объяснять или доказывать очевидные для всех вещи.

Да, это Данилов усвоил. И еще он усвоил урок — объяснять очевидное труднее всего; если хочешь его кому-то объяснить, надо мысленно представить себе инопланетное существо, которому рассказывать приходится самые элементарные вещи.

Сейчас Данилов представил себе такое существо. Существо было шарообразное, с невероятным количеством глаз по всему телу, темно-красного цвета. Это существо было размером со старинный мамин пылесос, но при этом невероятно тяжелое, несколько тонн. Шарообразное существо висело в воздухе, потому что владело антигравитацией, и питалось солнечным светом. Рассказывая самому себе, почему он не может питаться человечиной и вообще недостаточно свободен, Данилов обращался именно к этому существу.

Наверное, сказывался уже длительный голод, некоторые изменения сознания, но когда Гриши не было в домике, Данилов даже рассказывал вслух этому Шарообразному о своих проблемах и соображениях. Дня два Шарообразное существо только слушало Данилова, а с третьего дня их общения начало подавать свои реплики. Надо сказать, что высказывания Шарообразного существа отличались порой очень даже интересными суждениями и любопытнейшими постановками вопросов.

— Представим себе, что вращается вокруг Солнца такая планета, как Земля, — говорил Данилов Шарообразному существу, и оно внимательно его слушало. — Планета имеет свои физические характеристики: силу тяжести, массу, температуру, скорость, с которой двигаются свет и звук.

Планета существует благодаря тому, что к ней все время приходят солнечные лучи. Они нагревают планету, но везде с разной силой, и поэтому на планете все время что-то движется — перемещаются воздушные массы, воды океанов, испаряется вода в морях и проливаются дожди. Если бы не солнечные лучи, планета сразу стала бы неподвижной и скучной.

В этом месте Данилов скосил глаза на Шарообразное существо, потому что не был до конца уверен, что он прав. Но Шарообразное существо молчало и только внимательно слушало.

Данилов хотел продолжать, но в этом месте устал и кажется, немного подремал. Снежный шквал надвигался на него, двигались прозрачно-синие воды тропических морей, омывая коралловые пляжи, тучи проливали на Саяны воду, принесенную из тропической дали, и эта вода ручьями и потоками лилась вниз, и Данилов во сне прыгал по камням через эту воду, начавшую далекий путь до тех же тропических морей.

Когда мир вернулся к Данилову, Шарообразное существо было здесь, — наверное, оно так и висело перед ним, ожидая, когда он проснется. Данилов извинился перед Шарообразным существом, что заставил его ждать, и продолжал с того же места, на котором устал и заснул.

— На этой планете, планете Земля, существует жизнь. Жизнь существует потому, что она умеет использовать приходящую из космоса энергию, — те самые солнечные лучи. Животные и растения могут бороться друг с другом, а могут действовать вместе. Кто выигрывал во всей борьбе за солнечную энергию? Не обязательно тот, кто сильнее… Но всегда тот, кто умеет действовать вместе, кто умеет дружить.

Тут Данилов опять стал посматривать, — как Шарообразное существо относится к его словам, но оно по прежнему не перебивало, и Данилову показалось, одобряет сказанное им.

— Среди стад зверей, — продолжал свои мысли Данилов, — выигрывали те, кто лучше умеют жить и действовать вместе, умеют дружить, а не воевать друг с другом. И людей касается то же самое: выигрывают те, кто умеют дружить и работать, а не враждовать и воевать. Выигрывают — то есть лучше пользуются космической энергией… — пояснил Данилов, и опять покосился на Шарообразное существо. Существо мигнуло несколькими глазами, соглашаясь с выводами Данилова.

Получается, что лучше всех пользовались космической энергией те, у кого строже правила общей жизни, то есть мораль, законы, порядки. А у кого строже мораль, тот лучше пользовался космической энергией… Заколдованный круг!

— А еще, — подсказывало Шарообразное существо, — каждое существо должно знать, что его не сожрут, его не предадут, ему помогут в случае болезни… Члены таких коллективов становились более ответственными и более активными, меньше боялись жизни. У них ведь было больше гарантий! Выигрывали коллективы, которые давали своим членам больше гарантий.

Данилов опять подремал, но скорее всего, совсем недолго, потому что когда он очнулся, Шарообразное существо попросило его продолжать.

— Получается, что мораль, запреты, твердые порядки порождены законами космоса, — подвел итог Данилов итог разговора, — сам космос, само Солнце требуют соблюдения моральных норм и вознаграждают тех, кто им следует.

Данилов даже сам испугался такого язычества, но Шарообразное существо знай мигало своими глазками, одобряло, и Данилов продолжал, повысив голос, как мог:

— К тому же ведь чем сложнее живое существо, тем больше космической энергии пошло на его создание и на его воспитание. Когда убивают такое существо, пропадает и вся энергия, потраченная на него. Когда убивают и жрут человека, расточается особенно много энергии. Угодно ли Космосу, Солнцу, исчезновение существа, на которое ушло столько энергии? Выгодно ли это? Нет, конечно.

Всякая мораль поддерживает не просто закон жизни одного стада людей. Она поддерживает законы жизни Космоса, и потому всякий, нарушающий эти нормы, нарушает и космические нормы, идет против Космоса и против Солнца.

Тут Данилов заметил, что чуть ли не все глаза Шарообразного существа одобрительно мигают, поддерживая то, что он сказал, а в дверях стоит, полуоткрывши рот, Гриша и слушает. Данилов не знал, сколько времени он уже не ведет интимную беседу с Шарообразным существом, а вещает прямо на Гришу, и продолжал говорить уже ему.

— Пойти против одного стада людей — не проблема. Даже если это твое собственное стадо — не такая уж великая проблема. Но сожрать человека — это поступок, направленный против Космоса и против Солнца. Это нарушение правил, установленных не людьми, а самой Вселенной.

Вот этого люди и боятся, а вовсе не милиции или осуждения других… Если ты плюнул в Мироздание — ему ведь ничего не будет, а вот как быть, если Мироздание плюнет в тебя? Люди легко нарушают все законы, придуманные другими людьми, но боятся нарушить законы, по которым живет Вселенная.

А все рассуждения о свободе… Все это прекрасно, — и личная свобода, и права личности, и политические свободы, записанные в законах… Но прекрасно только до тех пор, пока не нарушает законов Вселенной. Как только свобода любого человека нарушает эти вселенские законы — это уже не свобода, а безумие. И человек, и животное имеют право не считать для себя обязательным закон всемирного тяготения, но пусть они прыгнут с обрыва в пропасть, чтобы полететь, как птицы! Это свобода самоубийц… Самоубийца тоже свободнее того, кто хочет жить.

К этому времени Шарообразное существо так быстро заморгало всеми своими глазами, что у капитана Данилова стала кружиться голова. Данилов вообще страшно устал и незаметно уснул.

Но Гриша, что характерно, весь день ходил задумавшись, и в этот вечер не начинал долгих разговоров с Даниловым. Он только кидал на Данилова частые пытливые взгляды, словно хотел понять что-то без слов.