Глава пятая.

– Могучий вождь, мы сделали всё, как ты пожелал! – торговец без устали отбивал короткие частые поклоны. – Но Белые Великаны готовятся к великому переселению и почти не торгуют! Нам удалось выменять лишь жалкую кучку товаров!

– Может, ты плохо убеждал их?! – возмутился вождь, заставляя менялу сжаться от страха.

Пусть дрожит, страх есть лучший способ поддерживать в племени беспрекословное повиновение. А всех недовольных нужно приносить в жертву Великому Дракону! Жаль, что он не додумался до этой простой истины раньше, тогда Хэсуда был бы жив! Кто мог подумать, что шаман согласится на ложь под угрозой всего лишь смерти?! Вождь всегда считал, что вызвать недовольство Великого Дракона гораздо страшнее. Выходит, нет. И теперь его терзают сомнения, а не лгут ли шаманы, утверждая, что разговаривают с верховным божеством? Если наш шаман так сильно хочет жить, что с легкостью согласился вещать голосом вождя от имени Великого Дракона, не является ли обманом всё это шаманство?! Или проходимцем был только его шаман, потому и согласился на обман так запросто, что никогда не имел связи с Великим Драконом и боялся быть разоблаченным? Ладно, наплевать! Теперь на всё наплевать! Отныне вождь племени Винпань делает всё так, как пожелает, и традиции, шаманы и божества ему не указ!

– Мы уговаривали их, как только могли! – охваченный паникой торговец, хорошо помнящий о волне человеческих жертвоприношений, захлестнувшей стойбище Винпань, дрожал от ужаса. – Никто лучше меня в нашем племени не знает языка Белых Великанов! Я умолял их изо всех сил, но они больше не занимаются торговлей, они упаковывают добро и собирают большие караваны, я видел два их стойбища, они стоят полупустыми, там остались только воины!

– Ладно, на этот раз я прощаю тебя! – Вождь проявил милость. В действительности ему наплевать и на торговлю, он посылал менялу к белым не за этим. Беспощадная месть – вот его истинная цель! – Но запомни, торговец, в следующий раз тебе несдобровать! Что ты узнал об исчадиях злых духов и черного колдовства?

– О Лицуро и Чиуке Белые Великаны не говорят ни слова! – Меняла, узнав, что его не станут лишать жизни за нерасторопность, несколько осмелел и принялся бахвалиться: – Но я хитер, как старый лис! Я подслушивал их разговоры везде, где только мог! И кое-что услышал! Думаю, имен Лицуро и Чиуки Белые Великаны не знают, ибо они им безразличны. Зато две женщины белых людей в разговоре друг с другом упомянули, что старейшины и шаманы позволили двум чужакам поселиться в долине Су! Я думаю, речь шла как раз о коварном Лицуро и подлой Чиуке!

– Долина Су? – вождь на мгновение задумался. В тот день, когда он с отрядом преданных воинов шел по следу подлого убийцы своего наследника, Великий Небесный Дракон явно был настроен к вождю немилостиво. Сначала коварному Лицуро каким-то образом удалось догадаться о том, что его ждёт, и утром оказалось, что убийца и его двуличная потаскуха бежали из стойбища ещё в полночь. Потом преследователям помешал снегопад, сильно затруднивший погоню и скрывший следы беглецов. Закончилось всё и вовсе отвратительно – отряд вождя вышел к границе белого народа и столкнулся с воинами Белых Великанов. Пришлось спешно уносить оттуда ноги, чтобы остаться в живых. Всем слишком хорошо известно, сколь яростны великаны к чужакам, презревшим их рубежи.

Отыскать Лицуро и Чиуку не удалось, но вождь чувствовал, что эти двое мерзких существ не погибли в лапах голодных хищников и не пали от рук Белых Великанов. Нет, они выжили и затаились где-то, смакуя убийство Хэсуды и высмеивая наивность и доверчивость вождя. Раз Лицуро сумел заполучить помощь черной ведьмы белого народа, значит, в его силах и убедить их дать ему пристанище. Если Белые Великаны позволили кому-то из чужаков поселиться в их землях, то это мог быть только Лицуро и никто более, тут меняла прав. Но почему именно долина Су? Это же зловещее место, окруженное древней мистикой. Сам белый народ там никогда не селился, да и старый шаман, отец нынешнего шарлатана, говорил, что многие тысячи зим назад в той долине было замечено лютое зло. С тех пор туда никто особо и не стремился.

– Да, мой вождь, долина Су! – торопливо закивал торговец. – Я думаю, что в этом нет ничего удивительного! От деда я слышал, что когда-то в древности там побывало лютое зло! Значит, там должны были остаться злые духи и следы черного колдовства! Самое место для того, кто связался с черными чарами ведьм! Вот Лицуро и поселился в долине! Это доказывает его одержимость злом!

– Ты говоришь истину, меняла! – хищно осклабился вождь. – Иди прочь, сегодня я доволен тобой!

Торговец зачастил поклонами и торопливо убежал восвояси, бормоча хвалу столь мудрому и справедливому правителю. Вождь проводил его презрительным взглядом и обернулся к сидящим неподалеку приближенным, ожидающим его повелений.

– Собирайте проверенных воинов! – злобно прошипел он. – Готовьтесь к походу! Мы идем свершить месть и смыть позор с нашего племени, запятнанного черным колдовством! Великий Дракон жаждет крови предателей своего народа!

В поход вышли задолго до рассвета, чтобы затемно отойти от стойбища подальше в глухую тайгу. Никто из соседей не должен знать о задуманном, да и самому племени Винпань совсем не обязательно быть в курсе всех подробностей. Племя опозорено, и вождь обязан восстановить его доброе имя, так повелел Великий Дракон устами шамана, и этого для толпы достаточно. Посему вождь взял с собой только самых надежных и проверенных на преданность воинов. Им предстояло очень непростое предприятие, нужно тайно миновать рубеж Белых Великанов и не столкнуться с их дозорными отрядами. Сражаться с белыми в планы вождя не входило, с таким малым отрядом это верная смерть, но он и идет в их земли не за славой или богатой добычей. Он идет туда за отмщением, ему нужна жизнь Лицуро и той продажной дряни, из-за которой всё произошло, и ничего больше. И если потребуется, он будет целую луну кочевать вдоль рубежа, живя в тайге подобно дикому зверю, но отыщет способ проникнуть в долину Су.

До границы с белым народом дошли за полтора дня и долго скрывались в снегах и растительности, выслеживая дозорные отряды великанов. К удивлению вождя, обнаружить белых так и не удалось. Многие из воинов решили, что Белые Великаны заметили их приближение заранее и теперь хорошо прячутся, наблюдая за ними издали. Пришлось провести на границе весь день, а ночью с предельной осторожностью отойти от места стоянки вдоль рубежа на большое расстояние. Следующий день провели на новом месте, не вылезая из отрытых в глубоком снегу берлог, но дозоры белых воинов заметить никто не смог. Наконец вождь решился на пересечение рубежа. Его отряд дождался предрассветного мрака и ступил на земли Белых Великанов. Вскоре выяснилось, что во всей округе нет никаких следов дозорных порубежников, и вождь вздохнул спокойно. Выходит, белые действительно покидают эти места, раз перестали следить за дальними границами. Это очень хорошо! Не иначе Великий Дракон сменил гнев на милость и теперь благоволит вождю.

К долине Су шли самым долгим путем. Он проходил вдали от торговых троп и поселений, это были узкие стежки диких зверей, недостаточно просторные для человека, но вождь не замечал усталости. Его цель близко, и с каждым шагом жажда мести кипела внутри всё сильнее. На поиски прохода в долину ушел весь остаток дня, и входить в неё решили с первыми лучами солнца. Судя по расположению окружающих долину сопок, размеры её совсем невелики и коварных подлецов удастся разыскать быстро. Где бы они ни укрылись, месть их настигнет! Едва забрезжил рассвет, вождь сжал в руках копьё Хэсуды и первым вошел в долину, решительно попирая снегоступами лежалый снег. Выискивать ненавистных врагов не пришлось. Долина действительно оказалась мала и чашеобразна, оправдывая своё название. Её центр был лишен растительности, и стоящую в нем охотничью хибару Белых Великанов было видно, как на ладони. Над дымоходом очага курился легкий дымок, и вождь почувствовал, как его разум захлестывает дикая злоба. Час расплаты пробил, и никакое черное колдовство не поможет подлому убийце.

– Возлюбленный мой Лицуро! – Чиука вновь заключила его в объятия. – Возвращайся скорее! Я начинаю скучать, едва вижу тебя приготовляющимся к охоте! Пожалуйста, добудь оленя, как в прошлый раз, и нам не придется расставаться несколько дней!

– Наша долина невелика, – улыбнулся охотник. – Здесь живут лишь две оленьих семьи, и они ведут себя очень осторожно с тех пор, как я застрелил одного из самцов. Но я обязательно исполню твою просьбу, любимая Чиука! Я могу убить хоть всех оленей ради тебя!

– Обещай, что вернешься скоро! – она сделала шаг назад, отпуская Лицуро, но тут же прильнула к нему вновь. – К полудню я закончу выделку соболиной шкурки, подготовлю брачное ложе, костры для танца и буду ожидать тебя с нетерпением! Если к тому времени ты не добудешь зверя, всё равно возвращайся, у нас есть ещё немного запасов!

– Я вернусь точно в срок с тушей огромного оленя! – пообещал он, сливаясь с любимой в поцелуе. – Опоздать на твой танец выше моих сил! – Охотник запахнул одежды, надел перевязь с колчаном и подобрал лежащие у порога снегоступы. – Вдали от тебя каждый миг проходит в тоске и желании скорее вернуться домой и обнять тебя! – Он подошел к выходу и улыбнулся на прощание: – Я скоро вернусь к тебе, моя Чиука!

Лицуро откинул полог и распахнул входную дверь. Едва он шагнул за порог, как в воздухе раздался короткий множественный свист и десяток стрел вонзились в его тело. Лицуро замер, неловкими движениями пытаясь ухватиться за торчащее из горла тонкое древко, и рухнул внутрь лачуги под истошный вопль ужаса Чиуки. Едва его тело упало на дощатый пол, в жилище ворвались воины, на ходу срывая с входа полог. Несколько человек схватили обезумевшую от ужаса Чиуку, остальные окружили тело Лицуро и расступились, пропуская к нему своего предводителя. Вождь подошел к подрагивающему в агонии охотнику, взмахнул копьем и с силой вонзил его в сердце Лицуро. Хруст ломающихся костей и рвущейся плоти потонул в крике Чиуки, и вождь с мрачной улыбкой навалился на древко, проворачивая копьё в ране. Тело охотника судорожно дрогнуло и затихло навсегда. Вождь пнул его ногой и развернулся к бьющейся в руках воинов молодой женщине.

– Я пронзил черное сердце твоего супруга копьем Хэсуды! – сообщил он со зловещей улыбкой, медленно приближаясь к ней. – Тебя же я убью его ножом! Тем самым, что нанес тогда победный удар, но был запутан коварным и подлым колдовством! Справедливость восторжествует! Великий Дракон с удовольствием примет от меня эту жертву!

Вождь рывком выдернул из ножен кинжал, и отточенное медное лезвие сверкнуло в солнечных лучах, пробивающихся через распахнутый настежь вход. Воющая от горя Чиука обмякла и повисла на руках удерживающих её воинов, сверкая закатившимися белками глаз. Вождь подошел ближе, как вдруг она рванулась всем телом, вырываясь из ослабевшей хватки не ожидавших от неё подобной силы людей, и бросилась на вождя. Её рука метнулась к голове, выдергивая из волос заколку, и острый клинок из священного металла Белых Великанов подобно молнии устремился в глаз ненавистному врагу. Вождь отпрыгнул назад, резко отворачивая голову в попытке избежать смертельного удара, но успел лишь отвести от себя мгновенную гибель. Клинок перечеркнул лицо, обжигая кожу жуткой болью, и он упал, зажимая ладонями кровоточащий порез. Опешившие воины запоздало кинулись на Чиуку, хватая рвущуюся к катающемуся по полу вождю женщину, но та извивалась, словно змея, издавая пронзительные вопли, наполненные яростью. Прежде чем воинам удалось её обездвижить, она извернулась, вырывая из чьей-то хватки сжимающую заколку руку, и метнула её в вождя. Кто-то из воинов нанес Чиуке удар в лицо, рука девушки дрогнула, и заколка пролетела мимо цели. Вещица Белых Великанов плашмя ударилась о пол, отлетела в угол и упала за один из брачных очагов. Молодую женщину засыпали ударами, и она осела, теряя твердость в ногах.

– Мерзкая черная колдунья! – вождь, обливаясь кровью, вскочил и подобрал выроненный нож. – Я воздам тебе за всё! Ты будешь подыхать медленно! Поднимите её и распахните одежды!

Скрутившие избитую Чиуку воины рывком поставили её на ноги, торопливо срезали застежки и сорвали с неё верхнюю одежду. Орошающий пол кровавыми каплями вождь, визгливо рыча от бешенства, приблизился к ней и оскалился в звериной улыбке. Он взмахнул ножом и вонзил его молодой женщине в живот, пристально глядя хрипящей жертве в глаза.

– Это ещё не всё, подлая ведьма! – вождь с наслаждением налег на рукоять ножа, вспарывая сипящей от жестоких страданий красавице брюшную полость. – От этой раны тебе не умереть быстро, не надейся! На улицу её! И эту гнилую падаль, что лежит у входа, туда же! Тащите жерди и веревки!

Истекающую кровью хрипящую Чиуку выволокли из лачуги и швырнули в снег. Сколько времени ей пришлось пролежать, она понять не могла, казалось, что жестокие мучения длятся вечно. Едва терзаемое нестерпимыми страданиями сознание начинало тонуть в горячечном бреду, боль вспыхивала с новой силой, из пылающего надорванными связками горла вырывалось надсадное сипение, взор прояснялся, и Чиука сквозь кровавую пелену видела вождя. Тот стоял рядом, наблюдая за её мучениями, и старательно следил, чтобы сознание не покинуло её и забытье не принесло облегчения. Как только её глаза начинали мутнеть, он вонзал древко копья в рану на животе и шевелил им, возвращая Чиуку к реальности.

Потом мир вокруг неё перевернулся, и вспоротый живот обожгло столь жестокой болью, что на какое-то время она потеряла сознание. Но избавление от мучений не было долгим, её тотчас привели в чувство охапкой растираемого по лицу снега и хлесткими ударами по кровоточащим порезами щекам. Чиука открыла глаза, но не сразу поняла, что перед ней. Видеть мешали струи чего-то синюшно-багрового, тянучего и склизкого, загораживающие дневной свет. Тело быстро сковывало холодом, и терзающая тело боль словно деревенела, теряя остроту. Внезапно она поняла, что перевернута головой вниз и глаза её видят собственные внутренности, свисающие из вспоротого живота. Какая-то тень шевельнулась за ними, приближаясь, и нестерпимые мучения вернулись. Чиука дернулась от жестокой боли, но не смогла даже шелохнуться. Её привязали к перекрещенным жердям, вкопанным в землю, и лишь глаза ещё служили медленно умирающей красавице.

– Взирай внимательно, поганая мразь! – задыхаясь от яростной злобы, процедил знакомый голос, и приблизившееся пятно оказалось вождем. Он ногой раздвинул её свисающие внутренности так, чтобы не мешали смотреть, и ткнул острием копья туда, куда глядели её глаза. – Вы хотели быть вместе до самой смерти? Ваше желание исполнилось!

Он издевательски засмеялся, и Чиука засипела, не имея сил рыдать и кричать. Прямо перед ней, в нескольких шагах, на воткнутых в землю перекрещенных жердях головой вниз был распят Лицуро. Из тела охотника извлекли стрелы, его остекленевшие глаза смотрели прямо на неё, на лице застыла гримаса боли и недоумения. Потоки заледенелой крови густо покрывали его покрытое ранами тело, и совсем недавно затянувшийся глубокий шрам на лбу был залеплен кровавым льдом. Не сравнимая ни с какими телесными страданиями ужасающая боль вгрызлась Чиуке в сердце, и она едва слышно завыла от горя. Всё, что было прекрасного в её жизни, оказалось умерщвлено прежде, чем её душа отправится в одинокое и скорбное странствие к стопам Великого и жестокого Небесного Дракона.

– Смотри, колдунья, смотри! – вождь упивался местью. – Твоя смерть не вернет мне Хэсуду, но твои муки исцелят рану, перечеркнувшую мое сердце гораздо глубже, чем твой клинок рассек мне лицо! – Он ленивым движением ноги поправил начинающие обледеневать внутренности Чиуки, убеждаясь, что они не сползут обратно и не закроют ей обзор. – Я испытываю разочарование от того, что убил подлого предателя Лицуро быстро! Вы должны были подыхать вместе!

Вождь хохотал, и его презрительный смех звенел у неё в ушах, терзаемую горем душу будто пронзали тысячи острых копий, и удушливые страдания рвали на куски ещё бьющееся сердце мучительно умирающей красавицы. Боль в рассеченном теле слилась с безграничными муками растерзанной души, и безумный безмолвный вопль великого горя рванулся ввысь. Не имеющий меры, он незримо и бессловесно заполнил маленькую долину, как некогда её заполняло бескрайнее счастье, но невыносимые страдания Чиуки продолжались. Она не заметила, как начался снегопад, и сопровождающий его слабый ветерок начал быстро крепчать, набирая силу. Не почувствовала она и укола копьем, который нанес ей вождь, тщательно следя за тем, чтобы не убить сипящую кровавыми пузырями красавицу, но лишь продлить её мучения. Предводитель племени Винпань убедился, что Чиука жива, и направился к лачуге, отворачиваясь от швыряющего в лицо охапки снега сильного ветра. Его воины последовали за ним, но она не поняла и этого. Глаза её видели лишь тело Лицуро, а душа не чувствовала ничего, кроме всепоглощающих страданий. Внезапно растерзанный труп любимого затянуло серым туманом, быстро сгущавшимся в непроглядную черноту, и распятие исчезло из вида.

– Моя возлюбленная Чиука! – ласковый голос Лицуро зазвучал где-то совсем неподалеку, и её полубезумный взгляд дрогнул, обессиленно блуждая по сторонам. – Где ты, я ищу тебя!

– Лицуро? – безмолвный выдох сорвался с посиневших губ умирающей женщины. Её возлюбленный, невредимый, легко шел сквозь бушующую пургу прямо к ней. – Ты не погиб? Я видела, как они убили тебя…

– Конечно же я не погиб! – Он улыбался ей той самой улыбкой, которую Чиука обожала больше всего на свете. – Я лишь крепко спал, но твои страдания пробудили меня! Я же обещал тебе, что мы всегда будем вместе! – Лицуро приблизился к ней и остановился, едва заметно насторожившись: – Возлюбленная моя, а где же твоя волшебная заколка?

– Прости, любимый муж мой… – слабо прохрипела она. – Я потеряла твой подарок…

– Ничего страшного! – с облегчением махнул рукой Лицуро. – Без неё нам будет ничуть не хуже! – Он шагнул к ней, протягивая руки: – Иди же ко мне, моя возлюбленная Чиука!

– Я иду к тебе, любимый… – прошептала она. Терзавшие Чиуку безграничные муки мгновенно улетучились, обескровленные губы сложились в счастливую улыбку, и глаза застыли, навсегда прощаясь с постылым миром, переполненным жестокостью и несправедливостью.

В паре десятков шагов от неё, внутри лачуги, вождь племени Винпань приказал своим воинам отправляться в обратный путь. Открыть дверь против ветра оказалось весьма не просто, но едва двое воинов навалились на неё, распахивая дверную створку, снежная буря ворвалась в жилище. Оказавшихся за порогом людей сбило с ног ураганным порывом ветра, отбрасывая в глубокий снег, и им с трудом удалось забраться обратно в лачугу. Ураган усиливался, зашвыривая в распахнутую дверь целые потоки снега, и вождь велел поскорее захлопнуть её и заново прикрепить над входом полог. Рана на лице отзывалась болью на каждое слово, заставляя его кривиться от бешенства, и от этого всё болело ещё сильнее, лишь сладость свершившейся мести успокаивала его. Он расправился с подлыми убийцами сына! И не может быть ничего важнее этого! А возвращение в стойбище может и подождать, в такой буран не пройти и десятка шагов. Придется переждать непогоду здесь. В этом даже есть своя прелесть – перед уходом он сможет вновь насладиться зрелищем растерзанных врагов! Подлая тварь Чиука подыхала долго, и ее глаза всё это время видели труп Лицуро, что доставляло вождю огромное удовлетворение. Его страдания отомщены!

Что-то незримое уперлось ему в спину, будто взгляд голодного хищника, притаившегося в зарослях и изготовившегося к атакующему прыжку. Вождь обернулся, гневно сверкая глазами, но понял, что никто из его воинов не осмелился смотреть в спину своему предводителю. Они разжигали огонь в очаге и перетряхивали оставшееся от умерщвленных убийц добро в поисках пищи. Вождь уже хотел вернуться к своим думам, как вдруг заметил сгущающуюся в дальнем углу черноту. Там, в самом сердце иссиня-черного тумана, стоял Лицуро и издевательски ухмылялся, глядя ему прямо в глаза. Опешивший вождь схватил копьё и с громким возгласом метнул его в смеющегося врага. Копошащиеся вокруг воины подскочили, хватаясь за оружие, и замерли, не сводя с вождя испуганно-удивленных взглядов. Тот злобно отмахнулся от них и прошел в дальний угол, в котором не было ни черноты, ни Лицуро, лишь копьё вождя торчало из стены. Он выдернул застрявшее в бревнах оружие, вернулся к расстеленным на полу шкурам и улегся спать. Зрение и слух подводят вождя, являя бредовую действительность, и потому необходимо отдохнуть. Победа слишком утомила его, но праздновать её он будет ещё долго. Вождь закрыл глаза и попытался заснуть, не обращая внимания на чудящийся в завываниях усиливающейся снежной бури ироничный хохот.

Небольшой охотничий отряд устало брел через заснеженную тайгу, продираясь сквозь густой подлесок. Они проделывали этот путь уже трижды, но всякий раз снежные завалы оказывались непроходимы, и преодолеть их было невозможно ни ползком, ни в снегоступах. Обильные снегопады продолжались более половины луны, и путь в долину Су засыпало полностью, даже лесные звери не могли найти туда троп. Племя Винпань жило без вождя почти полную луну, и с каждым днем людская тревога усиливалась. Вождь ушел, забрав с собой лучших воинов, это сильно ослабило и без того небольшое стойбище. Соседние племена всё более смотрят на него, как на возможную добычу, но в отсутствие предводителя некому сплотить воинов и охотников, ибо никто не жаждет навлечь на себя гнев законного вождя, когда тот вернется. Престарелый шаман возносит мольбы Великому Дракону ежедневно, но известий от вождя и его отряда до сих пор нет. И потому охотники идут к долине Су в четвертый раз, надеясь разыскать его и убедить вернуться скорее.

За последнюю четверть луны глубокий снежный покров несколько слежался и частично осел, увеличивая свою плотность, и идти по нему стало возможно, не утопая в сугробах по грудь. До предвесеннего времени, когда солнечный свет становится теплее и снег набухает влагой, становясь тяжёлым и плотным, ещё очень далеко, и двигаться приходилось медленно, опасаясь угодить в доверху заснеженный овраг или глубокую яму. Падение на острые ветви деревьев грозило смертью или увечьями, и потому каждый шаг делался с великой осторожностью, получить рану так далеко от стойбища не желал никто.

– Должно быть, проход начинается здесь… – идущий первым охотник остановился, разглядывая свежие звериные следы, уходящие через таёжную чащобу в сторону сопок, окружающих долину Су.

– Однако подлесок густой очень, – усомнился один из его товарищей, всматриваясь туда, куда вела цепочка отпечатков. – Снега много, можем опять не пройти!

– Другого пути в долину нет, – вмешался третий. – Меж сопок не проходят даже звери, а склоны вокруг обрывисты, и на них спят смертельные лавины! Надо идти здесь, если станет слишком глубоко, будем ползти. Раз зверь смог пройти, значит, тропа в долину открылась.

– Белые Великаны не хотели жить в этой долине, хотя она обильна зверем и рыбой! – негромко заявил четвертый. – Это неспроста! Шаман сказал, что древнее зло там не видели ни разу со времен Великого Похолодания. Почему же белый народ обходил её стороной?

– Белые Великаны покинули эти места, – возразил ему первый. – Они ушли дальше на запад, как многие наши племена уходят теперь на юг. Так что бесхозной осталась не только долина Су! Старики говорили, что она совсем мала, а белые оставили и более обширные территории. Если у них так много земель, зачем селиться в крохотной долине, единственный путь в которую постоянно заваливает снегопадами?

– Нужно идти дальше, – второй охотник посмотрел на зависший в прозрачной небесной лазури солнечный диск. – Мы должны убедить вождя выступить в обратный путь засветло. Иначе шаман будет недоволен нашей нерасторопностью.

– Лучше бы он думал о более серьезных вещах! – нахмурился третий. – После смерти Хэсуды нас перестали бояться соседи! Зачем нам две территории, если мужей едва хватает, чтобы оберегать одну? Нам нужно уходить на юг! У нас есть часть земель Синзяо, надо поселиться там! Места богатые! Много рыбы и пушного зверя! Лучше сражаться за них, чем за эти голодные чащобы, которые постоянно заметают снежные бури!

– Шаман не может увести племя без вождя и лучших воинов, – напомнил ему четвертый. – Пошли дальше! Если ты столь храбр, расскажешь всё это вождю, как только мы разыщем его!

При этих словах лица охотников помрачнели, и маленький отряд продолжил движение, с трудом пробираясь по узкой звериной стежке. После гибели Хэсуды не то что убедить, просто поговорить с вождем стало очень опасно. Он кипел злобой и бросался на каждого при малейшем поводе, и люди старались держаться от него подальше. А тут им выпало убедить вождя бросить его никому не ведомые дела и срочно вернуться в стойбище. Лучше бы шаман отправил их добыть разъяренного вепря-подранка…

По тропе шли долго. Глубокий снег ещё не слежался окончательно и плохо держал нагрузку. То один, то другой охотник проваливался в сугробы по грудь, и остальные помогали ему выбираться, откапывая из-под снежной толщи. Выйдя в долину, тропа расширилась, и идти сразу же стало заметно легче, будто под ногами лежала настоящая земля, а не зыбкая толща глубокого снега.

– Здесь тепло, – произнес впередиидущий, снимая капюшон. – Ветер слаб и солнце ярче… – Он указал на возвышающуюся впереди над верхушками деревьев густо заснеженную вершину: – Однако сопка странная! Будто под белым снегом камень красный!

– Не к добру это! Я не вижу дыма! В лагере воинов должен гореть костер, им нужно обогреваться и готовить пищу! – немедленно заявил замыкающий. – Идем быстрее! Мне тут не по себе, словно я потревожил духов умерших, и теперь они рыдают из-за этого!

Ему никто не ответил, и охотники двинулись дальше. Но с каждой минутой тоскливое ощущение в глубине души возрастало, и лица людей погрустнели. Чашеобразная долина была словно наполнена печалью, быстро поглотившей незваных пришельцев. Сочность окружающих красок поблекла, лишь сквозь снежный покров медленно приближающейся сопки всё сильнее пробивались тени багрового камня. Отряд шел молча, и каждый его участник беспокойно озирался, стремясь обнаружить лагерь вождя и поскорее вернуться в родное стойбище. К стоящей в центре долины лачуге Белых Великанов вышли неожиданно. Лесная тропа окончилась широкой поляной, лишенной растительности, и взгляды охотников уперлись в распахнутую настежь дверь.

– Следов нет… – неуверенным тоном произнес один из них. – И дыма от очага тоже… Из этого жилища никто не выходил не меньше чем половину луны…

– Там, за лачугой, что-то есть! – воскликнул другой, указывая копьём на угол жилища.

Охотники устремились туда, но, едва обогнув лачугу, в ужасе замерли, обозревая представшую перед ними жуткую картину. На расстоянии нескольких шагов друг от друга из снега возвышались две пары перекрещенных меж собой жердей, к которым за руки и за ноги были привязаны два истерзанных трупа. Перевернутые головами вниз мертвецы смотрели друг на друга, тело мужчины покрывало множество рваных ран, женщину перед смертью сильно избили, вспороли живот и вытряхнули оттуда внутренности так, чтобы она умирала долго, испытывая жестокие мучения до самого последнего мгновения.

– Это Чиука и Лицуро… – прошептал оказавшийся ближе всех к мертвецам охотник. – Вождь отыскал их и жестоко убил… Да будет Великий Дракон милостив к ним ко всем! Но где же он сам и его воины?! Неужели они ушли из долины Су куда-то ещё?!

Встревоженные люди поспешили к жилищу, невольно ускоряя шаг. Каждый из них чувствовал, что очень хочет скорее оказаться подальше от места жуткого убийства. Охотники вошли в лачугу и огляделись, чувствуя, как тонкие ручейки страха медленно наполняют собой их души. В жилище не оказалось ни единой живой души, равно как не нашлось ни трупов, ни следов крови или сражения. Но повсюду было аккуратно разложено оружие, одежды и вещи воинов, будто они сами сложили тут все свои пожитки.

– Это копьё Хэсуды, я узнаю его! – нервно воскликнул один из охотников, поднимая с пола оружие. – Вождь, уходя, взял его вместо своего! А это его нож! – Он подобрал с пола ещё один предмет вооружения. – И одежды! Это одежды вождя! Здесь лежат одежды всех его воинов!

– Они что, ушли отсюда обнаженными?! – выдохнул второй, суеверным движением выдергивая из-за пазухи охранительный амулет и сжимая его в руке. – Прямо в бушующий буран?!

– Мороз умертвил бы их за несколько мгновений! Мы бы нашли их трупы прямо перед лачугой! – срывающимся от напряжения голосом заявил третий. – Но там ничего нет! Они не выходили отсюда! Зачем вообще им выходить на лютый мороз без одежд и оружия?!

– Может, их тела лежат глубоко под снегом… – нерешительно возразил кто-то ещё, но его резко перебили.

– Тихо! Вы слышите?! – четвертый охотник вскинул вверх руку. – Здесь кто-то есть! Слушайте!

В мгновенно наступившей тишине слабый порыв ленивого ветра донес до их слуха тихий женский плач. Молодая женщина рыдала негромко, почти неслышно и не надрывно, будто страдала уже очень и очень давно. Тоскливые всхлипы таяли в легком шорохе ветра, и определить направление, откуда доносится плач, не удавалось.

– Она снаружи! – заявил тот, что первым услышал рыдания, и выскочил в распахнутую дверь.

Остальные устремились за ним, покидая погруженную в полумрак лачугу, и остановились за порогом, в нерешительности озираясь. Едва слышный плач доносился отовсюду, плывя по долине вместе с легким ветром и отзываясь шорохом в покрытых толстыми снежными шапками кронах деревьев.

– Где она… – испуганно попятился кто-то, и его раскосые глаза панически расширились. – Она рыдает везде… Её голос похож на голос Чиуки!

За его спиной, внутри лачуги, начала быстро сгущаться чернота, и в едва слышном шепоте ветра тихий женский плач сменился на почти беззвучный издевательский мужской смех. Охотники вздрогнули, мгновенно переполняясь ужасом, и сбились спинами друг к другу, ощетинившись копями во все стороны. Потерявшие от страха дар речи люди, не в силах сдвинуться с места, смотрели на приближающийся из глубины жилища зловещий черный туман. Внезапно откуда-то высоко сверху донесся протяжный крик, и чернота внутри лачуги бесшумно брызнула в разные стороны, исчезая. Ветер стих, обрывая звуки, и испуганные люди бросили взоры в небо. Там, далеко вверху, в прозрачной небесной лазури, застыл силуэт парящей над долиной огромной птицы. Могучие драконоподобные крылья отбросили на снег устрашающую сердца тень, и острый взор обжег сгрудившихся перепуганных людей, выводя их из оцепенения.

– Уходим отсюда, сейчас же! – четвертый охотник, не оборачиваясь, заспешил прочь от лачуги.

Его спутники, сжимая в руках охранные амулеты, торопливо последовали за ним. Двигаться по узкой тропе назад оказалось гораздо легче, и охотники изо всех сил торопились покинуть долину, пульсирующую незримой скорбью.