Молчаливая.

I.

Замок Серраз. 14 мая 1857 г.

Вот уже две недели, как власти федералов поселили нас в этом старом заброшенном уголке. Здесь присутствуют республиканцы и мятежники со всего света: французы, австрийцы, венецианцы, поляки, русские, размещенные вместе с нами в старинных залах, где когда-то пировали хозяева замка и их храбрые воины. Невозможно представить себе более очаровательной тирании. Двое охранников, трое каких-то полицейских здесь к услугам «пленных». Эти достойные люди горды, что мы с ними, и население близлежащих земель размахивает шляпами всякий раз, когда мы выходим. Такая возможность у нас есть. Честного слова оказалось вполне достаточно, чтобы предоставить нам некоторые свободы. Однажды я даже опоздал к обеду и застал старого охранника Мермоза в глубокой меланхолии.

— Ваша вязаная куртка, должно быть, совсем не защищает от холода. И моя жена тоже о вас беспокоилась.

Я снизошел к его переживаниям и пообещал сам себе больше не опаздывать и возвращаться к семи часам.

Местность здесь просто само восхищение. Озеро с чистой свежей водой, которое подобно восприимчивому живому созданию передает все изменения, что происходят на небе. Пастбища, над которыми целый день слышен медленный и какой-то задумчивый звон бронзового колокола. Горы на горизонте — зеленые, фиолетовые, покрытые снегом, которые при каждом восходе и закате окрашивались в божественной красоты светящиеся пурпурно-красные тона. Все это располагает к приятному времяпровождению, к мечтам, чему немало способствует очарование ранней весны с ее первыми цветами и журчащими ручейками.

Что же касается моих спутников, то все они — довольно приятные соседи. За исключением двух или трех фанатиков, принадлежащих к той разновидности людей, при одном виде которых расстраивается желудок и болит печень. Обычно довольно веселые, оживленные, иногда шумные, болтливые, хорошие теоретики, они, как правило, становятся надоедливыми во время длинных и однообразных политических дискуссий.

Почти все они решительно выступают за то, чтобы «удавить последнего священника кишками последнего короля» — но исключительно в теории! В том числе и русский великан с пышной львиной гривой, сверкающими глазами, который неистовым голосом поет ужасные песни. «Их убьют… их обезглавят… их посадят на кол…» в манере австралийских воинов, которые клянутся три дня и три ночи «переломать себе руки, переломать себе ноги, сломать себе шею, сломать себе спину» и так далее и тому подобное, и заканчивают тем, что вместе нападут на кенгуру в знак дружбы. В ожидании большого побоища славный Ретшиников каждый день пожирает десять фунтов мяса, две дюжины яиц, четверть фунта хлеба, шесть килограммов фруктов и овощей, выпивает десять литров вина и пива, заливая все это целым самоваром чая и приводя в полнейшее восхищение охранников, полицейских и их жен, которых буквально заваливает чаевыми. И это все потому, что его семья владеет в России сотней лье леса, пшеничных полей и рек, кишащих рыбой.

27 мая

В Серраз прибыло двое новых пленных. Первый — венецианец доктор Оетти, связанный с карбонариями и много раз побывавший в застенках Австрии, славный старик, такой, как они все в этой стране: сухой, энергичный, с темными глазами и ловкими движениями, словоохотливый, буквально фонтанирующий метафорами и преувеличениями, со светлым живым умом, вскормленным одинаково наукой, искусством и произведениями античной литературы. Он предается пылким мечтам об итальянском единении и всегда готов пожертвовать жизнью и свободой за свои взгляды. Другой пленник, точнее пленница, это дочь того же доктора, ввиду особой милости помещенная в Серраз с условием, что будет делить кров с дочерьми охранника Мермоза.

Франческа Оетти восхитительна с любой точки зрения. День и ночь меркнут в сравнении с ее прекрасными глазами аметистового цвета. Лицо ее нежнее любого из цветов и буквально распространяет вокруг себя свет, подобно альпийской розе. Каждый из ее жестов красноречиво свидетельствует об утонченной деликатности натуры и сам по себе преисполнен совершенства. Эта прекрасная девушка удивительно молчалива. Очень редко можно услышать ее голос, в котором гармонично сочетаются чистота благородных металлов и мягкость струящейся воды. Она постоянно грустна, но в этом нет ни томности, ни чего-то болезненного. Наоборот, она — настоящее воплощение гармонии и здоровья, сильной и поистине божественной грации. Она не избегает ни встреч, ни разговоров с другими людьми, но при этом обескураживает легкомысленные души и против своей воли приводит их в замешательство. Франческа сопровождает своего отца во всех прогулках — по саду, прилегающему к замку, по лесам и пастбищам. Вне всякого сомнения, она любит своего отца, вкладывая в это почти религиозный пыл.

Естественно, что вся толпа пленников без ума от этой чудесной венецианки. Даже сам Ретшиников при виде ее сразу прекращает свои кровожадные напевы и громогласные разглагольствования. Молодые обитатели замка тут же становятся точной копией Ромео, а те, кто постарше, постоянно пребывают в этом состоянии. Доктор стал абсолютным властителем Серраза, но, привыкший к лести, не обращает на это внимания. И уж не знаю почему, но он осчастливил меня своей симпатией, и я стал его спутником на прогулках. Теперь я с полным правом получаю рукопожатия отца и такие редкие улыбки дочери.

Мы обычно выходим на закате, когда солнце становится нежно-золотистым, а тени от гор, буков и елей ложатся на пастбища длинными полосами. Оетти неизменно разговорчив. Он настоящий кладезь анекдотов и неисчерпаемый источник воспоминаний. Все это трепещет, искрится и позволяет за одно мгновение увидеть тысячу образов, тысячу событий и тысячу разнообразных сторон человеческой души. Этот человек к тому же наилучший воспитатель. Каждая из высказанных им идей сопровождается блистательной игрой слов, появляясь, будто картина в драгоценной раме, что придает его мыслям особую пикантность и остроту. Они с легкостью проникают в сознание, подобно победоносной армии, вызывают наслаждение, как произведения искусства, и, кажется, хрустят на зубах, будто воздушные лакомства.

Франческа слушает нас, прерывая свое молчание лишь тогда, когда ее о чем-то спрашивают. Она никогда не испытывает потребности выразить словами свою радость или меланхолию. Она слушает отца, не сводя с него полных умиления глаз. Сама местность полна грации, гармонии и света, оживляемого трепещущими на ветру тенями.

Душа моя переполнена какой-то нежной тревогой. Я нахожу некое особое очарование во всей этой тайне. Если бы кто-нибудь предложил мне раскрыть секрет этой юной девы, я, без сомнения, с негодованием отверг бы его. Вне всякого сомнения, Франческа очень умна. Ее ответы в высшей степени точны и предельно лаконичны, являя собой невероятное сочетание застенчивости и смелости суждений.

Надо ли говорить, что я только о ней и мечтаю. Мои сердечные переживания становятся невыносимы. Внутри меня целая вселенная, где оставили свой след все, кто жил и умер ради торжества любви, огромной, прекрасной и преисполненной гармонии, как бездонное небо, полное звезд. Иногда мне кажется, что сквозь века я ощущаю биение их сердец, которые пульсируют в унисон с моим.

18 июня

Все так и есть! Именно тайна притягивает меня во всей этой истории. Глубокие глаза аметистового цвета вспыхивают при виде меня. На лице Франчески появляются доверчивая улыбка и пленительное выражение мягкой доброжелательности. Стоит мне только увидеть ее вдалеке, как мое сердце переполняется волнением, но, подходя ближе, я успокаиваюсь, как человек, очутившийся на краю пропасти, усеянной свежими сольданелами[1]. Франческа даже не пытается скрыть свою радость. В ее поведении нет ни малейшей тени кокетства. Красота так же свойственна ей, как империя могущественному королю. Она не знает никаких уловок по части обольщения или, скорее всего, не хочет их знать. Тем более что это было бы бесполезно. Ее предназначение — сохранять и сохранять души своей гордостью и незримой силой своего молчания.

25 июня

Сперва я наслаждался этими радостными улыбками Франчески, как оказанной мне невероятной милостью, но затем тоскливая тревога снова вернулась ко мне. Сама искренность этой молодой девушки стала источником моих мучений. Я боялся, что с теми, кого любишь, может случиться что-то ужасное, самое худшее на свете. Ложный выход — эта жестокая непринужденность, которая устанавливается между друзьями и которая лишает всякой надежды на более нежную привязанность. Может быть, мне нужно успокоиться, постигнув, что взаимность этого чудесного создания — слишком хорошая судьба для меня. Но я чувствую, я знаю, что Франческа никогда не станет чьей-то женой исключительно из чувства дружбы, скорее всего она останется со своим отцом, счастливая от сознания, что посвятила ему свою жизнь.

II.

1-е июля

Сегодня мы поднялись в маленькую деревушку. Гора будто разодета в великолепное сверкающее платье. Снизу доверху она усеяна такими яркими цветами, покачивающимися на хрупких стебельках, невысокими кустиками огненной расцветки, которые находят свой час славы на шероховатом боку скалы в крохотных висячих садиках, сделанных из каменной пыли, образовавшейся на протяжении многих столетий. Буки поднимаются, как армия, готовая к битве, ели трепещут под летним ветерком.

Мы остановились на берегу горной речки; перед нами с ревом проносились волны. Франческа достала альбом и принялась набрасывать эскиз угольным карандашом.

Оетти прервал свой сверкающий поток забавных историй и сказал мне:

— Вы какой-то бледный и грустный. Не смогли бы вы мне довериться?

Я посмотрел на него. Дыхание у меня пресеклось, я ощутил, что от волнения кровь перестала бежать по моим венам.

Я спросил в ответ:

— Должно быть, вы уже догадались?

— Я не должен догадываться. Ваша печаль закончится сразу, как только вы разделите ее со мной. Вы ведь не сомневаетесь в моем расположении к вам?

Я тихонько заговорил. Он ответил мне мягким терпеливым голосом:

— Я всей душой с вами. И я, как и вы, полон надежды, но я не хотел бы ни в чем принуждать Франческу. Я и так обладаю в ее глазах слишком большим авторитетом. Может быть, вы хотите поговорить с ней сами?

— Да, я непременно с ней поговорю!

Страх переполнял меня. Сама Тайна была еще более глубокой, свежие цветы вокруг казались мне какими-то ненастоящими. Едва я сделал шаг к юной деве, как из глубины моего сознания поднялись слова Великого Мастера «Оставь всякую надежду»[2]. И действительно, дойдя до противоположного конца лужайки, я вдруг ощутил, что стучу в двери Ада.

При моем приближении Франческа прекратила свое занятие. Она подняла лицо, почти не отрывая взгляда от своей работы. Я видел, что у нет никаких мыслей и никаких предчувствий по поводу того, что я собираюсь ей сказать, и я смутился, еще не произнеся ни слова. Она увидела мое замешательство, и облачко беспокойства омрачило ее лоб.

Я заговорил, весь дрожа от волнения, о том, что со всем жаром души предлагаю ей свою жизнь. По мере того как я развивал свою мысль, она становилась все бледнее и бледнее. Когда я, наконец, закончил, она сидела передо мной, опустив голову, с дрожащими руками, линия ее божественного рта исказилась гримасой ужаса. Она хранила молчание. Казалось, Франческа не хочет или не может дать мне какой бы то ни было ответ. Я снова заговорил:

— Неужели я вас оскорбил?

Она ответила с усилием:

— Нет, вы меня вовсе не оскорбили.

— В таком случае могу ли я надеяться?

— Я не могу вам ответить. Я этого не знаю, так как мне неизвестно мое будущее!

Чувствуя унижение и полнейший упадок духа, я все же продолжал:

— Причина только в вашем незнании? Или, может быть, вы чувствуете, что я не могу вам понравиться?

— В данный момент я не чувствую ничего, что говорило бы в вашу пользу или против вас.

— Но вы смертельно бледны. Можно подумать, что вы охвачены ужасом.

Она опустила глаза, полные непроглядного мрака.

— Вы ошибаетесь, это вовсе не ужас. Это всего лишь беспокойство!

III.

12 июля

Каждый раз, когда я предстаю перед Франческой, я вижу в ее глазах все тот же испуг. Бледность разливается по ее щекам и так же быстро исчезает. Рука, которую она мне протягивает, всегда холодная и чуть заметно дрожит. Потом она успокаивается, я чувствую, что ощущение дружбы возвращается, что мое общество не является для нее неприятным. По крайней мере, когда мы втроем с доктором. Но стоит нам остаться наедине, Франческа отворачивается и смотрит куда-то вдаль. Я ощущаю то беспокойство, которое чувствует она. Я переживаю ее страдание. Я сам удаляюсь от нее и чувствую настоящее облегчение, когда Оетти наконец подходит к нам и возвращает спокойное выражение на лицо своей дочери.

Мои страдания невыносимы. Они терзают меня ночи напролет. Я не могу сомкнуть глаз, лишь иногда впадая в короткое забытье, полное мрачных и тоскливых сновидений. Опиум — единственное средство, способное смягчить мои горести.

У меня нет ни гнева, ни возмущения по отношению к Франческе.

В моих переживаниях есть нечто чудесное: это жертва. Я принимаю это. Ради нее я готов на все что угодно.

Страдания делают мою любовь только сильнее; не только из противоречия инстинкту борьбы, лежащего в основе таких чувств, но потому, что мое страдание является самой возвышенной формой обожания и поклонения.

Я также хотел лишить себя общества этой юной девы, но Оетти счел это решение невозможным. Он и в самом деле ощущает ко мне дружескую привязанность и, как только я скрываюсь или запираюсь у себя, он всякий раз возвращает меня обратно в наше маленькое общество. Как-то я один отправился через горы.

Я предавался печальным мечтам на опушке букового леса, когда увидел, что сюда идут доктор и Франческа.

Славный карбонарий был очень грустным, он беспрестанно жаловался и забылся настолько, что сказал:

— Скажи ему, Франческа, что он — наше единственное утешение в ссылке, что его присутствие — наша единственная радость!

Франческа белая, как виднеющиеся на горизонте ледники, прошептала жалобным голосом:

— Я вас прошу ради моего отца!

17 июля

Прибыл маленький миланский карбонарий. Он живой и славный, как Арлекин, у него светящиеся глаза, напоминающие черные бриллианты, улыбка, способная завоевать весь мир.

У него непринужденная речь, которая внесла радостное оживление в наши вечера, и тот дар к языкам, который позволяет так же бойко говорить по-французски, как по-итальянски.

С его доброй восторженной душой, неистовой любовью к Италии, но в то же время рискованной, как у Ловеласа[3], он весь в горении и мимолетной нежности. Он понравился доктору, который был знаком с его семьей, и теперь мы вчетвером разгуливаем по окрестностям, когда тени становятся длинными. Луиджи идет впереди с Франческой, а я с доктором, отстав от них на несколько шагов.

В глубине своего существа я старательно ищу ревность, но ее нет. Она и не может родиться. Я чувствую, что она убила бы мою любовь к Молчаливой.

Несколько раз мне случалось втихомолку пожелать, чтобы она появилась. Я наблюдаю за очаровательной парой, за элегантными жестами и взглядами, полными обожания, которые он бросает на свою спутницу. Но Луиджи кажется мне еще более далеким, чем Монте-Роза[4], его галантность такая же хрупкая, как крохотные семена, которые уносит ветер. И я понимаю, что ничто, кроме недостатка времени, не сможет оспаривать Франческу.

Я об этом размышлял вчера, утомленный от очарования этой утонченной наяды. Сотни цветущих растений тянулись к солнцу вокруг меня. Казалось, вся земля была покрыта душистыми цветными огоньками. Удивительно прозрачные сумерки опустились на мир. Вокруг текла скромная и незаметная жизнь. Каждая травинка, каждая ниточка мха таили в себе такую энергию, что я оказался совершенно лишен сил. Я был как пария[5] перед радостной толпой. Я ощущал себя жалким неудачником. Голоса миланца и доктора, долетающие до меня, звучали подобно злой иронии.

Пока я пребывал в грустных переживаниях, Франческа начала взбираться на скалу, сопровождаемая Луиджи. На мгновение она застыла на ее гребне. Солнечные лучи образовывали вокруг нее светящийся ореол. Она казалась мне Мадонной Леонардо, сохранившейся в моей памяти с детства; впечатления такого рода остаются на всю жизнь. Я опустил голову. Когда оба они исчезли, рыдание вырвалось из моей груди, глаза наполнились слезами…

Я оставался так примерно минуту, а затем звук легких шагов заставил меня вздрогнуть. Я увидел Франческу на южном конце оврага. Она приближалась. Она увидела мои слезы и поняла их причину. Ее рот сурово сжался, и она, никогда не обращавшаяся ко мне с вопросами, поинтересовалась:

— Вы ревнуете к Луиджи?

Сперва я онемел от удивления, а затем сердито ответил:

— Да очень надо! Если бы я мог быть ревнивым, я мог бы питать надежду исцелиться от своей любви!

Она стала еще бледнее, чем в день моего признания, в ее глазах появилось то же выражение беспокойства. Ничего не ответив, она ушла, чтобы присоединиться к отцу, который уже нас звал.

IV.

26 июля

Я свободен. Власти сочли мои мелкие проступки незначительными. При желании я могу снова продолжать в том же духе. Но у меня нет к тому ни малейшего желания. Моя вера за это время стала не такой горячей и сильной. Я не считаю, что тиран низвергнут нашими ничтожными усилиями. Более значительные события снова установят равновесие между правом и силой. Два или три французских товарища воспользовались великодушием властей. Но наши друзья венецианцы, поляки, миланцы остаются под замком. Как неприкаянный брожу я вокруг своей тюрьмы. Охранники сначала хотели согласно приказу отослать меня вместе с другими освобожденными. Но в конце концов мне позволили побыть там еще немного. Таким образом, я не был лишен удовольствия еще раз услышать Ретшиникова, который клялся их обезглавить, их повесить, их сварить в кипятке.

Но увы! Моя грусть все сильнее. Франческа по-прежнему окружена своей тайной. Но какое для меня имеет значение ее тайна, если у меня нет никакой надежды.

Ничего не изменилось. Я хочу уехать. Я верю, что лишь время и разлука способны исцелить мою душу. Я сообщил доктору Оетти о своем решении, которое ошеломило его. После многочисленных жалоб он сказал мне:

— Ваши невзгоды будет значительно легче исцелить, если вы останетесь еще на несколько недель.

— Но я не выдержу столько времени! У меня осталось так мало сил, а вы не можете меня ничем обнадежить.

Подобно большинству своих соотечественников, Оетти не был дипломатом.

Он немного помолчал, глядя в мои грустные глаза.

— Я готов был поклясться, что она вас полюбит… И я полагал, что вижу зарождающуюся в ней склонность… Моя…

— Но вы же видите, что я вызываю у нее только ужас!

— Да… Я сам не могу понять… Похоже, здесь она не полностью доверяет мне… Надо, чтобы вы поговорили с ней еще раз…

— И о чем же вы хотите, чтобы я с ней поговорил?

— Это не так важно. О том же самом. Но только постарайтесь быть красноречивым, и она вам ответит.

Мы перевалили эту зловещую гору, настоящую Голгофу, возвышающуюся над равниной. Можно подумать, что здесь находится кладбище титанов. Плоские камни, загадочные, поставленные стоймя валуны чередуются с глубокими ямами. Эхо здесь повторяется бессчетное количество раз, подобно отзвукам воплей агонии, звучавших здесь в незапамятные времена. Дорога поднималась между старых елей, казавшихся такими же древними, как и все здесь. Доктор увел Луиджи, попросив нас немного подождать. Мы с Франческой остались вдвоем, одни в этом величественном храме природы. Казалось, тишина и неподвижность смягчались в ярком свете солнца. Я слышал, как бьются мое и ее сердца. Я сказал охрипшим от волнения голосом:

— Я уже на пределе своих страданий. Я скоро уезжаю и решил с вами поговорить в последний раз. Мучения, которые я терпел все это время, полагаю, дают мне право еще раз предложить вам свою жизнь и пообещать, что всю жизнь буду любить одну-единственную женщину. Я говорю это, уже не испытывая надежды и почти что из чувства долга — да, перед самим собой тоже есть долг, — я почту за величайшее счастье быть с вами всю оставшуюся жизнь. Я знаю, Франческа, что я с радостью стану еще благороднее, еще добрее и нежнее с вами, лишь бы быть достойным бесконечной радости называться вашим спутником жизни. Я знаю, что этой величайшей милости мне было бы достаточно, чтобы покорно терпеть удары судьбы и быть милосердным со своими врагами. Но мне не дана эта высочайшая милость! Я вовсе не жалуюсь, Франческа, нежность, которая пробудилась во мне, ни к чему вас не обязывает. Я умоляю вас хотя бы об одном благосклонном взгляде и простить мои слова, если они вас чем-то оскорбили!

Некоторое время она ничего не отвечала, оставаясь в неподвижности подобно Молчащей Афродите, наклонившей голову под тяжестью своих волос. В голосе ее прозвучало беспокойство:

— Это я должна просить у вас прощения. Я чувствую угрызения совести за то, что причинила вам столько страданий, я отдала бы не один год своей жизни, лишь бы ничего этого не произошло. Не сомневайтесь, я с удовольствием сделала бы это для вас.

Она протянула мне руку; я не осмелился поднести ее к губам.

— Прощайте, Франческа, — тихо пролепетал я. — Завтра на рассвете меня уже здесь не будет!

Она прислонилась к дереву и прошептала, будто говоря сама с собой:

— Я не должна его удерживать.

В ту ночь я даже не пытался уснуть; для этого мне пришлось бы принять слишком большую дозу опиума. Вместо этого я устроился на балконе замка, чтобы любоваться картиной ночи и башен Серраза на фоне звездного неба. Чтобы получить полное представление, к этой прекрасной картине следует добавить еще летний сумрак и горы. Мои чувства обострились, это была горькая смесь окружающего великолепия и все еще терзающего меня страдания. Я ощущал громкий зов Смерти. Смутно виднеющиеся вдали горные вершины, журчание воды, равнины, звезды — все это представлялось мне одной большой гробницей. Я чувствовал себя в полнейшем противоречии с Вселенной, задыхающимся в Бесконечности, и безропотно смирился со страданиями, которые делают любовные переживания такими чистыми и благородными. Нет, я не испытывал эгоистическое наслаждение от своих мучений, я приносил безвестную жертву ради счастья других.

И я закричал, подняв голову к ночному небу:

— Pater in manus tuas commendo spiritum meum![6].

Серебристый отсвет зари застыл на заснеженных горных вершинах. Предутренний ветер волновал гладь озера. Синицы, которых я подкармливал, прилетели за своим угощением. Возница принял мой багаж, и я отправился навстречу будущей жизни. Мне захотелось проехать через Голгофу. Остановившись перед деревьями, где я вчера говорил с Франческой, я вдруг почувствовал внезапный упадок сил. Я прислонился к тому же самому дереву, что и она вчера. Закрыв глаза, я так простоял довольно долго.

Шелест листьев пробудил меня от сладкой дремоты. Передо мной предстало чудесное зрелище: Франческа собственной персоной. Она нежно смотрела на меня. Взгляд ее был полон беспокойства, но в нем не было ни малейшего страха. Тень усталости легла ее веки, такая очаровательная!

— Почему вы хотите сделать мой отъезд еще ужаснее? — вскричал я.

Она улыбнулась, и в первый раз я увидел выражение злобы на ее лице. Она ответила:

— Я не могу жить вдали от вас!

Жизнь, слава, могущество хлынули в меня подобно солнечному лучу, осветившему непроглядный мрак.

Франческа снова заговорила:

— Я ни в чем не виновата перед вами. Мое беспокойство не является притворным — оно сильнее меня. Я напрасно пыталась его преодолеть. Может быть, в мире нет другого существа, для которого любовь была бы так страшна.

Я нежно взял ее за руку; крохотная нежная и дрожащая ручка доверчиво осталась в моей ладони.

— Но почему же любовь настолько страшна для вас?

Очаровательное личико отвернулось от меня.

— Потому что я всегда знала, что я сразу же буду нераздельно связана с тем человеком, которого полюблю. Потому что я должна буду отречься от себя, и для этого мне нужно быть уверенной в своем супруге так же, как в себе самой. И, наконец, сейчас, когда я говорю вам все это, я уже перестала существовать как отдельная личность! Моя свобода мертва. Теперь я ваша навсегда, ваша рабыня, и всегда будет ваша воля, а не моя!

Пока мы спускались в долину, я тихонько шептал:

— Все же в том коротком приключении, которое называется нашей жизнью, есть великолепнейшая черта: наше самое заветное желание — это ни слава, ни богатство, но могущество, но слабое существо, подобное нам. Немного живого пламени, черты лица, силуэт, жесты и звук шагов![7].