Часть 2. Мой путь сквозь страх. Глава 5. Шизофрения – это не заразно. Я могу вспомнить день, когда впервые в жизни осознала, что у меня приступ страха. Когда мне было восемь лет, наша семья переехала из Луизианы в Калифорнию, а именно в Беверли-Хиллз. До этого переезда мое детство было в высшей мере идиллическим. Я росла счастливым ребенком, у меня были сестры, я чувствовала себя защищенной во многих отношениях. Я не сталкивалась с насилием, смертью или болезнями. У меня не было стрессов или травм. Я не знала страха. Мое детство было таким чистым: я помню себя с трех лет, помню, как ощущала радость, беззаботность и чувство безопасности. Все изменилось вскоре после переезда. Это случилось в доме моих бабушки и дедушки в Беверли-Хиллз. Даже сейчас, возвращаясь мысленно в прошлое, я останавливаюсь и перевожу дыхание. Мы все собрались на семейный обед солнечным летним днем. Я любила бабушку и дедушку и всегда радовалась их приезду в Новый Орлеан. Теперь же мы начали проводить почти все выходные с тетями, дядями и двоюродными братьями и сестрами, наверстывая упущенное. Наш переезд, как и любой другой, не обошелся без трудностей, и я чувствовала себя немного одинокой, скучая по друзьям и привычной жизни, которую любила. Что еще хуже, мои родители терпели финансовые потери. Одним словом, переезд в Лос-Анджелес воспринимался как прыжок в неизвестность – что и было источником всех моих страхов, как я осознала позже. Я сидела за обеденным столом вместе со всеми взрослыми, больше наблюдая, чем участвуя в беседе, как вдруг в комнате повисла неожиданная пауза. Сгустилось напряжение и стало неуютно. Даже я в свои восемь лет заметила, что смех моих родителей зазвучал неестественно, как будто они смеются больше от страха, чем от радости. Я беззаботно ковырялась в тарелке с едой, когда подняла взгляд и увидела в дверях одного из братьев моей матери. С первого же взгляда он показался мне каким-то не таким. Он вел себя странно. Как-то неловко. Разговор за столом начал угасать, и затем внезапно, будто ниоткуда, раздался пронзительный крик. Я вскочила. Мой дядя сам не понимал, что делает, и мне было ясно, что он не контролирует свои действия. Его поведение было пугающим и агрессивным. Взрослые тут же встали из-за стола, хотя, казалось, никто не знал, что делать в такой ситуации. Мне захотелось спрятаться, и я взмолилась, чтобы мама взяла меня за руку и увела из этой комнаты. Страх парализовал меня. Я не двигалась, боясь привлечь к себе внимание. Его внимание. Как ребенок на уроке пытается сидеть тихо, чтобы учитель не заметил его и не вызвал к доске. Меньше всего на свете я хотела как-то спровоцировать дядю. Он снял брюки и начал орать, проклиная своих родителей, моих бабушку и дедушку. Я была в ужасе. Наконец чья-то ладонь закрыла мне глаза, и страшная сцена исчезла. Помню, как примерно год спустя я бродила по дому бабушки и дедушки, изучая старые фотографии мамы, ее братьев и сестер. Я рассматривала бабушку и дедушку в дни их юности, а маму в моем возрасте – их лица светились счастьем. Внезапно я наткнулась на поразившую меня фотографию какого-то красивого мальчика. Он выглядел счастливым и уверенным в себе. Я не узнала его и спросила маму, кто это. Ее ответ потряс меня. Красивый мальчик был моим дядей. Мама рассказала мне все о нем. Он был очень привлекательный и самоуверенный. Все восхищались им, когда он был подростком. Затем он отслужил в армии и собрался жениться. Он был не просто нормальным, а многообещающим молодым человеком, ему прочили блестящее будущее. Как мог такой чудесный, здоровый парень превратиться в человека, которого я увидела тогда в обеденной комнате? Мертвенно-бледного, лысеющего и совершенно сумасшедшего в свои двадцать пять. Тот случай с дядей глубоко потряс меня в детстве и отразился на моей жизни в дальнейшем. В мой разум было заронено зерно страха, и, как любой другой страх, годами он незаметно рос и ширился во мне. Боязнь агрессивного дяди постепенно переросла в боязнь стать такой, как он. Когда я была ребенком, никто не объяснил мне природу его болезни и причины припадков. Я чувствовала себя бессильной, и в результате мое воображение достроило картину. Не имея полной информации, я решила, что это состояние заразно. Помню, как, проходя мимо него, я задерживала дыхание и ускоряла шаг, боясь подхватить эту болезнь. Оглядываясь назад, я думаю, что объяснения здесь были бы бесполезны. Я не готова была понять, что такое шизофрения. Я бы просто услышала такие слова, как «наследственное» или «генетическая предрасположенность», и тот же страх принял бы несколько иное обличие. В конце концов, он же мой кровный родственник. Представление о том, что любой болезнью можно заразиться, сопровождало меня и во взрослой жизни. Много раз я ловила себя на том, что задерживаю дыхание, сталкиваясь с чем-то, что запускает мой иррациональный страх. Помню, как однажды я ходила по магазинам с Дэвидом в Санта-Монике, держа в руке яблочный сидр и наслаждаясь роскошным осенним днем. Проходя мимо бездомного мужчины, бормочущего что-то себе под нос, я отметила, что не дышала, пока мы не миновали его. В другой раз я начала свою тридцатикилометровую пробежку. Но тут мое сердце заколотилось и я сбилась с темпа. Свернув за угол и пробежав один квартал, я едва не столкнулась с бездомной женщиной, которая толкала тележку и громко говорила сама с собой. Находясь в процессе интенсивной кардиотренировки, я задержала дыхание, пробегая мимо нее. Поверьте мне, я прекрасно понимаю, насколько глупо верить, что душевное заболевание, и тем более шизофрения, – это нечто, что можно «подхватить». Но именно на этом зиждется сила иррационального страха. Эти страхи продолжают расти, пока мы не признаем их. Загвоздка в моем случае состояла в том, что в действительности это был реальный страх, маскирующийся под иррациональный. Чего я боялась на самом деле, так это непредсказуемой, неизъяснимой, неконтролируемой сущности жизни. Долгие годы я была в неведении, но, к счастью, осознание этого спасло мне жизнь. Глава 6. Анорексия – я не обязана есть. Мне вспоминается один тихий летний вечер, когда мы со старшей сестрой возвращались домой после ужина в местном старомодном итальянском ресторанчике. Мне было двенадцать, ей шестнадцать. Сказать, что я боготворила сестру, – значит не сказать ничего. Она училась в старших классах, была такой крутой, пользовалась популярностью у сверстников и держалась со спокойной уверенностью в себе! Помню, как я была горда тем, что она вообще захотела поужинать со мной, что она потратила на меня свое время. Я очень любила бывать с ней. Сестра воплощала все то, что в те годы было для меня пределом мечтаний. В свои двенадцать я во многих отношениях оставалась сущим ребенком. Я была маленькой, шустрой, всегда активной и энергичной. Идя по улице, я часто начинала то скакать, то бегать. В тот самый вечер я была одета обычно – как и полагается двенадцатилетней девочке, что-то удобное и повседневное. На мне были майка и короткие шорты, которые спасали от жары и одновременно позволяли ходить колесом, когда вздумается. По дороге домой сестра шла немного позади меня, а я вприпрыжку скакала впереди. Добравшись до нашего квартала, я помчалась к передней двери. Нагнав меня, сестра повернулась и с тихим участием сказала: «Вижу, у тебя это уже началось – у тебя сзади появляется целлюлит. Пора начать следить за тем, что ты ешь». И в подтверждение своих слов указала на мои ноги. Целлюлит? Я тут же смутилась и расстроилась. Я пыталась понять, что имела в виду сестра. У меня начал появляться целлюлит? Я даже не знала этого слова, но звучало оно как что-то очень неприятное. Теперь я осознаю, насколько нелепо было это заявление, особенно учитывая, что в те годы у меня еще не начался переходный период. В моей фигуре девчонки-сорванца не было ни намека на женственные формы. Но внезапно я почувствовала волнение. Меня захватила мысль: «Как мне это остановить? Значит ли это, что у меня будет лишний вес?» Я вбежала в дом и направилась прямиком в ванную, чтобы тщательно рассмотреть свои бедра в зеркале. Я выискивала любые признаки изменений, которые заметила моя сестра. Тогда я впервые обеспокоилась проблемой собственного веса. Еще одно семя страха упало в почву, и, как мы теперь понимаем, оно начало пускать корни. Пятью годами позже у меня началось расстройство пищевого поведения. Я никогда не винила в нем свою сестру и никогда и не подумаю ее винить, но, вспоминая тот вечер, я пришла к убеждению, что именно тот момент оказал самое большое влияние на развитие этого состояния. Я не думаю, что сестра сказала так, чтобы обидеть или унизить меня. Уверена, что, если бы она могла знать, как мне сильно навредят ее слова, никогда бы не сказала этого. Работая с фондом Something for Kelly, я поняла, что анорексия – это болезнь, которую может спровоцировать ряд внешних факторов. В тот момент мне достаточно было услышать несколько слов и впустить внутрь себя страх, чтобы началась эта борьба. Люди не рождаются с расстройством пищевого поведения, но последние научные исследования доказывают, что расстройства пищевого поведения, как и прочие наследственные заболевания, могут быть запущены рядом факторов. Список этих факторов возглавляют дисфункциональные семейные отношения, чувство социальной изоляции и отрицательные внешние влияния. Таким внешним влиянием можно считать в том числе недостижимые и нереалистичные изображения женского тела на обложках журналов. Не будет преувеличением сказать, что практически каждый из нас так или иначе испытывал на себе воздействие этих трех категорий. Так получилось, что эти слова моей сестры я запомнила, однако свою роль сыграли и многие другие скрытые от меня факторы. Впервые анорексия проявилась у меня в семнадцать лет, когда я не ела практически ничего целую неделю. Все мои подружки отправлялись в колледж вдали от дома, чтобы начать самостоятельную жизнь. Я же должна была пойти в колледж в своем городе, и родители устанавливали мне строгие рамки относительно того, когда мне можно выходить из дома и с кем проводить время. Такая гиперопека проистекала из стремления обезопасить меня. Мне было грустно, я ощущала, что жизнь проходит мимо. Прежде чем уехать, пять моих ближайших подруг вместе со мной собирались провести неделю последних весенних школьных каникул на Гавайях. Я ужасно радовалась предстоящей поездке, но к этому примешивалось волнение и уколы страха. Ожидание этой поездки заставило меня осознать, что Скоро Все Должно Измениться. Всю неделю мы планировали провести в купальниках, и эта мысль атаковала меня. У меня не было лишнего веса, на самом деле я носила размер s, но понимание того, что я должна определенным образом себя вести и определенным образом выглядеть, стало сказываться. Я почувствовала, что моя жизнь начала выходить из-под контроля. Я не думала отказываться от еды. Просто речь шла о моем теле, которое я точно могла контролировать. Если я хочу выглядеть и чувствовать себя хорошо, то буду, решила я. Так все началось. Когда я приехала домой, беспокойные мысли утихли, и я вернулась к обычному питанию. В то время решение не есть целую неделю, чтобы хорошо выглядеть в купальнике, было выбором, который я сделала, чтобы «хорошо себя чувствовать». Это был первый тревожный сигнал, но его все проигнорировали. Ни моя семья, ни друзья не сталкивались с подобным, да и сама я не вполне понимала, что такое анорексия. Я знала лишь, что чувство власти над собственным телом давало мне чувство власти над собственной жизнью. Вскоре еда стала для меня символом того, что я могу хоть что-то контролировать в своей жизни. Нежелание есть словно давало мне силу. Мне нравилось, что я могу сама решить, когда мне употреблять пищу, а не зависеть от чувства голода. Суть заключалась в ощущении контроля, в том, что выбор остается за мной. Тогда я считала, что заслуживаю всего по минимуму в самых разных областях жизни, и еда тут тоже участвовала. Я не замечала прямой связи между чувством, что я не заслужила ничего хорошего, и отказом от еды. Проще говоря, я чувствовала себя настолько эмоционально опустошенной, что переносила эту пустоту и на материальный уровень. До сих пор помню свой ежедневный рацион. ЗАВТРАК. Чашка черного кофе с сахарозаменителем, половинка грейпфрута или кусок папайи. И это перед двухчасовой тренировкой. ОБЕД. Большая бутылка воды – полтора литра Crystal Geyser, которую я всюду носила с собой. В дни, когда я чувствовала, что могу потерять сознание за рулем по дороге домой из колледжа, я съедала финик или несколько изюминок. УЖИН. Приготовленные на пару овощи (как правило, брюссельская капуста) или овощной суп – без масла. Причиной моих сложных взаимоотношений с едой никогда не было желание сбросить вес. У меня идеальный вес, который не меняется на протяжении многих лет. Я всегда была очень спортивной: занималась гимнастикой, балетом и степом. Таким образом я осуществляла контроль над собственной жизнью, когда чувствовала, что что-то идет не так. Результатом стала борьба с анорексией и дисморфофобией, продолжавшаяся пять лет. На тот момент это был самый темный и тяжелый период моей жизни. Я чувствовала себя одинокой и потерянной и понятия не имела, кто я такая на самом деле. Даже в то время я никогда не верила, что кому бы то ни было может быть суждено прожить несчастливую жизнь, но при этом я не распространяла это убеждение на себя. Я не чувствовала, что заслуживаю любви и счастья, а потому не позволяла себе их желать. Вместо этого в моей голове постоянно звучали слова: «Как смею я чего-то требовать?» Это был голос стыда. Стыд – это тот же самый страх. Страх того, что, узнав нас лучше, люди не будут любить и принимать нас. Испытывать стыд – значит считать, что мы чего-то недостойны, думать, что если мы будем вести себя каким-то определенным образом (и, как правило, имеется в виду поведение, которое доставляет нам радость), то мы перестанем заслуживать любви. Именно так я чувствовала себя в тот период. Я испытывала стыд за себя, за свое тело и за свое решение отказаться от еды, поскольку знала, что мне следовало направить энергию на более важные дела. Каждый день, когда моя анорексия прогрессировала, я совершала регулярный ритуал. Шла в ванную и зажимала складку кожи между большим и указательным пальцем, чтобы убедиться, что у меня нет жировых отложений. Порой я делала так чаще, чем раз в день, а если быть совсем честной, то я делала это каждый раз, оказываясь наедине с зеркалом. Я проводила этот ритуал очень тщательно, чтобы быть уверенной в отсутствии даже малейших признаков жира или целлюлита. Малейших поводов для стыда. Я исследовала свое тело крайне внимательно, но при этом не осознавала, какой вред ему наношу. Исцеление невозможно без принятия проблемы. Я смогла выбраться из этого состояния, только когда ясно поняла, что творю. И, к счастью, в одно судьбоносное утро я это увидела. Я, как обычно, проводила свое утреннее исследование складки кожи, как вдруг мельком поймала свое отражение в зеркале. На меня смотрела неузнаваемая, похожая на скелет незнакомка. Я была в ужасе. Я искала в отражении ту, кого считала собой, и не могла найти. Меня бросило в пот и начала охватывать паника. Изо всех сил я стала кричать и звать свою мать: «МАМА, МАМА, ИДИ СЮДА, МАМА!» Бедная моя мать. Ее собственные нервы оказались на пределе, так она переживала, что ее дочь нанесла себе непоправимый ущерб. Я была шокирована тем, что наделала. Я наконец смогла увидеть, как навредила себе. Скелетообразную женщину в зеркале сотворила я сама. И тут проснулся здоровый страх. Целых пять лет я стояла на краю пропасти, уже не чувствуя опоры под ногами. Тот самый детский страх неизвестного, неконтролируемого, страх перед непредсказуемой жизнью накрыл меня опять. Когда я увидела себя в зеркале в тот день, меня спас мой здоровый страх. Он включился, и я отступила от края. Глава 7. Дэвид – я все еще не контролирую себя. Мой опыт анорексии научил меня многим вещам, и в результате я немало почерпнула из него. Поначалу я верила – если человек встает на путь духовности, то с ним не может случиться ничего плохого. Но духовность не гарантия безопасности. Она не обещает, что с тобой все будет хорошо, она не убережет тебя от вреда и не защитит от жизни. Она не остановит предначертанные события. Духовная работа и изучение каббалы дали мне инструменты, чтобы это понять, силу, чтобы пройти через испытания, и ясность, чтобы увидеть все происходящее со мной как наилучший из всех возможных вариантов на тот момент. Они же позволили мне использовать этот опыт для собственного роста. Все события жизни – благословение. Духовность не убережет нас от трудностей, но проведет через эти испытания так, чтобы мы могли извлекать из них уроки и развиваться. Мой страх всегда проистекал из чувства потери контроля, боязни неизвестного. Но я переросла этот страх, заменив его способностью доверять. Доверять Творцу – быть уверенной, что все в жизни происходит для моего же блага. Уверенность выглядит вот так: мне неуютно, я не знаю, что делать, я испробовала все варианты, я полностью доверяюсь этому процессу, потому что полностью доверяю Творцу и знаю, что все происходящее в конечном итоге в моих интересах. Кто-то скажет, что это похоже на то, что я сдалась. По сути, так и есть. В жизни я не раз «активно сдавалась» по-настоящему. В частности, когда рожала своих детей. Я никогда не думала, что буду бояться родов, но оказалось, что это так. Я осознала, что меня пугает не столько боль, сколько мысль о полной уязвимости и потере контроля. Когда родился мой старший сын Дэвид, мне было двадцать четыре. Я думала, что впорхну в роддом, пританцовывая. Я готовилась к тому, что какое-то время мне будет больно и дискомфортно, затем предстоит немного потуг, а потом мой сын родится – очень просто, прямо как показывают в кино. Я буквально слышу, как, читая эти слова, мамочки смеются над моей наивностью. Любая рожавшая женщина знает, что роды – это не что-то, во что можно впорхнуть. Или выпорхнуть обратно. В действительности мои роды длились двадцать три часа. Все это время схватки шли регулярно с интервалом в одну минуту на протяжении двадцати двух часов, а ребенок все не собирался выходить. Раскрытие было по-прежнему 1 см. Я с самого начала твердо настроилась на естественные роды и не собиралась отказываться от своего решения. Но у жизни были другие планы. После семнадцати часов схваток я была настолько обессилена, что теряла сознание в промежутках между ними. Моя акушерка рекомендовала эпидуральную анестезию, но я продолжала сопротивляться. Несмотря на то, что периодически теряла сознание. Наконец, когда моя энергия иссякла, я согласилась. Как сказала мне бабушка моей подруги: «В родах совершенно ни о чем не стоит беспокоиться, поскольку, скажу тебе по секрету, в конце концов ребенок все-таки родится». К сожалению, этот совет не дает представления о процессе. Но мой сын действительно родился в конце концов, и все было прекрасно. Это прошло не так, как я планировала, но в итоге закончилось благополучно. Теперь я знала, чего ожидать. Владея этой информацией, я могла составить новый план и сделать свой следующий опыт лучше. Раньше я считала эпидуральную анестезию проявлением слабости, но теперь пришла к пониманию, что это не так. Глава 8. Джошуа – мое тело предало меня. Один из главнейших важных уроков своей жизни я получила, когда родился мой второй сын, Джош. Беременность протекала трудно, роды были сложными и закончились экстренным кесаревым сечением. Почти всю беременность меня терзали страхи и сомнения. Первые три месяца случались кровотечения и была угроза невынашивания. Я набрала гораздо меньше веса, чем в первую беременность. Люди порой не могли удержаться от комментариев по поводу моего слишком маленького живота. Более того, меня не покидало чувство, что с каждым месяцем вместо радости от приближающейся встречи со своим ребенком меня все больше охватывала легкая паника – я интуитивно знала, что моя жизнь изменится навсегда, и не так, как обычно меняется после рождения ребенка. Рождение Джоша было совершенно не похоже на мой опыт с рождением Дэвида. На этот раз я чувствовала страх с самого начала. Я никак не могла заглушить тревожное предчувствие. Мои надежды на естественные роды вновь были разбиты. Кесарево сечение назначили на 7 утра. А когда меня вкатили на каталке в операционную, я не ожидала увидеть что-то наподобие театральной сцены, вокруг которой сидели спрятанные за масками студенты-медики, ведущие свои записи. В глаза бил яркий свет, было холодно, и воздух был стерильным и колючим. Доктора и медсестры двигались по комнате, делая свои дела и попутно болтая о гольфе и погоде. Над моей грудью установили ширму, закрывая обзор всего происходящего ниже. Все казалось мне каким-то неправильным. Голова кружилась, окружающие предметы виделись размытыми. Я попыталась заговорить, но не смогла. Мой муж Майкл был рядом со мной, когда мое тело разрезали. Я чувствовала себя препарированной лягушкой на уроке биологии в пятом классе. Я была абсолютно уязвима. Рассудок был затуманен, и я отчаянно пыталась оставаться в сознании и не терять нить происходящего. Врачи и медсестры совершали какие-то движения. Наконец мне на грудь положили теплый комочек. Он здесь! Я почувствовала волну облегчения. Но внезапно его забрали от меня. Почему его унесли так быстро? Я услышала, как доктор сказал мне: «Ох, Моника, вот в чем была проблема все это время. Посмотри, какая тонкая пуповина. Вот почему у тебя был такой маленький живот все восемь месяцев». Отходя от операции, я наконец начала вновь быть самой собой. Туман в голове рассеивался, и я медленно приходила в полное сознание. Позднее я узнала, что мне давали морфин, отсюда был весь этот туман и дискомфорт. Я чувствовала облегчение. Операция была позади, действие анестезии проходило, а мой новорожденный сын сладко посапывал в своей колыбельке рядом со мной. Это был непростой опыт, но, лежа в кровати после всего случившегося, я пребывала в уверенности, что все закончилось наилучшим образом. Тревога, сопровождавшая меня всю беременность, исчезла. Но тут вдруг в дверь постучали. В мою палату вошел коллега моего педиатра, терапевт, похожий на Патча Адамса. Я была рада видеть его и поговорить наконец о моем новорожденном малыше. Врач спросил, где мой муж, и я ответила, что он ушел за Дэвидом. Я продолжила рассказывать, как Дэвид долго хотел брата или сестричку, как целый год упрашивал меня и как ему теперь не терпелось познакомиться со своим младшим братиком. Но доктор прервал меня: «К сожалению, дело не терпит отлагательств». «Он должен вернуться минут через десять», – ответила я. Но тут же поняла, что что-то было не так. Не моргнув глазом доктор продолжил: «Мы на девяносто девять процентов уверены, что у вашего сына синдром Дауна». Мое сердце заколотилось, ладони вспотели, и инстинктивно включилась реакция «беги». Мне захотелось спрыгнуть с кровати и выбежать из комнаты. Между ребрами словно открылся люк, и сердце ухнуло прямо в него. Постепенно все начало вставать на свои места. В первые два месяца беременности я вся покрылась пятнами, были судороги и кровотечения. Каждый встречный отпускал замечания по поводу моего маленького животика. Я даже не выглядела беременной. От занятий спортом мне становилось очень плохо. Когда я ждала Дэвида, то ежедневно выходила на пробежку до последних месяцев беременности, а потом плавала в бассейне. На этот раз я была не в состоянии поддерживать такую активность. День, когда я забеременела Джошем, изменил все. Где-то внутри себя я знала, что ка‐ кие-то вещи происходят на глубинном уровне, и это заставило меня взять паузу. Я будто задержала дыхание до тех пор, пока дышать снова не станет безопасно. Шок уступил место чувству собственной неполноценности, а затем на меня обрушился стыд. Мне казалось, что я не справилась. Я подвела его. Но почему непременно должен был пострадать его разум? Почему из всех возможных осложнений, всех несчастий был выбран его разум? Я вновь превратилась в восьмилетнюю девочку, которая хотела закрыть глаза, чтобы все плохое исчезло само собой. Через два дня после родов команда врачей пригласила нас с Майклом поговорить о Джоше. У них сложилось впечатление, что мы не вполне осознаем диагноз нашего сына, и потому они сочли своим долгом перечислить нам все проблемы, которые могли возникнуть у Джоша и каждая из которых сама по себе была бы кошмаром для любого родителя. Список возможных отклонений был длинным. У него мог быть порок сердца, он мог быть подвержен судорогам, возможно, потребовались бы годы, прежде чем он мог бы начать есть твердую пищу. За этим списком, который казался нам бесконечным, последовал еще один – список вещей, которые наш сын никогда не сможет делать. Обычных вещей для любого ребенка. Таких, как занятия спортом. По словам врачей, нашему ребенку была недоступна самостоятельная и счастливая жизнь. Мне казалось, они хотели, чтобы мы отказались от любых радужных надежд относительно Джоша. Но на самом деле это звучало так, будто они просто предлагали нам сдаться. Махнуть рукой на нашего сына. Нам было двадцать семь и двадцать восемь лет. Мы были в ужасе. Джош только что родился, он прожил в этом мире всего сорок восемь часов, и вот так мы встречали его. С каждым вдохом и выдохом мои легкие наполнял не кислород, а страх и неуверенность. Я даже не могла себе представить, как будет выглядеть остаток нашей жизни. Но помню, что при этом я думала: у меня есть выбор. Я могу дать себя уничтожить ужасу перед реальностью, которую рисуют нам врачи, могу поддаться собственным страхам о том, во что превратит мою жизнь воспитание ребенка с синдромом Дауна. Или же я могу перестроиться на прекрасный лад и реализовать потенциал моего сына… а следовательно, и свой собственный. Сейчас мой сын уже совсем взрослый. Он здоров, счастлив и живет полной жизнью, раскрывая свои лучшие качества. Тревога и последовавшая паника, которые я испытывала во время беременности и родов, порой ошеломляли меня. Это было совершенно незнакомое для меня ощущение, оно казалось больше меня самой во всех отношениях. Да, трудности были и раньше. Но, несмотря на то что каждый раз они включали мой страх, у меня была определенная доля уверенности в своих способностях и своих инструментах. На этот раз я не знала, что делать. То, что когда-то работало, теперь было бесполезным. Тревога переросла в отчаяние, и в итоге я была вынуждена отпустить ситуацию. Пришла пора активно сдаться, поскольку другого выбора у меня не было. Многие вещи, которых я боялась в отношении Джоша, так и не случились. Это очень жизненно. Обычно то, чего мы боимся, в итоге не сбывается, зато случается все самое непредвиденное. В тот период времени я чувствовала себя в преддверии ада, ожидая результатов исследований. Мне нужны были ответы на вопросы о сыне: как его растить, чего ожидать, что делать. Я забегала так далеко, что даже волновалась о его подростковом возрасте. Тогда у меня появился шанс испытать свою уверенность на прочность и отпустить ситуацию. Я решила не ждать ничего от врачей, а вместо этого сконцентрироваться на том, каким я желала видеть будущий опыт. В первые месяцы после рождения Джоша я осознала, что мы никогда не знаем, какими вырастут наши дети. В конце концов, кого из людей можно назвать обычным? Просто вышло так, что об ограничениях Джоша я узнала в день его рождения, а на то, чтобы узнать о его талантах, у меня есть вся жизнь. Большинство людей воспринимают жизнь иначе. Я осознала, что в каждом из нас идут определенные процессы, в этом и заключается смысл. Вместо того чтобы ждать ответов, я решила отпустить все свои страхи и принять Джоша таким, какой он есть. Этот процесс не случился мгновенно, он потребовал времени, размышлений и стремления увидеть красоту в самых трудных испытаниях. Слова врачей, которые мы услышали в тот день, могли наполнить нас страхом, способным раздавить нас и разрушить наш брак. Тем не менее здесь речь шла не о реальном страхе, хотя он и казался таковым. Это было обычное беспокойство. Беспокойство – побочный продукт страха, совершенно бесполезный. Он дает иллюзию действия, но ведет нас в никуда. Человеку кажется, что он что-то делает, переживая о той или иной ситуации, но это не так. Он не избавляется от страха и не улучшает ничего. Как сказала Корри тен Бом: «Беспокойство не освобождает от завтрашних проблем, но крадет сегодняшние силы». Я повторяла эту цитату каждый день на протяжении трех первых месяцев жизни Джоша. Глава 9. Мириам – сдаваться правильно. Диагноз Джоша дал мне возможность сделать выбор. Выбор избавиться от страха и полностью принять данную реальность. Я отпустила это беспокойство и активно сдалась. Но, несмотря на то что я сделала выбор и пришла к новому сознанию, моему телу и разуму нужно было время, чтобы подстроиться под этот выбор. После рождения Джоша я была травмирована, и, даже осознавая все по-новому, я была изуродована страхом. Да, я решила принять все как данность, но во мне остались отголоски моего недавнего опыта. Мои надпочечники устали реагировать на стресс, через который я проходила, у меня не осталось никаких эффективных механизмов для того, чтобы с ним справляться. Я просто не узнавала себя. В этот период времени в разговорах я обозначала какие-то события как «до Джоша» и «после Джоша». Мой мир был перевернут с ног на голову. До рождения Джоша я чувствовала себя защищенной и смелой. Я любила принимать вызовы, совершать эпатажные и нестандартные поступки. Мои кузины и младшая сестра всегда обращались ко мне, если надо было выдернуть молочный зуб. Посреди любого хаоса я всегда оставалась спокойной, невозмутимой и собранной. Ничто не могло выбить меня из колеи. Я не боялась крови и чувствовала интерес ко всему дикому и пугающему. А потом родился Джош. И неожиданно я упала в обморок от вида крови. Было невероятно непривычно после двадцати семи лет жизни внезапно обнаружить себя в совершенно новой реальности. В моей памяти всплывает одна ночь. Я услышала глухой стук, за которым последовал вскрик и топот шагов, направляющихся в мою спальню. В темноте я поймала своего сына Дэвида на бегу. Он сказал, что упал и ударился головой. Я обняла его и прижала к груди, а потом уложила в свою кровать. Я пошла в ванную, включила свет и с ужасом обнаружила огромное пятно крови на своей белой сорочке. Мое сердце неистово забилось, дыхание стало прерывистым, и, находясь в полусне, я подняла сорочку и стала рассматривать свое тело, пытаясь понять, откуда идет кровь. Ничего не найдя, я догадалась, что это была кровь Дэвида. Я включила свет в спальне и увидела окровавленную постель и рану на лбу сына, из которой сочилась кровь. Позднее я узнала, что Дэвиду приснился кошмар. Он направился в нашу комнату за утешением и в темноте зацепился ногой за одеяло, упал и рассек лоб об угол полуоткрытой двери. Оценив серьезность травмы, я разбудила Майкла, чтобы тот спустился с Дэвидом вниз, собрал его и отвез в больницу, где мальчику должны были наложить швы. Потом у меня все поплыло, в глазах потемнело, и я потеряла сознание. Повезло, что мне не понадобилось накладывать швы. Этот обморок помог осознать, как далеко завел меня страх. Страх стал моей главной чертой, что никогда не было мне свойственно! Я спросила себя: «Постой, вот в кого ты теперь превратилась? А что же будет с возрастом?!». Нечего и говорить, что, когда появился мой третий ребенок, страх и неуверенность пришли вместе с ним. Я забеременела дочерью через три месяца после рождения Джоша. Я сознательно решилась на следующего ребенка так быстро, поскольку знала, что, если не сделаю этого сейчас, меня поглотит беспокойство, связанное с беременностью и родами Джоша. И тогда скорее всего у меня больше не будет детей. Это был самый храбрый поступок в моей жизни. Дело было не только в этом болезненном опыте, но и в высоком риске того, что после рождения одного ребенка с синдромом Дауна у следующего ребенка может быть тот же синдром. Я знала, что не должна позволить этому страху все испортить и что моя уверенность зависит лишь от меня. Поскольку последние события принесли слишком много волнений, я решила начать эту беременность с поисков нового врача. Мой старый доктор не был ни в чем виноват, но я чувствовала, что к некоторым вещам можно было бы отнестись иначе. К примеру, вскоре после того, как мне сообщили диагноз Джоша, я услышала, как кто-то идет по больничному коридору, насвистывая веселую мелодию «Зиппити-ду-да». Мелодия оборвалась, и в палату вошел мой акушер-гинеколог. Мы еще поговорили про Джоша, и он вышел. Не успев закрыть за собой дверь, он подхватил мелодию и продолжил насвистывать. Я увидела в этом явный недостаток сочувствия. И потом, когда его имя высвечивалось на экране телефона, мое сердце падало, и я мысленно готовилась услышать плохие новости. Не самая здоровая реакция на звонок лечащего врача. Друзья порекомендовали мне нескольких врачей… и один был хуже другого. Первый доктор, с которым я встретилась, был настолько стар, что я испугалась, что он уйдет на пенсию (или умрет) раньше, чем я рожу. От второго нестерпимо пахло луком, и я не могла даже находиться в его кабинете. Третья – повеселившая меня больше всех, хотя и за мой же счет, – имела странное пристрастие к стеклянным, пластиковым и керамическим фигуркам лягушек. Войдя в ее кабинет, я увидела сотни больших и маленьких лягушек, покрывающих все поверхности – сувенирные амфибии были на полу, стенах и потолке. Помню, что на враче даже висел кулон в виде лягушки. Поначалу это показалось мне забавным, даже милым. К сожалению, это впечатление было обманчиво. Мы сели, и я начала свою историю с рассказа о наших детях. Я поведала ей о недавнем рождении Джоша и сообщила, что уже четыре недели беременна третьим ребенком. Она посмотрела мне в глаза неподвижным взглядом и не моргнув заявила с сильным акцентом: «Ты, с твоей Д****ОВОЙ УДАЧЕЙ, зачем ты заводить другие дети! Нет, тебе не надо другие дети». Мой муж чуть не свалился со стула в приступе смеха и тут же выбежал за дверь. Он услышал достаточно для себя, в то время как я, оглушенная, сидела с отвисшей челюстью, будто приклеившись к сиденью. Она явно меня не поняла. Медленно и тщательно выговаривая каждое слово, я произнесла: «Нет, вы, наверное, меня не поняли, я УЖЕ четыре недели как беременна». Указывая на свой живот, я повторила: «Я беременна прямо сейчас». «Нет, нет. Не надо больше дети», – еще более настойчиво сказала она, и лягушка на ее кулоне вылупилась на меня будто в подтверждение этих слов. Я тут же решила, что мой доктор был не так уж и плох. Этот поиск с такой комичной, хотя и весьма бесцеремонной концовкой вернул меня обратно к моему врачу. Я решила, что все же он отличный специалист, и к тому же у нас уже есть опыт совместной работы. Однако мне необходимо было поговорить с ним начистоту. Я хотела дать ему шанс самому решить, сможет ли он быть тем врачом, который мне нужен. Я сказала, что ни в чем его не виню и не считаю ответственным за произошедшее, но мне не понравилось, как он преподнес нам шокирующие прогнозы относительно Джоша, я не чувствовала эмпатии в его словах и поступках. Я призналась ему, что до сих пор не отошла от этого травмирующего опыта, особенно учитывая, что с рождения Джоша прошло всего три месяца, а теперь мне предстоит готовиться к еще девяти месяцам неопределенности (по крайней мере, так мне казалось на тот момент). Так что, если он хочет по-прежнему быть моим доктором, от него потребуется участие. В конце концов, это должно было стать нашим обоюдным решением. И он должен четко понимать, что мне необходимо. Я предупредила, что, возможно, буду часто звонить с нелепыми вопросами и неоправданными беспокойствами, могу стать еще более нервной и возбудимой, чем раньше. Если он не сможет быть тем добрым доктором, который мне нужен, мне лучше знать об этом сразу. Он принял мои слова и был рад, что я поделилась с ним своими чувствами и страхами. Он поблагодарил меня за честность, и, хотя он не высказал это напрямую, думаю, ему понравилось, что я попросила его разделить со мной эту ответственность. Я, в свою очередь, почувствовала облегчение. С того момента я могла сосредоточиться на ребенке, который рос внутри меня. Я начала разговаривать с ней. Каждый день, пока она еще была у меня в животе, я рассказывала ей, как все будет происходить. «Ты сильная и здоровая, – говорила я ей. – Ты придешь в этот мир легко и изящно». Что ж, очевидно, у Мириам были собственные соображения, и потому она не вполне последовала моим инструкциям насчет «легкости и изящества». Мириам имеет определенные предпочтения и ви́дение того, как и что должно происходить. Когда я перенашивала ее уже две недели, постоянно посещая врача, на одной из наших встреч он сказал: «Если ты не родишь в ближайшие два дня, придется сделать стимуляцию». Мириам, вероятно, услышала эти слова, и стоило мне выйти из кабинета врача, как начались легкие схватки. Тут же в меня вселился страх. На следующее утро, когда схватки стали достаточно интенсивными, мы с Майклом приехали в больницу, но моего доктора там еще не было. Страх начал перехватывать управление и заглушать голос разума, и я еще на парковке стала умолять Майкла уехать ненадолго домой. Ведь врача еще нет на месте, мы можем вернуться позднее. Я не способна была мыслить трезво, и даже зная, что от родов нельзя сбежать, пыталась как-то их отсрочить. Муж убедил меня выйти из машины, уговорил посидеть в комнате ожидания, но через какое-то время я решила уйти. Я уже прошла половину коридора, когда услышала за плечом голос своего врача: «Ну и куда ты собралась?» И в тот момент я поняла, что отступать некуда. Роды продолжались восемнадцать часов. Мои наставники и, по Божьей милости, родители моего мужа Рав Берг и Карен были рядом и делились своей любовью, поддержкой и молитвами. Они хотели остаться со мной – особенно после всего, что я испытала с Джошем. Но тот день выпал на канун праздника Шавуот, и тысячи студентов из Каббала Центров по всему свету уже съезжались в отель, который находился в двух часах езды от больницы, и это если без пробок. В довершение ко всему мероприятие должно было начаться через четыре часа. Время шло, и ожидание тяготило все больше с каждой секундой. У Мириам, верной своей природе, были иные соображения, и процесс застопорился. Мои планы на естественные роды вновь разлетелись в пух и прах, поскольку бригада медиков ввела мне дозу питоцина (средства для стимуляции родовой деятельности). Я думала, что после первых двух родов хорошо знаю, что такое боль, но после этого лекарства я почувствовала, будто по мне на бешеной скорости проехал поезд. Боль была нестерпимая. Почти тут же мне дали еще какой-то препарат, который меня успокоил и затуманил сознание. Я посмотрела на Майкла. Он тревожно вглядывался в мониторы. Помню, я увидела, как анестезиолог скинул с полки вещи, будто искал что-то. Мне в моем состоянии это показалось забавным, как в кино. Позже мне сказали, что сердечный ритм и у меня, и у дочери критично упал. В тот момент, будучи в медикаментозном тумане, я очутилась в месте, которое выглядело тупиком, но там я нашла добрую ясность. Я знала, что необходимая мне помощь придет от чего-то большего, чем врач, анестезиолог или медицина. Помню, как, лежа на больничной кровати и глядя на потолок, я прошептала Творцу: «Я Твоя и всецело сдаюсь на Твою милость. Я доверяю Тебе. Будь что будет». В тот день я не хотела покидать этот мир, но была готова ко всему, что нам было суждено. Я ощущала полную уверенность и доверие. Вот что значит сдаться, не сдаваясь. Это не о том, чтобы опустить руки или отказаться от цели. Это действие, при котором вы не знаете, чем все кончится, но отдаете себя в руки Творца, говоря: «Я Твоя». Тогда я впервые испытала такую активную форму отступления. Никогда за всю свою жизнь я не ощущала столь блаженной свободы. Я не была больше привязана ни к чему. Я ничему не повиновалась и ничего не боялась. Я просто была. Это наивысшее, самое чистое состояние, к которому мы можем стремиться и которого можем достичь в любой момент своей жизни. Через две минуты после того, как я сдалась, на свет появилась Мириам. Оглядываясь назад, я вижу, что каждая беременность давала мне новые возможности для того, чтобы уничтожить страх и сделать свою уверенность еще глубже. Мне нужен был мой опыт с Джошем, тот страх и тревога, чтобы по-настоящему отпустить ситуацию. Отчаяние и усталость заставили меня отпустить ситуацию и впервые отдаться на милость Творца. Рождение Мириам стало для меня возможностью активно сдаться на практике. Работая над избавлением от страха, мы можем прийти к пониманию, что это требует времени. Это требует самоотверженности. Даже если мы решим уничтожить страх, он не исчезнет сам собой. Чтобы избавиться от него, необходимо усердно трудиться. Каждый день мы можем понемногу упражняться в том, чтобы отпускать страх, как только он возникает. Глава 10. Абигейл – стать каналом. Некоторые могут подумать, что я люблю страдания, раз решилась пойти на четвертый заход. Мне ли не знать, насколько тяжелы беременность и роды! Но я также знаю, что дети – самый важный проект в жизни. Благодаря им мы можем ощущать жизнь в каждый момент, быть частью процесса Творения в высшем смысле, от начала до конца. Родив троих детей до тридцати лет, я стала совершенно другим человеком к четвертому десятку. Тем более к его исходу. Я оказалась в абсолютно другом месте духовно, эмоционально, ментально и физически – я верю, что все эти факторы позволили мне наконец получить тот лишенный страха опыт родов, о котором я мечтала. В конце концов, с рождением Мириам я оказалась в шаге от желаемого. Возможно, все прошло не совсем так, как я надеялась. Вероятно, мне не хватило уверенности или четкого плана, или, может быть, тогда я еще не обрела свою связь с Творцом, но я была очень близка к желаемому. Говоря откровенно, думаю, дело в том, что я не была достаточно тверда в своем решении и не имела уверенности в том, что смогу пройти через естественные роды без медицинского вмешательства. И если я что-то знаю наверняка, так это то, что ничего в жизни не произойдет, пока ты не примешь решение. Рождение ребенка – прекрасная жизненная иллюстрация к этому принципу. На то, чтобы ребенок развился, тело и разум подготовились к родам, требуется девять месяцев. Каждый день вы выбираете сами, какой хотите видеть свою беременность. Затем подходит срок родов. Вы тужитесь, но ничего не происходит. Вы ждете, ждете еще. Все длится дольше, чем вы ожидали – может быть, возникло какое-то осложнение. И вы тужитесь снова и снова, но опять безрезультатно. Когда вы остановитесь? Никогда, потому что остановиться нельзя – ребенок должен родиться во что бы то ни стало. Отступить – не выход. Единственный выход, который у вас есть в этот момент, заключается в вашей свободной воле. Вы осуществляете ее, выбирая, как хотите прожить этот опыт. Мы не можем контролировать многие события, но мы всегда можем контролировать свои реакции – к примеру, предпочитая уверенность страху. Таков самый важный выбор. В свою четвертую беременность я осознанно работала над тем, чтобы отпустить страх, охватывавший меня во время первых трех. Отпуская страх, мы открываемся навстречу новому опыту и осознаниям, которые иначе не смогли бы обрести. Благодаря тому, что каждая последующая беременность была не похожа на предыдущую, и тому, что с каждой сменой курса я открывала для себя новые инструменты, я оказалась в итоге именно там, где всегда хотела быть. Избавившись от страха, я наконец смогла пройти через еще более прекрасный опыт, чем ожидала. Я решила объединиться с малышкой, растущей внутри меня. Этот выбор позволил мне понять, что и беременность, и роды – это не обо мне или моем опыте. Это не о моем теле, моем дискомфорте или моей боли. Напротив, это все о ее эволюции, ее опыте, о том, как она войдет в этот мир. Когда я осознала это, то решила сделать ее рождение позитивным и свободным от стресса. Я была каналом, через который она должна была прийти в этот мир, но это было ее путешествие. Я составила план, который помог полностью подготовить мой дух, разум и тело. Я заручилась поддержкой доулы (помощницы во время беременности и родов), четко определила для себя, какими хочу видеть свои роды, и всецело доверилась Творцу. У меня был план, но я была согласна принять любой поворот событий. Всю свою душу я вложила в то, чтобы эти девять месяцев беременности были посвящены моменту рождения моей дочери, а не чему-то другому. Когда пришло время ей появиться на свет, я продолжила концентрироваться на том, чтобы сделать этот опыт наиболее приятным для нее. Я осознанно и тщательно готовилась к дню ее рождения и смогла наконец испытать естественные гипнороды, о которых всегда мечтала. Не только потому, что я этого хотела, но потому, что этого хотела и в этом нуждалась Абигейл. Пока мы с мужем считали продолжительность схваток, интенсивность боли менялась. Первые десять секунд были терпимыми, затем шли 10–20 и 20–30 секунд, во время которых я была в состоянии «ОЙ-ОЙ-ОЙ!», а затем наступали 30–40 секунд, когда боль вновь становилась вполне выносимой. Когда я тренируюсь, то спокойно прохожу через боль, так как знаю, что она не будет длиться вечно. Роды стали для меня сродни тренировке, все упиралось в главенство сознания над материей. Я могу выдержать что угодно в течение 40 секунд, если знаю, что боль прекратится. Я могу заставить себя смириться с этим. В жизни мы боремся с дискомфортом, но, когда мы принимаем неприятные вещи, они проходят гораздо быстрее. Боль – та же энергия, которую можно перенаправить. Боль – это мощная сила, она ошеломляет, может быть изнурительной, но когда мы берем эту великую силу и используем ее для достижения желаемой цели, то она превращается в силу, помогающую мирно произвести на свет ребенка. Это очень серьезный урок. Вам может казаться, что можно избавить себя от какой-то доли страданий, избегая сложного пути. Я сама старалась так поступать долгие годы. Но теперь я говорю: не пытайтесь идти в обход или избегать трудностей, вместо этого идите прямо через них. Даже такая простая вещь, как спортивные тренировки, посредством которых я научилась управлять болью, подготовила меня физически к рождению моей дочери. Я не проронила ни слова за все восемь часов родов, шесть из которых находилась дома. Первые слова я произнесла, когда новорожденную дочь положили мне на живот: «Я так горжусь тобой. Ты такая молодец. Ты сильная, здоровая и красивая, и я люблю тебя». Я хотела, чтобы первые слова, которые она услышит в своей жизни, были о том, какая она замечательная, сильная, прекрасная и цельная. Абигейл – наше благословение. Она дарит мне радость каждый день. Я не вижу ничего более значимого, чем труд матери, рождающей на свет ребенка. Определенно это того стоило – найти поддержку и стратегии, которые позволили мне вытолкнуть страх родов из своей жизни, чтобы Абигейл могла войти в нее самым лучшим образом. Потраченная энергия никуда не пропадает, ведь жизнь, в конце концов, – это опыт. Все, что мы получили благодаря этому опыту, остается в нашем арсенале, и мы можем пользоваться им где угодно. Немного внимания – и вскоре вы заметите, что каждое событие вашей жизни подготавливает вас к следующему. С рождением Мириам я обрела истинное доверие к Творцу, но с рождением Абигейл к этому доверию добавилось единение с Ним. Я чувствовала себя Его работником, тем, кто делает Его работу. Как-то раз я кормила Мириам грудью, ей тогда было несколько месяцев, и внезапно почувствовала покалывание в языке. Затем это ощущение постепенно перешло в пальцы и ноги. Покалывание распространилось по всему телу, и это было такое непривычное и четкое ощущение, что я запаниковала, и запаниковала по-настоящему. Я чувствовала, будто тону и полностью теряю рассудок, тревога парализовала меня, и мне казалось, что я не могу дышать. Вновь ко мне вернулся мой давний страх потери контроля. Мы с Майклом позвонили Раву и Карен, и по моему голосу они поняли, что я была сильно напугана. Карен пыталась взывать к логике и рассуждать о возможных причинах моего состояния, в то время как Рав успокаивал меня и убеждал, что все в порядке. Но я не реагировала, и тогда он начал кричать в трубку: «Моника, ты слышишь меня? Страх ничего не решает!» Я до сих пор слышу его голос в своей голове. Вновь и вновь он повторял эти слова. Рав обладал незыблемой твердостью духа и в своем упорстве не имел равных. Он достучался до меня. Паника начала отступать. И до сих пор, когда происходит нечто неожиданное и я начинаю скатываться в паническое состояние, я слышу голос Рава, твердящий: «Страх ничего не решает!». Позднее я выяснила, что чувство покалывания было вызвано одной позой из аштанга-йоги, которую мне не следовало принимать, я просто слегка травмировала себя. Ничего серьезного, ничего страшного. Вскоре я восстановилась, и покалывания ушли. Но мне стало ясно, что страх совершенно никак не способствовал выяснению причин моей проблемы. Страх не служит нам, не помогает, не меняет наше положение. Он не только подпитывается от хаотичной ситуации, но и еще больше ухудшает ее. Он не меняет ни текущую, ни будущую, ни желаемую реальность. Все, что он делает, – парализует нас. Если вы встретитесь со своим страхом лицом к лицу, он может уменьшиться и потерять силу. И тогда свободное место займет смелость, соединяющая вас с вашей силой (вы-то знаете, из чего сделаны), и радость! Приведу пример: недавно мы с детьми пошли кататься на коньках. Я была готова веселиться этим вечером. Мы вышли на уличный каток, погода стояла неожиданно теплая для декабря – нам даже не пришлось надевать куртки. Я давно не каталась на коньках и как-то непривычно осторожно выходила на лед. Слова «Моника» и «осторожность» плохо сочетаются друг с другом. Скорее, меня можно назвать в меру безрассудной. Я, конечно же, не собираюсь советовать кому бы то ни было с разбегу бросаться на лед, особенно если вы не стояли на нем пару лет. Но я заметила тревогу внутри себя и подумала, что, взрослея, мы не столько теряем свои страхи, сколько обрастаем все новыми, пока не осознаем их и не приложим усилия, чтобы их побороть. Я решила, что однажды научу свою трехлетнюю малышку кататься на коньках! Я не хочу быть матерью, которая стоит у бортика и подбадривает своего ребенка издалека. Я должна держать ее за руку, и даже больше того – поддерживать ее и проживать этот опыт вместе с ней. Держа в голове этот образ, я заставила себя расслабиться и постепенно набирала скорость, пока не вернулась уверенность. Если бы я позволила этому крошечному страху и дискомфорту принимать решения за меня, то пропустила бы прекрасный опыт, который прожила в тот вечер со своими детьми.