ФОМКА ПОПАЛСЯ.

Несколько дней мальчики безвыходно просидели в своей комнате на колокольне. Многое передумали, о многом переговорили они в эти дни. Именно тогда, в минуту самой сердечной откровенности, решился Фома сказать Петьке о самом важном.

На вопрос Петьки, — откуда же появилось на нем такое чистое и хорошее белье, — Фома сперва небрежно, по-обычному, бросил: «Один хороший человек дал», — но, увидев недоверчивый внимательный взгляд товарища, наконец решился:

— Петь! Я тебе что-то скажу. Болтать не будешь?

— А когда я болтал? — возмутился Петька.

— Знаю. А всё-таки… Поклянись, что не скажешь.

— Ну, честное пионерское!

— Нет. Еще крепче поклянись.

И Петька послушно повторил тут же придуманную Фомкой клятву: «Не скажу никогда и никому, хоть бы пытали. А если нарушу слово, пусть никогда не стоять мне под пионерским знаменем, не увидеть Красной Армии и пусть в меня плюют все советские люди".

Только после этого Фома рассказал другу, что недалеко от города, в той стороне, куда они никогда не ходили во время совместных прогулок, потому что, как уверял раньше друга Фома, там «нет ничего интересного», стоит на берегу реки маленький домик. Живет в нем один хороший, ну просто замечательный человек. Рассказывать о нем никому не надо и лазать туда попусту нечего. Но если случится что-нибудь особенное, совсем особенное, ну, если приключится что-нибудь с ним — Фомой или если Петька узнает что-нибудь очень важное, тогда даже нужно пойти в домик и сказать живущему там человеку, Сергею Андреевичу, а можно и его жене, что он — тот самый Петька, который живет с Фомой.

— Всё как есть можно ему сказать. Ну, как вот мне… пли как отцу говорил, — закончил Фомка. — Он такой, всё понимает.

Прищурив умные темные глаза, Петька внимательно смотрел на друга.

— Это ты к нему уходишь, когда тебя долго не бывает? — спросил он.

— Ага! — покосился на товарища Фома.

Но Петька ни о чем больше не спросил. Не проявлял он любопытства и позже, когда миновали дни их невольного заточения и Фома, снова начавший шнырять по городу, вдруг надолго отлучался под предлогом того, что ему «надо сбегать в одно место». Только к его приходу Петька обязательно бывал дома, старался приготовить что-нибудь повкуснее из нехитрых запасов и так ухаживал за Фомой, будто тот вернулся из дальнего похода.

Впрочем, эти отлучки были не так часты. Сергей Андреевич всегда советовал быть осторожным, осмотрительным, не вертеться без нужды на глазах у фашистов. Фомка с другом держались подальше от центра города, где было больше всего немцев, и уходили на окраины. Подрабатывали, помогая тамошним жителям в прополке и поливке огородиков, не забывали бабку Агафью, старательно ухаживая за ее грядками.

Несколько раз они видели Зозулю, к их великой радости благополучно убежавшего во время облавы на дороге и лишь в лесу отставшего от Петьки. Но встречи с ним были редки. Мать Зозули, напуганная ходившими по городу разговорами о мальчиках, убитых в гестапо, вспомнила, наконец, о сыне. Она чаще оставалась в квартире, запрещала Зозуле далеко отходить от дома и уже почти не возражала, когда мальчик снова и снова поднимал разговор о своем отъезде к дяде-рыбаку на остров Белов.

Значительно реже, чем прежде, Чернов давал мальчику поручения. И все же иногда приходилось прибегать к услугам Фомы.

Работа подпольщиков в городе усложнялась. Подозрительность немцев росла. На станции они установили строгий контроль. По всем путям около эшелонов ходили часовые. Фашисты хорошо знали, что в партизанских штабах быстро становится известным всё, что делается на вокзале, время отправки и направление воинских эшелонов. Составы взрывались в пути, не дойдя до места назначения. Но, несмотря на все старания, гитлеровцам никак не удавалось обнаружить и схватить ни одного из партизанских разведчиков.

В последнее время охрана вокзала особенно усилилась. Безуспешно попытавшись добыть нужные сведения другими путями, Чернов снова вынужден был послать Фому.

Получив задание узнать, с чем прибыли эшелоны на станцию, Фомка, не заходя домой, помчался на вокзал. Пробраться к воинскому эшелону ему удалось без особого труда. Солдаты, заполнявшие вагоны, выглядели необычно и говорили на каком-то совсем незнакомо звучавшем языке.

«Кто их знает, — черные, как черти, — испанцы или итальянцы, только не немцы, вроде цыган.».

Это хорошо бы выяснить. Подобравшись к вагону. Фомка приглядел солдата, с виду будто добродушнее других, и обратился к нему.

— Герр зольдат, битте, гебен мир эйн цигареттен, — закончил он, собрав весь свой скудный запас немецких слов.

Но солдат, засмеявшись, что-то пробормотал по-своему и бросил ему кусок хлеба.

— Не понял, дурак, — подумал Фомка, с умильными ужимками бросаясь за хлебом.

Мальчик побрел дальше, подбираясь к стоявшему на дальнем пути большому товарному составу, где были платформы, накрытые брезентом, большие цистерны и вагоны, в открытые двери которых виднелись бочки. Часовой ходил у дальнего конца состава и не заметил мальчика. Но увидел Фому другой.

Со времени взрыва на Карамышевском шоссе фельдфебель Карл Бурхардт болезненно переживал свою неудачу. Ярый службист, готовый на всё, только бы выслужиться перед начальством, он никак не мог позабыть оскорбительного «идиот», брошенного ему штурмбанфюрером во всеуслышание при всех нижних чинах. Сочувственные улыбочки равных по чину товарищей, притворно успокаивающих тем, что «повезет в следующий раз», доводили его до бешенства.

Официальные розыски ничего не дали. От труса-сапожника не удалось добиться ничего толкового. Он бесславно погиб в застенке гестапо, став жертвой собственной подлости и трусости. А мальчишки как сквозь землю провалились. Неизвестно даже, сколько их было на месте взрыва.

Но даже когда следователь махнул рукой на это дело, как на безнадежное, Бурхардт не унимался. На свой риск и страх он продолжал поиски, бродил по базару, по речным берегам, у кино, везде, где только можно было встретить ребят, но каждый раз возвращался с пустыми руками, не найдя того, кого он искал. Злой, как черт, он в такие минуты искал случая придраться к любому из солдат, наказать, собственноручно избить.

— Совсем взбесился старый Бурх, — роптали солдаты комендантской команды и старались не попадаться ему на глаза.

Главное, — ничего, ни единой приметы, за которую можно было бы зацепиться.

Но вот сейчас, на вокзале, увидев маленького рыжего попрошайку, подбиравшего объедки у вагонов, Бурхардта вдруг осенило.

Рыжий! Ведь один из тех мерзавцев был рыжим. Его огненная голова отчетливо промелькнула на фоне дороги, прежде чем скрыться в чаше сомкнувшихся за ним кустов.

На этот раз Бурхардт решил действовать осторожно, наверняка.

Сосредоточив всё внимание на заинтересовавшем его составе и стараясь подойти к нему поближе, Фома забыл обычную осторожность. Он не заметил, что за ним внимательно следит, постепенно приближаясь, какой-то железнодорожник. Да и могло ли прийти в голову Фомке, что на этот раз он стал объектом внимания переодетого в форму железнодорожника жандарма, который следил за «подозрительными». Не видел мальчик и того, что за будкой стрелочника укрылись еще три жандарма, настороженно дожидавшиеся сигнала. Посматривая только на часового, Фома приблизился к эшелону. Заглянув под парусиновую покрышку одной из платформ, он увидел танк; а пройдя мимо вагонов с бочками, почувствовал запах бензина. В неплотно закрытой двери еще одного вагона виднелись авиабомбы.

«Еще один состав посмотрю, тот меньше этого, там и солдаты есть… — решил Фома. — Только надо поторопиться.».

Мальчик нырнул под вагон и перелез на другую сторону пути. Бурхардт махнул рукой. Окружая Фомку с четырех сторон, жандармы начали приближаться к нему. Мальчик заметил их слишком поздно.

«Не уйти! А может, всё-таки…».

Он быстро на четвереньках побежал под вагонами. Жандармы с руганью бежали вдоль состава. Но вот состав кончился, а у последнего вагона его ожидал Бурхардт. Куда дальше? Некуда! За спиной сопит проползающий под буфера жандарм. Фома сжался под вагоном, как затравленный зверек. Со всех сторон лезли, протягивались к нему волосатые руки, потные, красные и злые морды гитлеровцев… Сопротивляться было бесполезно. Четверо здоровенных верзил выволокли мальчика из-под вагона. Фома не шел, его тащили, ноги едва касались земли. Впереди шагал торжествующий Бурхардт.

Фомку бросили в машину, рядом сели Бурхардт и два жандарма. Дверца захлопнулась, машина сорвалась с места. Потом Фому долго вели по темным коридорам.

«Тюрьма, наверно, — мелькнуло в голове у мальчика. — Или уже гестапо?».

Мрачный надзиратель, открыв камеру, тяжело ударил Фому в спину и захлопнул за ним дверь.

Поздно ночью, когда Фома уже задремал, его разбудили и снова повели.

На дворе стояла всё та же маленькая черная закрытая машина, в которой его привезли сюда. Свежий, прохладный воздух охватил мальчика, и он вздрогнул от холода. Откуда-то издалека доносился орудийный гул. Вспышки залпов зарницами освещали небо. Лунный свет ярко озарял тюремный двор. Там стояла виселица, на которой болтались пустые веревки с большими петлями. Фому грубо втолкнули в машину, и она двинулась, Заворачивая то вправо, то влево, подпрыгивая на неровной мостовой, автомобиль мчался вперед. Потом остановился. Фома увидел перед собою здание гестапо.

В кабинете, куда ввели Фому, за столом сидел весь в черном эсэсовский офицер. Длинное, вытянутое лицо его с глубоко запавшими глазами холодна смотрело на мальчика.

«Как смерть, — подумал Фома. — Похоже, как рисуют череп и кости.».

В стороне, за отдельным столиком сидел еще один гестаповец.

Черный заговорил по-русски.

— Ты зачем шатался на станции?

«Что ответить? — мучительно соображал Фома. — Надо врать. Может, обдурю.».

И он, прямо глядя в глаза фашисту, сказал:

— Хлеба просил, кушать хочу.

— Так… — протянул гитлеровец. — Значит, хлеба просил. А зачем по вагонам ходил, танки считал, бомбы смотрел?

— Какие? — делая изумленное лицо, спросил Фома.

Черный эсэсовец поднялся и подошел к Фоме. Длинные сухие пальцы крепко впились в рыжие встрепанные волосы мальчика, отогнули его голову назад.

— Так, значит, ничего не знаешь? — медленно произнес гитлеровец. — Даже не знаешь того, кто тебя всё время посылает? А может, узнаешь всё-таки?

И он поднес к лицу Фомы фотографию.

Что-то знакомое было в этой карточке. Темные пристальные глаза, нос с горбинкой… На левой щеке мужчины был шрам. «Да ведь это Сергей Андреевич, только без бороды и усов. Так вот кого они ищут!.. Не скажу! Никогда, ни под какими пытками не скажу!..».

— Ну, узнал? — снова спросил эсэсовец.

— Нет. Никогда такого не видал, — решительно ответил Фома.

— Значит, не знаешь? Ну, ничего, сейчас заговоришь!

Эсэсовец нажал кнопку звонка. Вошли трое. Фомку схватили, стащили штаны и бросили на скамью. Один сел на ноги, другой на голову, третий стал чем-то бить по спине. От первого удара Фома приглушенно застонал, но после, до крови прикусив губы, не издал ни одного звука. Наконец его отпустили. Мальчик, шатаясь, поднялся со скамьи. Кровь теплыми струями стекала на босые ноги и лилась на пол.

— Ну что? Теперь скажешь? — спросил черный эсэсовец.

Но Фома не слышал его голоса и не видал перед собой эсэсовца. Он мысленно видел Сергея Андреевича, доброго, хорошего, который помогал партизанам громить фашистов и так доверял Фоме, поручая ему ответственные задания. Нет, он — Фома — свято выполнит всё, что говорил ему Сергей Андреевич, предупреждая, как себя держать, если случится самое страшное, — придётся попасть в руки врага. Он будет молчать, молчать до смерти, как настоящий советский пионер. Предателем он не будет, нет, ни за что!

— Ну, так как же? — прервал его размышления скрипучий голос гитлеровца. — Будешь говорить?

Фома взглянул ему в лицо смелым, ненавидящим взглядом и, мотнув головою, твердо сказал:

— Не буду!

И снова его били… По рукам, по голове… Несколько раз он поднимался и снова падал окровавленный. Снова и снова его допрашивали, снова били, но мальчик упорно молчал. После всех мучений его бросили в камеру смертников.

* * *

Рано утром в ясный солнечный день по Ленинской улице шла Мария Федоровна Чернова. В руке у нее была корзинка. Поглядеть со стороны — скромно одетая женщина неторопливо идет с базара. Увидав группу ребят, игравших у разрушенного дома, она замедлила шаги, вгляделась… Нет, Фомы среди них не было. Что-то случилось. Она с грустью смотрела на худенькие лица ребятишек.

И только она собралась двинуться дальше, как из маленькой калитки у здания гестапо гитлеровцы вывели четырех человек. Руки у них были туго скручены, не то проволокой, не то тонкой веревкой — не разглядеть. Среди пленников был подросток. Лицо его было трудно узнать — всё в синяках и ссадинах. Одежда разорвана, босые ноги потемнели от запекшейся крови. Но у кого же еще могли быть такие рыжие взлохмаченные волосы, ярко блеснувшие под озарившим их солнцем?..

Он шел посредине, гордо подняв свою изуродованную голову и задорно вздернув кверху нос.

— Фома!.. — тихо прошептала Чернова. — Родной мой, что же эти звери сделали с тобой!

В это время группа арестованных поравнялась с нею. В глазах у Фомы блеснула радость. Вблизи Чернова увидела, что один его глаз почти закрыт жутким кровоподтеком.

Арестованных подвели к стоявшему у тротуара грузовику. Эсэсовец подставил маленькую лесенку и жестом приказал арестованным влезть в машину. Поднявшись на грузовик, Фома оглянулся по сторонам. «Посмотреть хоть на родной Псков в последний раз.».

Игравшие у разрушенного дома ребята прекратили свою возню и, сбившись в кучку, со страхом наблюдали издали за происходившим. Как и все мальчишки в городе, они отлично знали Фомку. Куда же его везут?

Фомка вгляделся. Эх, был бы тут Петька! Но нет ни Петьки, ни Зозули. Поглядеть бы на них перед смертью! Ничего, узнают, вспомнят добрым словом. И Сергей Андреевич теперь будет знать.

Фома пристально поглядел на ребят, на тетю Маню, прижавшуюся к воротам какого-то чужого дома, и даже перед лицом смерти, не теряя бодрости, звонко крикнул:

— Товарищи, бей фашистов!.. Да здравствует советская…

Он не докончил. Удар приклада обрушился ему на голову, и мальчик упал в кузов грузовика. Машина рванулась вперед.

Молча глотая слезы, Чернова провожала взглядом страшный грузовик. Только когда он скрылся вдали, она, сгорбившись, словно даже постарев за эти несколько минут, тяжелым шагом двинулась к дому. Погруженная в свои невеселые мысли, Чернова чуть не столкнулась с бежавшим ей навстречу худощавым темноглазым подростком.

Не обратив внимания на встречную женщину, мальчик подбежал к столпившимся ребятам.

— Что за машина была? Кого повезли? — набросился он на стоявших, даже не поздоровавшись с ними.

— Ой, Петька, — окружили его ребята. — Фомку повезли. И еще троих каких-то незнакомых. Фрицы с автоматами. Один Фомку как ударит…

— А вы стояли и смотрели, тюхи! — в отчаянье закричал Петька. — Камнями бы фрицев. Освободить бы, отбить!..

Ребята мрачно молчали.

— У них автоматы, а ты — камнями… — робко сказал один из мальчиков. — Ну… успокойся. Ведь ничего не поделаешь.

— Уйди, — поглядел на него Петька, и взгляд его темных глаз был гак не по-детски страшен, что ребята отступили.

Опустившись на камни развалин, Петька сжал голову руками и погрузился в мрачное раздумье. «Опоздал… Опоздал!.. Даже в последний раз увидать не пришлось. Минутой раньше — и, может быть, удалось бы освободить, а нет, так хоть умереть вместе. Опоздал!..».

* * *

Страшная, хорошо знакомая псковичам, машина быстро промчалась по Ленинской, свернула на улицу Единства и через мост направилась за город.

Недобрыми взглядами провожали ее прохожие. Высокий седой, как лунь, старик, около которого собралось несколько человек, глядя вслед машине, вдруг сказал:

— Снова повезли людей на гибель, вороны. Ничего, дождутся, что самих в поле вывезут.

Очнувшись от полученного удара, Фома приподнял голову над краем грузовика. Как быстро мелькают мимо знакомые милые улицы, где много раз исхожен и излазан каждый закоулок! Затих вдали шум базара, где столько неприятностей доставлял перекупщикам и спекулянтам рыжий Фомка; скрылась вдали, блеснув на солнце куполом, колокольня. А вот уж и переливаются воды реки Великой. Значит, где-то здесь…

Выехав на берег, грузовик остановился около старых блиндажей и окопов. Неподалеку чернела свежевырытая неглубокая яма. Конвойные грубо сталкивали арестованных с грузовика на землю, те падали один на другого,

Эсэсовцы пинками подняли пленников, прикладами и штыками погнали их вперед.

Арестованные выстроились вдоль ямы. Один из них нетерпеливо, резко крикнул:

— Скорей стреляйте, сволочи!..

Но гитлеровцы не спешили. Желая продлить мучения своих жертв, они неторопливо закуривали сигареты, о чем-то пересмеивались между собой.

Фомка с ненавистью смотрел на фашистов. Он умрет, как настоящий пионер! Его никогда не забудут товарищи.

Высоко над головой раздались разрывы шрапнели и рокот самолета. Фома поднял голову. В чистом небе летели три советских самолета, их яростно обстреливали гитлеровские зенитки. Блеснуло на солнце серебряное крыло, и Фомка увидел родную красную звезду.

Улыбка озарила изуродованное лицо мальчика. Он медленно поворачивал голову вслед пролетавшим самолетам, следя за ними неотрывным взглядом.

— Наши… — вполголоса проговорил он.

Вот самолеты развернулись и начали бомбить колонну автомашин, идущую по полю. Одна из бомб упала совсем недалеко от места казни. Эсэсовцы заторопились.

Раздался треск автоматов. В глазах у Фомы потемнело. Рот наполнила какая-то тепловато-соленая волна. Захлебываясь собственной кровью, мальчик повалился назад, в яму.