НЕОЖИДАННЫЙ ДРУГ.

— Эй ты, куда идешь? — крикнул Петьке полицейский, когда мальчик вошел в город.

Петька от неожиданности остановился. Полицай в черной форме стоял прислонившись к пивному ларьку.

— Куда идешь? — снова рявкнул он.

Петька, быстро сообразив, что полицай пьян, спокойно ответил:

— К бабушке иду. Она здесь, в Пскове живет.

— Ну катись к своей чертовой бабушке! Много вас тут шляется.

Полицай грузно опустился на скамью возле ларька; голова его свесилась на грудь. Петька, прибавив шагу, скрылся за углом. На Советской улице он увидел лавчонку. У стеклянной двери стоял, видимо, хозяин. Его толстое лицо «украшали» усики, хитрые глазки посматривали на редких прохожих, шагавших торопливо, будто все они спешили куда-то. Лавочник был щеголевато одет и резко отличался от других псковичан в серых, давно истрепавшихся одежонках.

«Хозяин!»— подумал Петька.

Вот разрушенный дом. На его уцелевшем фасаде еще сохранилась вывеска: «Гастрономический магазин».

Петька свернул на Некрасовскую. Проходя мимо Поганкиных палат, мальчик замедлил шаг. Что-то там теперь? Раньше музей был. С отцом сюда ходил, когда в отпуск приезжали. Отец… Вспомнились его сильные добрые руки, ласковый голос. Сердце мальчика защемило. Нет больше отца, никого нет. Всех расстреляли гитлеровцы!

Из ворот Поганкиных палат шумно вышли три эсэсовца-кавалериста, о чем-то переговариваясь, прошли мимо Петьки, повернули на Советскую. Руки мальчика сжались в кулаки. Полным ненависти взглядом он проводил оккупантов.

Выйдя на Гоголевскую, Петька повернул к реке. Уже близко! Он даже забыл про усталость и зашагал быстрее.

«Вот сейчас увижу тетю Полю», — радостно думал он,

Почти бегом мальчик вышел на берег реки. Но что же это? Видно, не туда попал? Никаких домов. Кругом — груда развалин, битый кирпич, обгорелые бревна…

Однако вот же дуб, огромный вековой дуб, под которым раньше любили играть ребятишки. Только сейчас он лежит на земле, вывороченный с корнем, с изломанными и обгорелыми ветвями. А ведь домик тети Поли был совсем рядом!.. Теперь на месте дома — огромная воронка от бомбы.

Петька присел на обгоревший ствол могучего искалеченного дерева и затих. Позабытая было усталость с новой силой охватила его. Натруженные за дни скитаний ноги тупо ныли.

«Никого! Наверно, и их убили. Теперь совсем один. Куда же идти?».

Мальчик долго сидел не двигаясь, охваченный тоской и болью. Потом поднялся и тихо побрел в город.

Долго Петька бродил по городу. Очень хотелось есть. Но куда идти, к кому обратиться? Редкие прохожие шли быстро, боязливо озираясь по сторонам. Немецкие патрули то и дело попадались навстречу, и Петьке приходилось часто прятаться в калитках и подворотнях, пережидая, пока гитлеровцы пройдут дальше.

Усталый и голодный, вышел он, наконец, на берег Псковы и сел на траву отдохнуть. Обхватив колени руками, Петька смотрел на другой берег реки. Вдали виднелась большая Гремячая башня. Когда-то Петька с отцом ходил туда за реку. Тогда там было много ребятишек. Ловили рыбу, купались, играли в мяч. Теперь на противоположном берегу было тихо. Даже галок и тех не видно.

«Видно, фрицы и галок всех пожрали, — подумал Петька. — Надо пойти на рынок, может, там что-нибудь достану», — решил мальчик и медленно побрел по берегу реки.

Небогатым оказался псковский базар, до которого, наконец, добрался Петька. Пусто было в рядах, где торговали рыбой, снетками, какими-то сушеными травками и корешками. Немного оживленнее — в стороне от торговых рядов, — там, где толкучка. Но и здесь смешанной и странной была толпа. Вот у забора, присев на уличную тумбу, примостился старичок. На грязной мешковине он разложил потрепанные старинные дореволюционные книжки, старый будильник и еще какую-то мелочь. Неподалеку пожилая женщина в аккуратном, во многих местах подштопанном пальто держит за кончики вышитую салфеточку, выжидательно поглядывая на проходящих. Ясно, — это псковичи, вынесшие на продажу свое имущество, в надежде на вырученные деньги купить что-нибудь съестное. А рядом снуют какие-то темные типы, торгующие с рук вещами, то ли крадеными, то ли снятыми с убитых. Вот здоровенный полицай потряхивает добротной кофтой, показывает ее какой-то женщине. Она щупает материал, рассматривает вещь и вдруг, заметив на спине кофточки темное пятно, отступает и быстро скрывается в толпе.

— Буду я покупать с покойников! — ворчит она, торопливо проходя мимо Петьки.

Шумной оравой, грубо расталкивая встречных, идут пьяные эсэсовцы. Подойдя к старушке, торгующей семечками, с хохотом насыпают себе полные карманы и уходят, не заплатив.

— Пусто на базаре. Мяса нет, а как свинина выглядит, — я уже и забыла, — с грустью жалуется женщина с болезненно серым лицом.

— И-и, какая там свинина! Хлеб-то нынче какой — с мякиной да с льняным семенем, так и его не получишь. Всё пожрал проклятый Гитлер! — озлобленно откликается тетка, тут же испуганно оглянувшись на стоящего рядом Петьку, подталкивает собеседницу и уходит с нею с базара.

«Тут тоже голод», — тоскливо подумал Петька и двинулся дальше по базару.

Вдруг заверещал пронзительный свисток. Толстый полицай грубо разгонял народ.

Толпа ринулась в сторону. Пробегая, кто-то больно толкнул Петьку. От неожиданности мальчик едва не упал. Куда это все понеслись? Он растерянно оглядывался по сторонам.

— Эй, оголец, не спи! — услышал вдруг Петька раздавшийся сзади веселый и звонкий голос.

Он отскочил в сторону и хотел было бежать. Но сзади кто-то снова громко окликнул его. Петька оглянулся. Он увидел взобравшегося на большой чурбан рыжего взлохмаченного мальчишку. Весело приплясывая, парнишка скорчил Петьке озорную рожу, а потом обеими руками показал полицейскому длинный нос.

Полицай, торопливо расталкивая толпу, пробирался к нему.

Рыжий спрыгнул с чурбана, юркнул, как мышь, в толпу и, пробегая мимо Петьки, всё так же громко и насмешливо крикнул:

— Тикай отсюда, засоня! Облава!

Петька побежал… Все куда-то бежали. Кругом раздавались свистки полицейских. Впереди мчался рыжий мальчишка. Потом Петька потерял его из виду. Бежавшие перед Петькой молодая женщина, парень и два старика бросились в какой-то двор и притаились у забора. Инстинктивно мальчик побежал за ними. В это время полицейский со свистком в руке вбежал во двор.

Люди заметались, как в мышеловке. В углу двора стоял мусорный ящик. Парень подтащил к нему молодую женщину, подсадил ее, помог перепрыгнуть через забор и следом за нею быстро перескочил сам. Старики скрылись в доме.

Петька остался один. Полицейский побежал к нему, стараясь поймать. Но Петька, заметив дыру в заборе, протиснулся в нее и что было духу пустился бежать вниз к реке.

Пробегая мимо кустов, он снова услышал знакомый насмешливый голос:

— Эй, оголец, штаны потеряешь!

Петька остановился. Под густым кустом стоял всё тот же рыжий оборванец.

— Что, испугался? — спросил он. — Не бойся, сюда не придут. У нас часто облавы на рынке: думают партизан поймать. Дудки!

Он опять скорчил рожу в сторону отставших полицейских и засмеялся. Потом, внимательно посмотрев на Петьку, спросил:

— Что-то я тебя здесь раньше не видел! Всех псковских ребят знаю, а такого не встречал. Да иди поближе, я не фриц.

Петька подошел.

— Не бойся, я не кусаюсь, — подбодрил его рыжий.

На Петьку смотрели озорные, с хитринкой, зеленоватые глаза. Круглое лицо; курносый нос, облепленный веснушками, был весело вздернут кверху. Густые красно-рыжие волосы, видно, давно не расчесывались. Одежда была погрепана, штаны на коленях порваны, сквозь дыры видно грязное тело. На ногах — рваные сандалии, перетянутые веревочкой. Мальчишка смотрел на Петьку и дружелюбно улыбался.

— Что глаза таращишь? Будем знакомы! — И он протянул свою грязную руку. — Я рыжий Фомка. Меня все на базаре знают, весь Псков! А тебя как зовут?

— Петькой, а фамилия Дёров.

— А откуда ты?

— Из Гатчины. У нас всех немцы убили. Пришел сюда к тетке, а ее дом разбомбило и сама, не знаю, где,

— Ай-ай, — сочувственно покачал головой рыжий. — Куда же ты теперь?

— Не знаю.

Мальчики помолчали.

— Я тоже один… — сказал немного погодя Фома. — Только моих немцы не убивали. Я еще маленький был, когда отец с матерью померли и меня в детдом взяли. Там, знаешь, хорошо было. Ребята — во! Дружно жили, в школе учились, вместе в лагерь ездили… Вот только, когда война началась, всё очень глупо получилось. На фронт сразу не взяли — сперва, говорят, эвакуируйтесь, а там посмотрим. Взрослые, — разве с ними столкуешься? А тут фрицы пришли. И такая, брат, поднялась каша… Детдом разорили, а мы кто куда. Я с дружком одним в Карамышево отправился: там у него родня была. Приехали, а немцы там уже всё сожгли и родных нету, говорят, — в партизанах. Ванька, друг-то мой, у соседки остался, а я обратно в Псков пришел. Здесь вот и живу.

— Один? — спросил Петька.

— Один.

Смеркалось. От реки потянуло холодом.

— Где спать-то будешь? — спросил рыжий.

— Не знаю.

— Идем вместе, — предложил Фома.

Мальчики спустились к реке, потом прошли вдоль берега, по настилу из двух досок перебрались на другую сторону, повернули направо и стали подниматься в гору.

— Стой! — вдруг сказал рыжий.

Петька остановился.

— Ты пионер?

— Да, — твердо ответил Петька. — Только не знаю, как теперь. Теперь же оккупанты здесь, немцы…

— Всё равно пионер. Тебя ведь никто не исключил из пионеров?

— Нет, что ты!

— Ну, так вот, дай честное пионерское, что ты никому не расскажешь, где я живу, даже если пытать будут.

Петька посмотрел на рыжего.

— Честное пионерское!

— Вот теперь вместе будем, — протянул руку Фомка. — Пошли.

Он быстро побежал в гору. Петька едва поспевал за ним. Поднявшись на вершину, Фома остановился. Петька догнал его, оглянулся… Город лежал внизу. Наверху высилась почти совсем разрушенная церковь.

— Далеко еще до твоего дома? — спросил усталый Петька.

— Нет, уже пришли. Вот мой дом… — и Фомка указал на развалины церкви. — Только, смотри, я тебе первому дорогу показываю. Ты вроде свойский, — несколько смущенно добавил рыжий.

Обойдя развалины кругом, он юркнул под большую плиту, Петька последовал за ним. Затем Фомка отодвинул в сторону замшелую доску, за которой оказалась довольно большая дыра.

— Лезь за мной, не бойся, — пригласил он и быстро спустился в подземелье.

Не без колебания Петька влез в темный ход. Рыжий прикрыл дыру доской и сказал:

— Держись за меня, я на память дорогу знаю. И голову пригни, а то разобьешь.

Мальчики долго пробирались среди развалин. Наконец рыжий остановился.

— Сейчас зажгу свет, — сообщил он и, повозившись в темноте, зажег свечу, по-видимому заранее припрятанную на такой случай где-то среди кирпичей. — У меня тут, брат, всё организовано, — продолжал он, посмотрев на своего нового друга.

— Как же ты тут ночуешь? — удивился Петька.-^ Здесь холоднее, чем на улице.

— А я не тут сплю, — ответил Фомка. — Теперь только подъем начнется. Лестница-то плоховата, но ты держись.

Фомка пошел вперед. Петька последовал за ним, цепляясь руками за кирпичи и выступы.

— Не бойся, вот так… — подбадривал Фома. — Ничего, привыкнешь. Потом сам в темноте будешь свободно лазать. Я тоже сначала не умел.

Мальчики поднялись еще выше. Показалось синее небо. Высоко над Петькиной головой блеснули звезды, видневшиеся в проломах крыши. Но Фома продолжал карабкаться вверх по шаткой лестнице.

— Вот и пришли, — заявил он, когда мальчики очутились на площадке перед небольшой узкой дверцей. При свете свечи Петька прочитал вырезанную ножом на двери надпись: «ФОМА!».

Дверь отворилась, и Петька перешагнул через порог Фомкиной квартиры.

— Сейчас зажжем «большой» свет, — сказал Фома тоном гостеприимного хозяина. — Только окно закроем.

Пока Фомка возился с окном, брякая чем-то в темноте, Петька стоял насторожившись.

Вдруг из полутьмы к нему на плечо прыгнул какой-то мохнатый зверь.

— Ой! — испуганно вскрикнул Петька.

— Это Васька, кот, — успокоил его Фома. — Вася, друг, ты что это людей пугать вздумал?

Кот перескочил к Фоме и, потершись головой о рыжие лохмы мальчика, ласково замурлыкал.

При свете маленькой лампочки Петька смог осмотреть, наконец, жилище Фомы.

На стене висел аккуратно вставленный в позолоченную рамку портрет Кирова. На узком выступе другой стены — портрет Ленина в черной рамке с золотым венком вокруг. Откуда только Фома раздобыл эти портреты и старинные рамки? Вглядевшись, Петька увидел на стенах еще портреты Ворошилова, Буденного.

Посмотрев на Фому, мальчик спросил:

— А ты не боишься?

— Чего? — удивился рыжий.

— Как чего? — в свою очередь изумился Петька. — А немцев? Ведь за такие портреты вешают.

— Тебе сколько лет? — неожиданно спросил Фомка.

— Четырнадцать… — недоуменно протянул Петька.

— Вот и мне столько же, — важно молвил Фома. — А если четырнадцать, — что же ты трусишь, как маленький? Не знал я, что ты такой трус, а еще говорил, — пионер! Разве пионеры боятся? Я вот год с этими портретами живу и никого не боюсь.

Но видя, что Петька смутился, Фома тут же примирительно добавил:

— Не робей! Фрицы сюда не полезут. Им и в голову не приходит, что здесь жить можно.

Разговаривая, Фомка достал из железного ящика, заменявшего ему кладовку, хлеб и вяленую рыбину. Всю еду он разделил на равные части; свою долю получил и кот Васька.

— Ужин готов, — объявил молодой хозяин.

После ужина Фомка начал стелить постель. Дело это было несложным. Спальней ему служила маленькая ниша, где лежала свежая солома, накрытая плащ-палаткой.

— Раздевайся, вместе спать будем, — пригласил Фомка, указывая на это ложе. — Давай к стене, а я с краю.

Петька послушно улегся. Фома навел в комнате порядок, закрыл дверь на крюк и лег рядом с Петькой. Петька лежал неподвижно, глядя в потолок.

— Слушай, — вдруг спросил Фома, — а как же это случилось, что у тебя всю семью, ну… сразу?

Петька приподнялся и сел.

— Мы до войны в Гатчине жили, — помолчав, сказал он. — Хорошо жили. Отец на станции работал диспетчером, а мать дома, с нами. Нас трое было: я да еще младшие — Володя да Нина. Домик свой был, огород… Мать козу держала, Варькой звали. Озорная— чуть спиной повернешься, подойдет и боднет. Не со зла, а так, поиграть. Я ее хотел дрессировать для цирка, уже начал, только мама запретила, сказала, — молоко у Варьки испортится. Мы с отцом на рыбалку ходили, летом в отпуск он всегда меня с собой брал. Хорошо было… А тут война. Ой, что у нас на станции делалось! К фронту эшелоны военные, а оттуда раненых везут, эвакуированных… Отец и дома не ночевал. Я ему на станцию носил, что мама сварит. Оружие ему выдали — пистолет. Хороший! Батя, когда его чистил, и мне подержать давал. Батя у меня партийный был.

Он хотел, чтобы мы уехали в Ленинград, к знакомым, а мама ни за то. Уезжать, говорит, так всем вместе. Поедем, когда тебе приказ дадут эвакуироваться. У коммунистов, говорит, семьи не бегают. Она у меня тоже, знаешь, какая была твердая, мамка моя. Скажет— и всё.

Петька помолчал, отдавшись воспоминаниям. Фома нетерпеливо шевельнулся.

— Ну! И что же?

— Да вот нагрянули немцы вдруг. У нас дома всё сложено было на случай, если немцы придут, а я — за вахтенного. Отец, когда на станцию уходил, сказал: "Тебе, Петро, вахту держать. Как просигналю, — будешь грузить пассажиров, мать и ребятишек». Он раньше на флоте служил, любил сказать по-морскому. У меня и вахтенный пост был — на столбике у ворот.

И вот, слышу, стрельба страшная поднялась у станции, взрывы… Потом отец идет. Понимаешь, не бежит, а идет, только быстро-быстро так и руку зажимает, а по руке кровь… Сам спокойный, а бледный, бледный… Вошел в дом, маму обнял. «Уходим, — говорит, — Наташа… если успеем».

Я за поленницу побежал. У меня там, за дровами, здоровый нож был спрятан, совсем кинжал. Мне один раненый подарил. И только я туда, как слышу, — шум на дворе, крик. Один голос противный такой. Орет, будто и по-русски, а всё не по-нашему: «Ти коммунист, оружий в руках имеешь!» А отец спокойно так отвечает: «Да. я коммунист, и на меня не орите. Я здесь у себя, а вас сюда никто не звал!».

Что тут поднялось!..

Петька замолк. Побледневший Фома не отрываясь глядел на него.

— Ну! — наконец выдохнул он. — Ну, а ты что?

Мучительная судорога исказила лицо Петьки. Сцепленные на коленях пальцы побелели.

— Я… знаешь, Фома… я испугался. Их много, с автоматами, а у меня нож только!

Голос его прерывался, по лицу катились слезы.

— Фомка, верь мне, вот верь… Теперь бы я их руками бы, зубами… А тогда, как это было, сам не знаю. Сижу за дровами, ни рукой, ни ногой двинуть не могу. Ох, трус я, проклятый трус!..

Мальчик зарыдал в голос. Фомка притих, не по-детски серьезно сдвинув рыжие брови. Потом осторожно коснулся дрожавшего Петькиного плеча.

— Ты, брат… ты ничего, не убивайся. Большие, говорят, тоже в первый раз пугаются. Мне так один знакомый говорил, военный. Ничего, в следующий раз не струсишь.

Фомкины утешения вряд ли доходили до сознания Петьки, но рыданья его понемногу затихали, хотя всё его худенькое тело еще сотрясала нервная дрожь. Снова в его ушах звенел предсмертный крик матери, снова встала перед глазами ужасная картина…

Вот он, притаившись за поленницей дров, от которых еще пахнет лесом, слышит на дворе топот солдатских сапог, лающую чужую речь, грубую команду. Слышит спокойный и гордый голос отца: «Стреляйте, убийцы! Весь русский народ не перестреляете. Прощай, Наташа!».

Сухой треск выстрелов, жалобный вскрик сестрички Нины: «Мама!» И звук, который не забудется никогда, — последний вопль матери, собственным телом прикрывающей свое дитя, скорбный и гневный.

Когда заглохли вдали шаги убийц и Петька, дрожавший, как в ознобе, вылез из-за спасшей его поленницы, первое, что он увидел, был окровавленный труп матери, в последнее мгновение собственным телом прикрывшей Нину. Пули пронизали их обеих. Рядом — отец. Рука его, сжатая в кулак, закинута кверху. Чуть поодаль — брат Володя. Ему десять, лет, он весной перешел в четвертый класс. Пионерский галстук на его шее темнеет от крови, стекающей с лица мальчика.

— Вот так всё и было…

Голос Петьки дрогнул и затих.

Фомка, придвинувшись поближе, положил ему руку на колено и вполголоса сказал:

— Не плачь, Петя. Мы им отплатим. За всё отомстим…

Петька вытер рукою слезы и, справившись с волнением, продолжал:

— Ну вот. Тогда я пошел к Ленинграду. Три раза подходил к обороне немцев, только было их там так много, что никак не пройти. В одном месте, на станции Урицкой, чуть не убили. Три раза в меня стреляли, только я удрал. Понимаешь, Фома, всё горит кругом, трещит, пушки стреляют, пулеметы… А наши здорово дерутся. Я видел, сколько немцы своих раненых увозят и убитых хоронят! Ух, злые!..

— Чуют, что Ленинграда им не взять, — вставил Фома. — Черта в зубы они получат, а не Ленинград. У меня там тоже знакомые есть, воспитанники наши бывшие, детдомовские, из старших, в Кронштадте. Наверно, и они дерутся с фрицами. Ребята отчаянные.

— Смелей, чем ты? — вдруг спросил Петька.

Фомка внимательно и серьезно посмотрел на Петьку и, подумав, ответил:

— Ну, может и не смелей, но тоже храбрые.

Мальчики замолчали, задумавшись. Всё-таки хорошо было бы быть сейчас не в занятом немцами Пскове, а в Ленинграде или Кронштадте, где все свои, где можно не таясь спросить и даже получить оружие и драться с немцами.

— Да, так походил, походил я там, вижу, — не пройти на Ленинград, — снова заговорил Петька. — Вот я и подался в Псков. Здесь у нас родные жили — сестра отца, тетя Поля, с мужем. Пришел, а их дом немцы разбомбили, и их самих нет. А после, — Петька посмотрел на Фомку и тихо закончил, — после вот тебя встретил.

— Ну и хорошо, что ты теперь со мной! — дружески хлопнув Петьку по плечу, воскликнул Фома. — Вместе веселее. А фашистов Красная Армия разобьет, вот увидишь. Ладно, давай теперь спать, — устал, верно, болтавшись по дорогам.

Лампа была потушена, мальчики улеглись. Блаженная исгома разлилась по телу Петьки, когда он вытянулся на постели из мягкой соломы, приятно шуршавшей под плащ-палаткой. Впервые за долгие дни скитаний он лег спать в тепле, в безопасности, рядом со славным товарищем, который с первой минуты знакомства так понравился Петьке.

Петька уже засыпал, когда Фома, приподнявшись на локте, вдруг встрепенулся.

— Петь! — окрикнул он. — А кинжал-то?

— Какой кинжал? — тихо спросил Петька.

— А что у тебя там… в поленнице?

Петька взял свою курточку, пошарил в ней и, ощупью найдя руку Фомы, подал ему большой солдатский нож.

— Острый, — одобрительно промолвил Фома, проведя пальцем по лезвию.

— Острый, — откликнулся Петька. — Я его по дороге всё точил. Как сяду отдыхать, найду камень и точу. Теперь он совсем острый.

— Вот видишь, — сонным уже голосом сказал Фома. — А ты говоришь, — трус… Это только в первый раз… У меня тоже оружие есть, еще получше ножа. Вот завтра покажу.

В комнатке на церковной колокольне водворилась тишина, которую нарушало только мурлыканье кота Васьки. По-братски обняв друг друга, мальчики-сироты, лишенные родного крова, близких и друзей, под шум дождя и вой ветра заснули крепким детским сном.