РАЗГРОМ ГИЛЛЕРА.

Всю ночь, пока в Захворове хозяйничали партизаны, староста Прокоп Прокопыч просидел в своем «личном бомбоубежище» — небольшой пещерке, хитроумно выкопанной в стене заброшенной картофельной ямы. Фруктовые деревья, густо окруженные молодой порослью, надежно укрывали яму от постороннего глаза.

Только на рассвете, когда давно уже отгремели последние выстрелы, староста решился, наконец, выбраться наружу и поразведать, — что же делается в деревне?

«Дом-то цел ли?»— была первая мысль Прокопа Прокопыча Сидорова, когда он, отдуваясь, вылез из кустов.

Дом был цел. Его крыша, даже не задетая ночной перестрелкой, мирно проглядывала через ветки деревьев.

Осторожно, с оглядкой, староста подобрался к изгороди, отделявшей сад от двора. Еще не известно, — что делается в доме?

Осторожность всю жизнь была главным руководящим мотивом действий Прокопыча. Она позволила ему, богатеющему крестьянину-середняку, сохранять неплохие отношения с односельчанами в старое время. Она помогла ему избежать раскулачивания в годы коллективизации. Порядив между собою, захворовцы порешили, что Прокопыч — мужик хоть вроде и зажиточный, но не вредный и советской власти не противник. Без особых возражений его приняли в колхоз, куда Прокопыч вступил из той же осторожности — чтобы не отличаться от других.

И в колхозе Прокоп Прокопыч действовал осторожненько— на глаза правлению без особой надобности не лез, выполнял свои обязанности ни хорошо, ни плохо, ни разу не заслужил похвал, но не имел и выговоров. Когда умерла его первая жена, не оставив ему детей, Прокоп вторично не женился — тоже, пожалуй, из осторожности, — кто его знает, на какую попадешь.

И лишь раз в жизни обычная осторожность изменила ему, когда, вскоре после прихода гитлеровцев, Прокоп Прокопыч, уверенный в непобедимости завоевателей всей Европы, открыто стал на их сторону, приняв на себя обязанности старосты, и впервые развернулся, выслуживаясь во всю мочь.

Развернулся, а теперь горько сожалел об этом. Партизанское движение в крае ширилось и росло. Как ни скрывали гитлеровцы истинное положение на фронтах, но правдивые известия разными путями доходили до населения. И Прокоп Прокопыч всё чаще корил себя за то, что поддался соблазну власти.

«Заглонул кус, а теперь и не выплюнуть, — размышлял он и сейчас. — Если партизаны в деревне остались, — не вывернешься. А если немцы верх взяли, тоже как бы не сказали, чего, мол, прятался, когда нужно было нам помогать? Господи милостивый, дожил до хорошей жизни! К собственному дому, как вор, крадусь!».

И он почти на цыпочках вошел во двор и стал тихонько подходить к окошку, чтобы заглянуть в него.

Несмотря на ранний час, жители деревни уже не спали. Взбудораженные ночными событиями, захворовцы в эту ночь и не ложились. Слышались голоса, по улицам ходили люди. Над пепелищем сгоревшей избы-читальни вился дым, поднимавшийся от догоравших бревен. В утреннем воздухе тянуло гарью и смрадом сгоревших трупов.

Крадучись, Прокоп Прокопыч подошел к окошку и заглянул в избу. Вроде бы пусто. Никого.

— Что это ты, сват, никак к себе в избу без стука заходить боишься? — раздался вдруг насмешливый женский голос.

Староста круто обернулся. Глядя на него в упор, у ворот стояла бабка Иваниха. По ее худому, иссохшему лицу скользила ехидная улыбка.

— Да нет, оконницу смотрю, — что-то вроде подгнивать начинает, — по возможности равнодушно ответил Прокопыч.

— Погляди-ка, погляди… Гнили кругом много. Как бы, кроме оконницы, и еще что не погнило, — с прежним ехидством поддержала Иваниха.

Черт бы побрал проклятую бабу! У старосты так и чесался язык спросить, — что же всё-таки случилось в деревне? Но как задать такой вопрос?

— А ты что больно рано встала? — решился на атаку Прокоп. — Гостей своих проводила?

— И-и, Прокопыч, давно уже, — невозмутимо отвечала Иваниха. — Можешь сбегать к своим хозяевам доложить, — чисто, мол, в деревне, спокойно. Возвращайтесь, господа непобедимые, снова с бабами да детишками воевать. Догонишь ли только, смотри. Ночью так отбыть спешили, что кое-кто и портки надеть позабыл.

И Иваниха с нескрываемой язвительностью захохотала.

Вот язва баба! Уродится же такой язык.

— Смотри, болтай поменьше, как бы не попало, — мрачно проворчал староста.

— А за что же мне попадет? Правду говорю. Да и люди добрые в обиду не дадут. И тебя, Прокопыч, за заслуги твои не забудут. Наказывали гости мои передать, — очень, мол, жалеют, что поздороваться с тобой не пришлось. На днях обязательно к тебе завернут с подарками. Пеки пироги, ставь пиво.

И, презрительно глянув на старосту, Иваниха, как ни в чем не бывало, двинулась дальше по улице.

Экая дрянь старуха! До чего смела стала! Прямо грозит. А что, если?.. По спине старосты пробежала дрожь. Уехать бы куда подальше… Так ведь дом, добро нажитое…

Ну хоть теперь-то партизан в деревне нет! Староста кинулся в дом и быстро захлопнул за собою дверь. Тут спокойствие окончательно оставило его, ноги задрожали, и он тяжело опустился на лавку, жалобно глядя на иконы, которыми сразу после прихода оккупантов демонстративно завесил красный угол.

— Господи, господи, вскую мя оставил еси… — вслух жаловался он. — И понесла меня нелегкая на старости лет в начальники! Жил бы себе потихоньку, на глаза не лез. Вот и было бы — какая власть ни придет, для всякой хорош. А теперь, создатель пресвятый! То одни, то другие… На кого и угождать, не знаешь. Немец-то — молодец на овец, а на молодца и сам овца. Бабье пугать мастаки, а как дошло до дела — еле ноги унесли, обо мне и не вспомнили. Не уйди партизаны, болтаться бы мне на перекладине…

— А они ушли? — вдруг раздался глухой, словно из-под пола несущийся голос.

Прокопыча как ветром с лавки сдуло.

— Свят, свят, свят… — забормотал он, крестясь и отступая к дверям. — Кто это, господи?

В подпечье что-то ворочалось. Гремели засунутые туда старые горшки и ухваты, и вдруг, из темной дыры подпечья, под устьем большой русской печи показалось что-то черное, непонятное, зло глядевшее на Прокопыча темными, глубоко проваленными глазами.

— Чур меня, чур, нечистая сила… — В страхе староста никак не мог найти ручку двери и, пытаясь спиной отворить ее, толкался объемистым задом не з дверь, а в косяк.

Наконец, путаясь длинными ногами в заржавленных ухватах, из-под печки вылез не домовой, а штурмбанфюрер Гиллер собственной особой. Нечистиком, впрочем, его сейчас можно было назвать, отнюдь не греша против правды. Обычно столь выдержанный и выхоленный, майор был покрыт грязью и паутиной, налипшей не только на его черный эсэсовский мундир, но даже на волосы, всегда так гладко зализанные, а сейчас растрепанные и стоявшие какими-то нелепыми хвостиками.

При первых выстрелах, раздавшихся у дома, Гиллер выбежал на крыльцо, но, одним взглядом оценив положение, сообразил, что уйти из рук партизан будет трудно, и ринулся обратно, в расчете на то, что никто не станет его слишком тщательно разыскивать именно в доме старосты, а скорее всего почтут бежавшим. Темный зев подпечья привлек его внимание, и, попытавшись протиснуться в него, Гиллер быстро убедился в преимуществах русской сельской архитектуры. Несмотря на свою долговязость, он уместился там целиком и благополучно просидел в своем убежище, пока, наконец, неосторожная беседа старосты с самим собой не убедила его в том, что партизаны уже покинули деревню.

А Прокопыч тем временем нашарил ручку двери, но сейчас его обуял такой страх, что он уже не в силах был повернуть ее. Стоявший перед ним измазанный и измятый эсэсовец, пронзительно глядевший на него своими дырками-глаза-ми, был во сто раз страшнее вся-ких домовых.

— Г-господин офицер… в-ваше благородие… — заикаясь, лепетал староста.

Сжав ворот рубахи Прокопыча, Гиллер тряхнул его и рывком протянул к себе.

— Так, значит, — не знаешь, кому служить? — прошипел он. — Я тебе скажу, — кому, скотина! Служить будешь нам и только нам. Помни! Другой дороги тебе нет. А если… — и вдруг Гиллер улыбнулся, и это было страшнее всего, — если… Тогда я сам, слышишь, своими руками свяжу тебя и отвезу в лес, туда, где могут быть партизаны. Отвезу и оставлю. Понял?

И, брезгливо оттолкнув от себя старосту, Гиллер стряхнул с мундира паутину, наскоро пригладил волосы и, резко хлопнув дверью, вышел из дома, оставив старосту почти присевшим на пол от ужаса.

— В-ваше… в-ваше благородие… — лепетал еще машинально Прокопыч. И только когда он окончательно убедился, что страшный немец ушел и не может услышать, вдруг выпрямился.

— Будь же ты проклят, анафемская душа! — с неожиданной злостью промолвил он. — И смерть такую гадину не берет. Скольких побили, а этот жив остался!

* * *

С остатками разбитого карательного отряда Гиллер добрался до Славковского района, где, как гроза, появился перед комендантом гарнизона, подполковником фон Гюнтером.

— Что вы здесь делаете, чем занимаетесь!?. — гремел Гиллер на подполковника. — У вас под носом убивают солдат Великой Германии, а вам лень шевельнуться. Ваш толстый зад слишком плотно прирос к мягкому креслу, господин подполковник. Знайте, что главное командование не погладит вас по головке.

Подполковник, сперва возражавший Гиллеру, с изумлением смотрел на майора. Потом стал оправдываться перед разбушевавшимся гестаповцем, заместителем бригаденфюрера отдела по борьбе с партизанами.

— Вот что, подполковник, — сказал, наконец, несколько успокоившись, Гиллер. — Сколько у вас войска?

И, подойдя к висевшей на стене топографической карте, он резко заговорил:

— Сейчас, — и притом немедленно, — надо устроить облаву. Ваш гарнизон и гарнизон карамышевский, а также карательный отряд, стоящий в деревне Быстрецово, эстонский карательный отряд и русские полицаи должны обложить и запереть этих бандитов, пока они не успели далеко уйти. Уничтожить всех, до единого. Немедленно вышлите отряд к Захворову. Потом другой вот сюда, ближе к лесу, к деревне Замошье.

Подполковник фон Гюнтер, не на шутку струхнув, уже отдавал приказания по телефону.

— И еще попрошу вас, — официальным тоном продолжал Гиллер, — дать мне человек тридцать для сопровождения меня в Карамышевский район, откуда я буду руководить операцией.

И, поводив пальцем по карте, продолжал, как будто рассуждая про себя:

— Эта банда должна уходить из Славковского района именно на Карамышевский. Вперед они не пойдут, — там стоит наш полк. Оставаться на месте после сегодняшнего ночного налета не будут. Как видно, командир у них далеко не дурак. Разведка у них действует во сто раз лучше нашей, хотя мы не жалеем средств на подкуп и, казалось бы, имеем в деревнях своих людей. У партизан почти каждый колхозник, даже дети — разведчики. Да… у них путь один — прорваться на Карамышевский район. Но, так как эти банды передвигаются в большинстве случаев лишь ночью, мы успеем расставить засады приблизительно в тех местах, где, по нашему расчету, должны пройти они. Итак, действуйте, подполковник!

* * *

Ранним утром, когда отряд собрался в условном месте, когда были перевязаны раненые, похоронен умерший от раны татарин Мухамедов и зарыта часть оружия, которое не могли забрать с собою, все командиры собрались к шалашу Чернова.

Разложив на широком пне карту, Чернов и командир отряда Михаил Васильевич Николаев что-то серьезно обсуждали. Увидев подошедших, Чернов поднялся.

— Товарищи, — обратился он к ним. — Вижу, — все вы сегодня в хорошем настроении. Основания есть, — вчерашняя наша операция прошла очень удачно. Но теперь давайте подумаем сообща — что делать дальше. Фрицы не настолько уж слабы и трусливы, чтобы не понять, в каком положении мы находимся. И я уверен, что они приблизительно понимают, что наиболее выгодный для нас путь — уходить на Карамышевский район. И так как они знают также, что движемся мы главным образом ночью, то они, по всей вероятности, постараются обложить нас сегодня к вечеру. Поэтому предлагается такой план — немедля сняться с места, сейчас, днем. Идти осторожно, кустарниками и лесными дорогами. Коней у нас немного — всего три, но, если понадобится, мы можем их оставить. Возьмем обязательно только тачанку с установленным на ней «максимом».

— Не будет ли она нам мешать? — спросил командир взвода Назаров.

— Ну уж, Коля, бросить всегда успеем, — ответил Белов. — Больно штука хорошая. Видал, как вчера чесали из нее немчуру?

— Значит, оставляем, — заключил Чернов, — А как план в целом? Принимаем?

— Принимаем. Идем, — дружно ответили командиры.

— Тогда еще одно предложение, — движением руки остановил их комиссар. — Разбить отряд на две колонны для скорейшего передвижения и более удобного маневрирования.

Принято было и это предложение. Было решено, что колонны пойдут в километре-полутора друг от друга, по намеченному на карте пути через лесной массив. В случае чего они могут быстро прийти друг другу на помощь. Сигнал — одновременный залп из трех ракетниц. Если встретится большая группировка противника, — две красных ракеты, одна за другой. Одну колонну поведет командир отряда Николаев, другую — комиссар Чернов.

Петька попал в колонну Сергея Андреевича. К большой гордости мальчика, ему поручили заменить погибшего Мухамедова — быть вторым номером у пулемета и править тачанкой.

* * *

Из Славковского района Гиллер помчался в Карамышево. По дороге он сорвал злобу — расстрелял несколько крестьян, направлявшихся в лес с пилами и топорами, по-видимому за дровами. За ночной провал он был зол на весь белый свет, готов был стрелять и вешать каждого встречного. Оскорбленное самолюбие штурмбанфюрера не давало ему забыть постыдное сиденье под печкой.

Кстати, в донесении, посланном в Псков, он не только умолчал об этом позорном факте, но и вообще очень скупо обрисовал события минувшей ночи. Он сообщил только, что готовит большую карательную экспедицию против банды, именующей себя «партизанами», на след которой напал в Захворове, и просит срочно выслать батальон солдат из отдыхающей в Пскове гренадерской дивизии.

— Чертовы дороги! — недовольно бурчал Гиллер, то и дело подпрыгивая на сиденье броневика, ежеминутно проваливавшегося в ухабы. — И как эти азиаты жили при таком бездорожье! — продолжал он, поправив на голове сбившуюся от очередного толчка фуражку и обращаясь к сидевшему напротив обер-лейтенанту.

Францу Шпигелю, занимавшему теперь при нем место убитого фон Венделя.

— Так точно, господин штурмбанфюрер! Этот народ, привыкший переносить все трудности жизни, ничего не боится, — почтительно выпалил Франц Шпигель. — Даже идя на смерть, на виселицу, он кричит: «Да здравствует коммунизм!» «Да здравствует советская власть!» Эти русские никак не хотят понять, что мы, европейцы, принесли цивилизацию в этот варварский край.

— Ну-ну… — недовольно прервал его Гиллер. — Что значит — «ничего не боятся»! У вас нездоровые настроения, лейтенант. Надо заставить бояться. В одном вы правы. Предстоит еще много поработать, чтобы привить им уважение к нашей культуре.

И, не высказывая конца своей мысли вслух, подумал, скривив бескровные губы в ехидной улыбке: «Гм! Цивилизация? Культура?.. Расстрелы, пытки, виселица… Живьем в землю, в огонь — вот чего достойны эти упрямые, непокорные люди. Иначе нам не победить, если не уничтожить больше половины русских. Оставить нужно только послушных рабов. Чтобы было кому обрабатывать для нас землю. Земля — вот что главное».

А вслух, обращаясь к Шпигелю, сказал только:

— Мы, национал-социалисты, чистокровные арийцы, властелины вселенной, должны покорить эту страну. В русских мы видим рабов, и только рабов…

Его слова прервал оглушительный взрыв. Броневик, проехав еще немного по инерции, ткнулся во что-то твердое, и Гиллер от толчка упал на грудь обер-лейтенанта.

— Что это? — испуганно пробормотал он, хватаясь за пистолет. — Опять партизаны?..

Он трусливо приоткрыл дверцы броневика, но, не успев даже выглянуть наружу, схватился рукой за правое плечо. Пальцы его мгновенно окрасились кровью. Обер-лейтенант Шпигель потянулся к Гиллеру, чтобы помочь ему, но штурмбанфюрер, отстранив Шпигеля, воскликнул:

— Партизаны! Мы окружены! Надо спасаться!

Водитель броневика открыл огонь из пулемета. По броне защелкали пули, — партизаны перенесли сильный огонь на броневик. Гиллер услышал громовой голос, кричавший по-русски: «Даешь, братцы!».

Это Николай Утлих крошил группу карателей, пытавшуюся прорваться в сторону местечка Красные Пруды.

Тем временем Петька, стоя на коленях, правил тачанкой, которая, находясь в хвосте колонны, немного поотстала, изо всей силы нахлестывал лошадь, чтобы поспеть к месту боя. Откормленный, сытый жеребец, отбитый у немцев же в одном из недавних налетов, мчался во весь дух.

— Поскорей давай, — торопил Петьку Абдул Ибрагимов. — Эх, не везет нам! То колесо отлетело, то конь распрягся… Нажми, стегни его, черта. Заворачивай правей… Туда, на полянку, к лесочку, там развернемся, — выкрикивал Абдул, подпрыгивая от толчков и держась за ствол пулемета.

Но Петька уже и сам видел, как на опушке леса человек двадцать гитлеровцев теснили четырех партизан, которые вели ожесточенный автоматный и гранатный огонь. Несмотря на это, гитлеровцы полукольцом обходили их.

Петька с ходу развернул тачанку для боя и крикнул Абдулу:

— Так хорошо?

Абдул, налаживая пулемет, только мотнул головой в ответ,

— Давай помогу, — предложил Петька, подравнивая ленту. — На, держи вот так.

Схватившись за ручки пулемета, Абдул нажал гашетку, поливая смертельным огнем карателей.

Гитлеровцы, не ожидавшие, что к партизанам подойдет помощь, заметались, не зная, куда бежать.

Когда кончилась уже вторая лента и выстрелы стали одиночными, партизаны добивали особенно ожесточенно сопротивлявшихся врагов, — из кустов, метрах в ста пятидесяти от тачанки, вдруг поднялась и метнулась в сторону высокая худая фигура в черном эсэсовском мундире.

— Глянь, Абдул, — дернул Петька за рукав пулеметчика. — Фриц уходит. Офицер. Видишь, — погоны блестят. Давай чесанем его из пулемета.

Петька прицелился из автомата, но не успел выстрелить: немец нырнул за куст.

— Уйдет, сволочь, — скрипнул зубами Абдул. — Давай, Петя, гони. Догоним!

И, развернув тачанку, они помчались в погоню за гитлеровцем.

Гиллер был уже почти уверен в своем спасенье, когда заметил выскочившую из-за леса на поле тачанку. Лошадь, разбрызгивая в стороны падавшую с удил бело-красную пену, догоняла его. Он дважды выстрелил из пистолета, нажал спуск еще раз, но выстрела не последовало. Всё! Оставалось только бегство. В лес? Нет. Нельзя. Там партизаны. И, охваченный животным страхом, штурмбанфюрер выбежал в чистое поле. Оглянувшись, он заметил на тачанке правившего лошадью подростка с развевающимся черным чубом и раскосого пулеметчика, который, держась одной рукой за пулемет, что-то кричал и размахивал другой рукой, указывая в сторону Гиллера. Смертный ужас охватил эсэсовца. Разгоряченная огромная лошадь мчалась прямо на него.

Подняв кверху руки, Гиллер закричал диким и страшным голосом.

Штурмбанфюрер Гиллер, час назад мечтавший покорить весь русский народ, превратить его в рабочий скот для обработки русской земли, был втоптан и вмят в эту самую землю, стал падалью — добычей летающих голодных воронов, которые уже кружили над местом законченной битвы.

* * *

Разбив отряд Гиллера, колонна Чернова быстрым ходом продолжала двигаться в Карамышевский район, чтобы встретиться с колонной Николаева.

Уже темнело. Оставив в стороне Мелихово и Крыж-ки, миновав Волчьи Ямы, пошли прямо на Быстрецово. Но, узнав по дороге от жителей, что в бывшей быстрецовской больнице стоит большой гарнизон гитлеровских карателей, перешли железную дорогу между полустанком Кебь и Заходами и, не останавливаясь, двинулись дальше. Марш продолжался всю ночь. Почти перед самым рассветом партизаны пересекли шоссейную дорогу.

Псков — Карамышево. И, уже углубившись в большой лес, часам к девяти утра встретились со второй колонной.

Выбрав удобное место в лесу, на берегу речки Муроморочки, отряд раскинул свой новый лагерь. Умелые руки партизан быстро привели в порядок несложное хозяйство, сложили шалаши, замаскировали их. Через несколько часов всё затихло, и человеку, случайно зашедшему в лес, и в голову не пришло бы, что тут, рядом с ним, таятся партизаны.

Петька в числе нескольких других разведчиков был отправлен на рекогносцировку. Вернувшись, он доложил, что в деревне Большое Загорье стоит отряд фрицев, а в деревнях Углы и Горки всё спокойно.

Вечером партизанская агитбригада направилась в эти деревни, чтобы познакомиться с жителями. Выставив охрану, агитаторы-партизаны побеседовали с крестьянами, прочли им последние номера «Правды» и «Известий», полученные с «Большой земли».

Отпросившийся у Белова Петька тоже пошел в Углы вместе с агитбригадой. Его появление вызвало немалый восторг деревенских мальчишек, целой стайкой собравшихся около своего сверстника-партизана. Важничая перед своими одногодками и эффектно поглаживая рукой новый подарок дяди Вани — роскошную кожаную портупею, — Петька неторопливо вел с мальчишками своеобразную агитбеседу.

— С фрицами надо воевать всем народом, — поучал он, стараясь припомнить слышанные им не раз слова Чернова. — Только таким образом, товарищи, мы добьемся победы над врагом. Это — единственный путь к победе. А то, что мы не совсем взрослые, так это ничего, ребята, — доверительно и не совсем по-комиссарски добавил он. — Если мы захотим, — тоже сделать что надо можем. Когда я в Пскове жил, еще до отряда, так у меня там друг был, Фома. Ох и парень! Так вот с ним и другими ребятами мы даже дорогу заминировали и фрицевскую машину подорвали.

— Ну да?.. — усомнился большеголовый мальчишка в рубашке, разорванной на животе.

— Не веришь? Спроси у нашего комиссара, — он знает. Он о Фоме, знаешь, как говорит? Был бы, говорит, Фома цел — большим бы человеком стал, может быть, даже наркомом.

О возможном наркомстве Фомы Сергей Андреевич, правда, не говорил ни слова, но Петьке особенно хотелось дать мальчишкам почувствовать, какой у него был замечательный друг.

— Почему «если бы цел»? Что с ним случилось? — заинтересовался тощий подросток.

— Фрицы поймали после этого самого взрыва, Увезли в гестапо, а потом расстреляли, — нахмурившись, ответил Петька.

— Вот оно что!

Мальчики помолчали.

— А ты-то стрелять умеешь? — снова пристал к Петьке большеголовый в разорванной рубашке.

— Ну, а как ты думаешь? — важно ответил Петька. — Для красоты мне автомат дали, что ли?

— Стрельни тогда, если умеешь, — не унимался его собеседник.

— Когда надо будет, тогда и стрельну, а попусту шуметь нечего. Патроны дают не для того, чтобы по воробьям стрелять. Ясно? Ими надо фашистов бить, — добавил Петька, снова поглаживая портупею и поправляя на боку сумку с дисками.

Мальчики слушали Петьку, глядя на него во все глаза, как на героя.

— Слушай, ты, — снова спросил Петьку большеголовый. — А страшно, когда бой начинается? Небось, снаряды летят, пули свищут, танки мчатся…

Петька посмотрел на него, подумал и ответил, как взрослый:

— Всяко бывает. Бывает и страшновато.

— Ну! Что я говорил, — толкнул большеголовый в бок соседа. — Партизанам тоже бывает страшно.

— Бывает, — кивнул головой Петька. — Только наш комиссар вот как говорит: страх — чувство, человеку свойское… нет, как это… свой-ствен-ное. Вот! А если ты настоящий человек, — выше страха у тебя любовь к родине. Если за родину в бой идешь, — всё по боку и дерись так, чтобы сам про страх забыл, а врагу страшно стало.

— Вот это да! — закивали головами мальчишки.

— Так вот, ребята, — обратился к ним Петька, — надо дело делать. Кто из вас пионеры? Не бойтесь, говорите, я же не фриц.

Большеголовый в разорванной рубашке как-то смущенно ответил:

— Я пионер. У меня мать с отцом фашисты здесь расстреляли.

И он указал на стену избы, около которой стоял Петька.

Петька посмотрел в направлении, в котором указывал палец оборвыша. В стене виднелись дырки от пуль, а около них оставшиеся на бревнах темные пятна.

— Шесть человек расстреляли здесь наших партийных, — добавил большеголовый тихо. — Страшно было в деревне, когда фрицы здесь стояли.

Петьке живо вспомнилась такая же картина — расстрел его собственных родителей. Он молча подошел к осиротевшему мальчику.

— Моих, знаешь, тоже в Гатчине, под Ленинградом… — тихо сказал он. — Ты не горюй. С кем живешь-то теперь?

— Жил с дядей, а его в Псков увезли, в тюрьму посадили.

— За что?

— Партизаны приходили к нам за продуктами. Дядька давал. А староста взял и доказал. Вот дядьку и забрали.

— А староста где? — быстро спросил Петька.

— Убежал, — ответил один из мальчиков. — Как узнал, что партизаны пришли, сразу утек в Большое Загорье, к немцам.

— Струсил, черт брюхатый, — проговорил мальчик в разорванной рубашке. — А живу теперь я у чужих… — добавил он тихо. — Нет у меня больше никого. Хожу по всей деревне, как пастух. Кто покормит, — у того и живу.

— Никого, значит… А в каком же доме ты ночуешь? — спросил Петька.

— Вот в этом, — большеголовый указал на маленькую покосившуюся избенку.

— А как звать тебя?

— Васькой, а фамилия Савосин.

В это время партизаны вышли из дома. Один из них окликнул Петьку:

— Пошли, Петро! Кончай заседание.

Петька протянул руку большеголовому.

— Ну, прощай пока, Васька. Может, еще увидимся. Смотри тут, чтобы ребята делом занимались. Ты — пионер. Да не горюй, не долго фрицам осталось хозяйничать. Скоро Красная Армия придет.

И, пошарив в кармане, достал красивый складной нож с костяной ручкой, добытый когда-то у немцев.

— На, бери, как другу дарю, на память.

Партизаны уже скрылись в кустах, а Васька всё стоял и глядел им вслед, будто надеясь, что новый друг вернется. Только когда исчезли за кустами лесные гости, он начал разглядывать подарок. На костяной ручке он прочел красиво вырезанную надпись — «Петька Деров».