МАДЕРА И ЕЁ ПОСЛЕДСТВИЯ.

Настала суровая зима 1942 года. Декабрь. На улице холод, но в комнате Фомы тепло. Есть печурка, а в подвале разрушенной церкви достаточно всяких обломков и досок на топливо. На всю зиму хватит. Есть и топор. Им снабдил ребят, сам того не ведая, почтенный владелец трактира Степан Иванович. Как-то Фома целый день колол для него дрова и за всю работу получил только миску похлебки и краюшку несвежего черного хлеба. Фома обиделся и «реквизировал» один из имевшихся в трактире четырех топоров. Кодекс Фомы был прост и ясен. В трактире — четыре топора, в то время как у него с Петькой ни одного, а к тому же Степан Иванович подмазывается к немцам, и у такого унести со двора не грех.

Подложив дров в печку, Петька поудобней уселся на ящик, обхватив колени руками, и задумчиво глядел в огонь. Дрова весело потрескивали, отскакивавшие от них угольки вылетали на пол.

Фома, облокотившись на. руку, полулежал на постели.

— Ты что это задумался? О чем?

— Да так, ничего, — не сводя глаз с огня, отозвался Петька. — Вспомнил вот одну девочку. Как-то ей теперь? Может, еще хуже, чем нам с тобой. Нам хоть тепло. А ей, может, и холодно, и голодно.

— А ну, расскажи, что за девочка, — попросил Фомка. — Люблю, когда рассказывают.

И, устроившись поудобнее, он приготовился слушать.

Петька поправил дрова в печке и заговорил. Он рассказал Фоме про Машу, про то, как нашел ее рядом с мертвой бабушкой у дороги, а потом передал какому-то крестьянину из деревни Захворово.

— Жива ли теперь, бедняжка? — тяжело вздохнув, закончил он свой рассказ.

— Ясно, жива, — убежденно заявил Фомка. — Ты же сам говоришь, что крестьянин добрый, да и женщина с ним была. Вылечили. И тебя к себе звали.

Мальчики помолчали. Но долгое раздумье было не в характере Фомы. Он вдруг встрепенулся и весело расхохотался…

— Эй, Петь, а ведь ты этой Маше теперь приходишься вроде брат! А может, и жених… Вот дело! — и он дурашливо закувыркался по шуршащей соломе. — Вот возьмем с тобой летом, да и махнем в гости к твоей невесте. То-то удивятся!

— Да ну тебя! — отмахнулся Петька. — Ты всё шутишь. Лучше подумал бы, — что нам с тобой теперь делать. Одними шутками да теплом сыт не будешь.

— И то, жрать охота, — перестал паясничать Фома. — Вчера только одну рыбину на двоих съели, еще Ваське пришлось голову отдать.

— Да. Неплохо бы раздобыть чего-нибудь съестного, — отозвался Петька.

Раздобыть? Фомка замолчал, размышляя. К Сергею Андреевичу идти нельзя. На днях он сказал Фоме, что уезжает ненадолго, и не велел приходить недели две. К бабке Агафье? Добрая старушка делилась с мальчиками всеми своими скромными запасами и никогда не отпускала не накормив, но есть же и совесть. Гордость Фомы не позволяла ему злоупотреблять добродушием бабки.

— Эх! — махнул он, наконец, рукою. — Пойдем, брат, на рынок. Неохота, но придется, видно, у купцов что-нибудь реквизировать. Только смотри, я тебе покажу — у кого. Есть там и наши, советские, кто от нужды на базар пошел. Тех нельзя трогать. А кто с немцами путается, тем так и надо.

Теплая одежда была поделена по-братски. Петька надел шубу, Фома — кацавейку, данную ему бабкой Агафьей, и подпоясался веревкой, а на ноги напялил огромные валенки, пожертвованные мальчикам той же доброй бабкой за то, что они постоянно помогали ей во всех хозяйственных работах. Оставшиеся от покойного деда Ефима валенки были раза в два больше Фомкиных ног. О том, чтобы бегать в них, нечего было и думать. Поэтому Фома неохотно надевал такую обувь. В эти беспокойные дни слишком часты были случаи, когда лишь быстрые ноги спасали его от неприятностей.

Но сегодня было по-настоящему холодно. Валенки пришлось надеть.

Друзья перешли по льду замерзшую реку и поднялись в гору к базарной площади.

— Смотри, — предупредил Фома. — Как я мигну глазом, — заговаривай с купцами, приценивайся. В общем — следи за мною, что ни что, а добудем.

Но, подойдя к торговым рядам, Фома разочарованно свистнул.

— Вот чертова погода! — выбранился он. — С нею да с фрицами и совсем с голоду сдохнешь. Гляди-ка, ни одной торговки нет. Мороза боятся.

— Куда ж теперь? В трактир, что ли? — нерешительно спросил Петька.

— Больше некуда. Пошли!

Припрыгивая и согревая дыханьем голые руки, Фомка двинулся вперед. Петька последовал за ним. Когда мальчики вышли на угол Октябрьской и Некрасовской, Фомка вдруг остановился и резко дернул Петьку за рукав.

— Смотри-ка! Русская, и с фашистом, с офицером… Ох, дрянь!

Он указал на пару, выходившую из ресторана «Ост-ланд». Раньше это была лютеранская церковь — кирка* Во время оккупации немцы оборудовали ее под ресторан.

— Видно, гитлеровцы сами в бога не очень-то верят, если из церкви кабак сделали, — заметил Петька. — А еще про нас говорят, что безбожники.

— Да черт с ними и с их богом! — огрызнулся Фомка. — Ты лучше на эту погляди. Узнаешь?

— Вроде видел где-то.

— Да ведь это — Зозулина мамка. Вишь, стерва, — бурчал Фома, направляясь к остановившейся на крыльце ресторана паре.

— Тетя Женя, — притворно сладеньким голоском спросил он. — А где сейчас Зозуля?

Женшина, с сильно нарумяненным лицом и подведенными бровями, одетая в хорошую меховую шубку и щегольские хромовые сапожки, опиралась на руку жандармского офицера. Глаза ее масляно поблескивали, локоны пышной модной прически растрепались. Она явно была пьяна.

Услышав голос Фомы, она даже не повернулась к мальчику, только небрежно взглянула через плечо и, не ответив, подхватила своего спутника под руку и повернула на Некрасовскую улицу.

— Видел? — промолвил Фома. — И знать нас не хочет. А еще русская! Как только с ней Зозуля живет?

— Так пусть уходит от такой матери! — с сердцем воскликнул Петька. — Я бы ушел. А отец его где?

— Танкист, в нашей армии. Он же говорил. Помнишь? — ответил Фома. — Здоровый такой, я карточку видел.

Выйдя на Советскую улицу, они быстро пошли к вокзалу. Трактир стоял неподалеку от него, на соседней улице.

— Ну, вот и пришли. Попытаем счастья, — сказал Фомка, поднимаясь на крыльцо. Но в это время дверь трактира широко распахнулась, и на пороге показался толстый полицай. Увидев мальчиков, он с удивительной для его фигуры быстротой схватил Фомку за шиворот, а Петьку за ухо.

— Ага, попались, черти! — торжествующе вскрикнул он и, зажав голову Фомки между толстых ног, сильно дернул Петьку к себе, выворачивая ему ухо.

— Дяденька, за что? — растерянно кричал Петька, вырываясь.

— Не будете бить моего сына, черти голопузые, — приговаривал полицай, но вдруг, выпустив Петькино ухо, заорал дурным голосом и схватился за свою жирную ляжку. Это Фома, не терявшийся ни в каких положениях, изловчился и своими острыми зубами укусил его.

— Убью, мерзавцы! — взревел полицай, одной рукой держась за укушенную ногу, а другой стараясь расстегнуть кобуру пистолета.

Но улепетывавшие во весь дух мальчики уже скрылись за углом. Только добежав до вокзала, они остановились.

— Ну и собака! — переводя дух, произнес Фома. — Как это он тебя за ухо-то. И мне голову, как клещами, защемил. Ну, да и я его куснул как следует, толстого черта.

Посмотрев на взъерошенного рыжего Фомку, Петька вдруг расхохотался.

— Ты же меня в трактир повел. Говорил, может, что-нибудь перепадет. Вот и перепало. Закусил полицаем. А мне и куснуть ничего не пришлось. Остался с драными ушами.

Фома хотел было обидеться, но природная веселость взяла верх.

— И правда, что перепало! Не завидуй, Петь, моей закуске. Жирен полицай, да больно вонюч.

Из дверей вокзала вывалился подвыпивший немецкий солдат и, покачиваясь, направился в их сторону.

— Прячемся, — быстро скомандовал Фомка и ловко шмыгнул за угол, где притаился за спинкой садовой скамейки.

Немец был настроен благодушно. Покачиваясь на ходу и напевая какую-то немецкую песенку, он подошел к скамейке. В руках он держал плотно набитую полевую сумку, из которой выглядывало горлышко винной бутылки. Тяжело плюхнувшись на скамью, немец поставил сумку на землю рядом с собой так близко от мальчиков, что Фоме стоило только протянуть руку, чтобы завладеть сумкой. Но Фомка не торопился. Он выжидал.

Ждал и Петька. Никогда еще ему не случалось воровать. Но за последние три дня мальчики вконец изголодались. А в сумке, наверно, есть, продукты.

Взглянув на солдата, Фомка быстро согнулся, схватил сумку и, толкнув Петьку локтем, побежал через площадь. Захмелевший немец мирно дремал и ничего не заметил.

— В мастерские, — на ходу бросил Фомка, быстрым шагом пересекая площадь. — Там посмотрим, что попалось. Уж и тяжелая, — добавил он, тщательно укрывая добычу от любопытных взглядов полами кацавейки.

В развалинах железнодорожных мастерских было пусто. Мальчики забрались на чердак полуразрушенного здания. Очистив на полу место от щепы и мусора, Фомка расстегнул сумку и стал вынимать ее содержимое. Прежде всего он с интересом повертел в руках бутылку.

— «Ма-де-ра! — громко прочел он надпись на ярлыке. — Наркомпит. Винный завод.».

— Наша! Советская! — радостно воскликнул Петька.

— Ясно, наша, — рассудительно заметил Фома. — У фрицев всё краденое.

В сумке оказались колбаса, масло в красной пластмассовой коробке, буханка хлеба, две пачки сигарет…

— Уй, как много, — радовался Фомка, — смотри, Петь, шпиг, целое кило будет. Теперь живем!

— Объедимся, пожалуй.

— Ничего, мы помаленьку. Глянь, и трубка, и табаку целая пачка. Повезло!

На крыше что-то загрохотало. Но это лишь ветер, налетевший внезапно, гремел оторванными железными листами кровли, предупреждая о надвигающейся метели.

— Холодно, — съежился Петька.

— И то, холодно. Подожди, сейчас согреемся. — И, разыскав в чердачном хламе старый гвоздь, Фомка вытащил пробку из бутылки. — На-ка, глотни!

— А ты не боишься пить? — отстранился Петька. — Может, отрава?

— Ну да, отрава! Видел, как с этой отравы фриц песни пел? И на ярлыке написано: «Наркомпит». Нашу можно.

— Нет, всё равно не буду, — отказывался Петька. — Я никогда не пил.

— А я пьяница, что ли, по-твоему? — обиделся Фома. — Напиваться стыдно, а немножко, чтобы согреться, можно.

Налив мадеры в кружку, вынутую из сумки, он отхлебнул глоток вина, скорчил рожу, с видом знатока понюхал кусочек хлеба и откашлялся.

— Сильна, — проговорил он, переводя дух и закусывая колбасой.

Петька нерешительно взял кружку.

— Да не бойся, — уговаривал его Фома. — Она не горькая.

Петька сделал маленький глоток.

— Отец говорил, — пока школу не кончишь, к вину не притрагивайся, — тихо сказал он, отставляя кружку.

— Это он правильно, конечно, — согласился Фома. — Только это хорошо, когда дома живешь. А в трактир пойдешь заработать, иногда просто насильно угощают. Ты не думай, я много не пью. Рюмочку, чтобы отстали. Я, брат, всё знаю, что и как надо делать. А теперь — ешь.

У Петьки кружилась голова. Стало тепло и весело. Глядя на друга, он смеялся. Развеселился больше обычного и Фома.

Утолив голод, мальчики запрятали сумку в угол чердака, — в их руках она могла вызвать подозрение, — а продукты рассовали по карманам и за пазуху. Глубоко упрятав в карман бутылку с мадерой, Фома, для пущей важности, закурил сигарету. Он предложил сделать это и Петьке, но тот решительно отказался. Фома не настаивал, хотя категорически заявил, что обязательно выучит его курить.

Возвращаться домой мимо трактира они не решились, — встретится еще толстый полицай. Пошли другой дорогой.

Выйдя на Плехановскую горку, Фома стал еще веселее. «По долинам и по взгорьям…», — запел он. «Шла дивизия вперед», — подхватил Петька.

Шагая в ногу, мальчики дружно взмахивали руками, выговаривая слова любимой песни, сразу напомнившей им о веселых пионерских лагерях, о дружных походах. А сейчас она особенно отвечала их настроению. Ведь и они, так же как лихие приамурские партизаны, находились среди врагов. И они не боялись их, вот ни чуточки.

На льду реки они наткнулись на группу подростков. Услышав слова знакомой песни, те в растерянности остановились. Это были давние враги Фомки — «купчишки».

Мальчишек было человек восемь. Силы явно неравные. В обычное время Фома, наверно, избрал бы путь благородного отступления и ограничился перебранкой издали, а затем положился бы на свои быстрые ноги. Но сейчас у него в ушах звенела еще боевая партизанская песня, а в голове, — что греха таить, — шумело от выпитой на голодный желудок мадеры. К тому же, среди неприятелей был и пухлый сынок полицейского, а его свиная морда живо напомнила Фомке о пережитом оскорблении.

— Купцы идут! — воскликнул он, метнувшись в сторону, подобрал валявшуюся палку и, не раздумывая, ринулся на врагов с криком: «Бей их, Петька, кроши!».

Схватив первую попавшуюся в руки льдину, Петька, не задумываясь, с воинственным воплем помчался на врагов. Взъерошенный, как воробей, в огромных, не по росту, валенках Фома кинулся на неприятелей так неожиданно, что те растерялись и начали удирать.

Фома еще несколько минут преследовал их с воинственными криками, затем, окончательно запыхавшись, остановился.

— Драпанули! — торжествующе воскликнул он. — Эх, если бы не валенки, догнал бы я их. Я бы им дал!

Придя домой, Фомка угостил кота Ваську куском колбасы, а остальную провизию хозяйственно спрятал в ящик. Петька тем временем принес дров и затопил печку.

Было уже темно. Весело потрескивали горевшие в печке дрова. Васька, впервые после долгого перерыва понюхавший мясного, громко мурлыкал и змеей вился у ног своих хозяев. Фомка, развалившись на постели, закурил сигаретку.

— Слушай, — посмотрев на Фому, засмеялся вдруг Петька. — А фриц, наверное, здорово ругается…

— Ну и пусть. Поругается и бросит. Ему снова дадут, — отозвался Фома. — У него самого всё краденое. Мадера-то советская, да и всё остальное, наверное. Ясно? А мы не воры. Нам жить надо, нам никто не дает. Вот придет обратно Красная Армия, и снова мы с тобой не будем воровать, учиться станем.

Так рассуждали Фомка с Петькой, мечтая о будущей хорошей жизни. В маленькой комнатке стало совсем тепло от раскалившейся печки. Разомлевший от тепла и сытости Васька лениво ласкался к мальчикам, а бушевавшая за окном зимняя метель казалась далекой и никому не страшной. Вскоре утомленные ребята мирно заснули под завывание ветра в трубе.

Первым проснулся Петька. У него очень болела голова и даже чуть-чуть тошнило. В висках стучало, будто кто-то настойчиво бил в них молотком.

— Фомка, а Фомка, — толкнул он друга. — Худо мне что-то. Может, твоя мадера всё-таки с отравой?

Приподнявшись на соломе, сонный Фома протер глаза и поскреб в затылке.

— Ой, и у меня что-то голова болит. Отрава, говоришь? Да нет. Это так бывает.

— Если бы я знал, что после так плохо будет, я никогда бы этой мадеры и не пробовал, — заявил Петька. — Больше никогда пить не буду. Вот честное пионерское!

— Молодец, — одобрительно произнес Фома. — Что ж, теперь держись. Раз слово дал, надо выполнять. И, знаешь что? Я тоже больше не буду. Веришь? Вот рука. Плюнь в глаза, если слово не сдержу.

Мальчики крепко пожали друг другу руки.

— Ладно. Давай вставать да завтракать, а потом к бабке сходим. Надо проведать старуху, — предложил Фома, соскакивая на пол.

Он зажег лампочку и полез в ящик, куда была сложена еда.

— А не рано? — спросил Петька. — Темно на улице.

— Что ты! Ведь сейчас зима. Зимой всегда поздно светает. Это тебе с похмелья темно кажется.

Завтрак собрали быстро. Выложив на стол общие запасы, Фома вытащил из ящика и бутылку мадеры, с сомнением повертел ее в руках.

— Смотри-ка, еще много осталось. Куда ж ее теперь?

— Давай бабке отнесем, — предложил Петька. — Говорят, — старушки вино любят.

— Давай, — согласился Фома. — Пусть от простуды лечится. Давай собирайся. Как твоя голова?

— Будто меньше стала болеть, — буркнул Петька.

— А у меня так совсем прошла. Просто весело стало, — радовался Фомка, враскачку разгуливая по комнате. Он внимательно что-то высматривал.

— Пошли, раз уж собрались, — подгоняя его, предложил Петька. — Сам торопил, а теперь копаешься.

— Сейчас. Вот шапки не найду.

Шапки не было. Она была потеряна вчера, во время налета на купчишек. Разгоряченный дракой и вином, Фомка даже не заметил, как уронил ее в снег, и спохватился только теперь,

— Вот черт! Как же на улицу идти? Еще, чего доброго, голова отмерзнет.

— На, надевай, — предложил Петька, протягивая приятелю шерстяной платок, которым укутывал шею вместо шарфа.

— Ну да! — возмутился Фомка. — На черта мне твой платок. Еще какой-нибудь фриц за девку примет, приставать на улице начнет.

Но выйти на мороз с голой головой всё же было рискованно. Подумав и поворчав немного, Фома напялил на себя платок, соорудив из него нечто вроде чалмы. В этом необычайном головном уборе, с бутылкой мадеры, торчавшей из кармана кацавейки, он выглядел настолько смешно, что Петька неудержимо расхохотался.

— Ой, Фомка, какой же ты красивый! — смеялся Петька. — Совсем как тот фокусник, что к нам в Гатчину приезжал, в летний театр. Вот чудеса показывал! Огонь глотал, только дым изо рта шел, а потом зайца живого из кармана вытащил. Ну-ка, поройся в кармане, — может, и у тебя зайчишка спрятан? Мы его сейчас — раз — и на лампе зажарим.

— Да ну тебя! — недовольно отмахнулся Фома. — Идем лучше.

Спустившись с колокольни, мальчики вышли на тихую, заснеженную улицу. За ночь вьюга намела высокие рыхлые сугробы. Нигде не видно было ни одного свежего человеческого следа.

— Тихо как. Ни души не видно. Может, слишком рано? — остановился в нерешительности Петька.

— Просто мороза боятся, — небрежно заметил Фома. — А темно, — ясно отчего. Фриц керосину не дает, вот и сидят люди в темноте.

Мальчики прошли по Верхнебереговой и завернули на Первомайскую, направляясь к бабке Агафье. И тут стояла ничем не нарушаемая тишина. Неожиданно где-то пропел петух, чудом уцелевший от рук немцев.

— Фом, ведь петух только ночью поет. Может, сейчас тоже ночь? — спросил Петька.

— Выдумал! Впрочем, сейчас узнаем. У бабки ходики есть.

Долго пришлось ребятам стучаться в заметенные снегом двери маленького домика. Прошло добрых десять минут, пока, наконец, не щелкнула щеколда и испуганный голос бабки Агафьи спросил:

— Кто там? Чего надо?

— Мы это, бабушка. Открывай, не бойся. Мы, Фомка с Петькой, — в один голос ответили мальчики.

Загремел тяжелый засов. Дверь приотворилась.

— Деточки! Да чего же это вы?.. Случилось что? — забормотала бабка, открывая и впуская в избу мальчиков. — Свят, свят… Да дверь-то затворяйте, холоду не напустите.

— Долго спишь, бабушка. А мы уже помогать пришли. Дровец напилить или еще что, — лихо обратился Фома к старушке, нетвердой рукой зажигавшей лампочку-коптилку.

— Так ведь ночь еще на дворе, паршивцы вы эдакие! — И бабка поднесла с трудом разгоравшуюся лампочку к ходикам, висевшим на стене. — Батюшки мои! Два часа ночи, а их нечистик по улицам носит! Да как же вас еще патруль не забрал, милые вы мои?!

Мальчики сконфуженно молчали.

— Я же тебе говорил, что еще ночь, — сказал Петька, укоризненно посмотрев на Фому.

— Ладно, сейчас всё улажу, — шепнул ему Фомка и хитро подмигнул. Он вынул из кармана бутылку с вином и, лихо пристукнув, поставил ее перед бабкой Агафьей, присевшей у стола.

— Вот, бабушка, мы тебе вина принесли.

Только теперь бабка рассмотрела Фомку, важно стоявшего перед нею с замотанной платком головой.

— А эт-то что за маскарад? — растягивая слова, строго произнесла она. — А ну, подойди, подойди-ка поближе, соколик. Докладывай, лихач кудрявич, с какой такой радости будто на святки вырядился. Кто вам, соплякам, вина дал?

Надо признаться честно, что, несмотря на свой независимый нрав, Фомка немного побаивался бабки Агафьи.

— Ты не думай, хорошее вино, — сбавив тон, начал объяснять он. — Видишь, бутылка какая, советская. Мы ее у вокзала нашли. Верно, пьяные несли да потеряли.

Сказать, что они украли ее у немецкого солдата, Фома всё же не решился. Еще будут лишние разговоры. Старушка — не Сергей Андреевич. Вот тому нельзя было сказать ни одного слова неправды. И он всё как есть понимал, — а поймет ли бабка?

— Пьяные? А может, отравленное кто нарочно подбросил? — забеспокоилась старушка.

— Да нет же, — хором принялись разубеждать ее мальчики. — Совсем хорошее. Мы уже пили, и ничего… Нам очень холодно было, мы чтоб согреться… — тихо закончил Фома, встретив осуждающий взгляд старушки.

Притянув его к себе, бабка Агафья размотала укутывавший его платок, пригладила рыжие вихры. Молча глядела она в глаза мальчика.

— Холодно. Всем нам теперь холодно, — проговорила она, наконец, задумчиво. — Только холод, сынок, разный бывает. Если душа в человеке застыла, никакое вино не согреет. Будет только для виду дымить, как поганая гнилушка. А тому ничего не страшно, у кого сердце горячее, на врагов горячее… Понимаешь?

— Понимаю, — долгим взглядом посмотрел на нее Фома и вдруг неожиданно для себя уткнулся лбом в бабкино плечо.

— А понимаешь, то и ладно, — подобревшим голосом сказала старушка и, как. обычно, захлопотала.

— Спать, теперь спать, полуночники, — подтолкнула она мальчиков. — Полезайте на печку — и спать. Ужо утром вас разбужу да чайком напою, а там и по хозяйству займемся. Сейчас покой нужен. Брысь, на печку! Эх вы, сироты мои, безотцовщина.

Ребята с наслаждением растянулись на теплых кирпичах большой печи.

— Хорошая какая бабка Агафья, — шепнул Петька, умащиваясь рядом с Фомкой и по-братски накрывая его полой шубейки.

— Да. Она-то хорошая, а вот у нас с тобой нехорошо получилось, — вполголоса ответил Фома. — Что значит— часов нету. — Он помолчал. — А знаешь, Петь, — оживленно зашептал он через минуту, — давай купим петуха. Он нас по утрам будить будет. И весело как заживем тогда! Петух и кот дома оставаться будут, а мы с тобой на работу ходить. Как в сказке!

— Да, — недоверчиво отозвался Петька. — А если петух вдруг запоет, когда немцы близко будут? Сразу на колокольню полезут. Фрицы, они, знаешь, ни одной курицы не пропустят! Целый день в развалинах будут искать, пока не найдут. И пропала наша квартира.

— Верно, — разочарованно протянул Фома. — Не стоит петухом обзаводиться.

Однако надо же что-то придумать. Все-таки глупо, когда не знаешь, как определить время. Вот сегодня в какое неловкое положение попали.

И тут ему в голову пришла блестящая идея.

— Порядок, Петь! Купим, знаешь, что? Часы с кукушкой. Они такие, как домик, а сверху дверца. Как полный час, — оттуда выглянет кукушка. Сколько часов, столько раз и кукнет. Я сам видел в комиссионном магазине.

— Да?.. А деньги откуда?

— У меня есть. В нашей комнате в кирпичах спрятаны. Я их туда так, на крайний случай запрятал, да и забыл почти про них. А ведь часы купить — это как раз крайняя надобность. Верно?

Чересчур оживленный разговор мальчиков потревожил заснувшую было бабку Агафью.

— Вы чего это там шушукаетесь? — строго спросила она. — Про каких таких петухов да фрицев, да про деньги? Куда это вам деньги понадобились? Не моего ли петуха зарезать хотите да снова пьянствовать?

— Да что ты, бабушка! — закричали мальчики. — Мы просто так. Хорошо, говорим, когда петух по утрам будит. Тогда проспать нельзя.

— Ладно уж, сегодня я вас вместо петуха разбужу. Спите, непутевые!

Старушка выполнила свое обещание и разбудила ребят чуть свет. Печка жарко топилась, картошка была готова, а в чугунке кипел чай — вернее, заваренный яблоневый лист, издававший особенно приятный домашний аромат. Бабка оживленно хлопотала у стола. Она всегда радовалась приходу мальчиков. Два друга с их веселой болтовней напоминали ей весенних, оживленно щебетавших птиц, и даже в те минуты, когда она для виду ворчала на них и наставляла их на ум, ее старые глаза любовно глядели на двух сирот, так бодро и мужественно боровшихся за жизнь, не опускаясь до попрошайничества, добывавших самостоятельно себе кусок хлеба. Бабка отлично видела, как энергично маленькие друзья брались за работу — пилили и кололи дрова для местных жителей. И ведь никогда никто не жаловался, чтобы мальчики что-либо нашкодили, стянули бы что-нибудь у хозяев, дававших им работу.

«Верно, не обходится, конечно, чтобы где-нибудь в трактире или на вокзале не украли кусочек», — думала бабка. Бутылка вина, принесенная мальчиками, была, прямо сказать, сомнительной. Разве станет кто, пусть и пьяный, дорогими винами бросаться. Но…

— Не их грех, не их и ответ, — шептала про себя старушка. — Пусть за то ответит проклятый Гитлер, который наших детишек до такой жизни довел!