В ГОСТЯХ У КОМЕНДАНТА.

Шла зима. Продукты в отряде были на исходе. Нужно было позаботиться об их пополнении, послать кого-нибудь на заготовку.

Получить продукты можно было в деревнях Марьино и Пашенное, где у партизан были свои люди, но дорога туда лежала мимо Наумовщины и Сорокина, занятых карателями. Послать в такой путь можно было только человека достаточно сметливого. Выбор командира отряда Николаева пал на деда Игнашку.

— Ну, это мы мигом обтяпаем, — засуетился дед Игнашка, выслушав командира. — Не сумлевайся, товарищ начальник. Вот только мне бы в помощь какого-нибудь невзрачного партизанишку дали.

По губам командира отряда скользнула невольная улыбка, но он постарался сделать суровый вид.

— Как это «невзрачного», дед? — строго спросил он. — Ты, собственно, что этим хочешь сказать?

— Ну, так сказать, такого… — И дед пошевелил пальцами. — Маленького. Невидного, что ли. Чтоб не очень в глаза людям кидался.

— Ах вот оно что! Позвать ко мне Дерова, — распорядился командир.

Через две минуты Петька явился по вызову.

— Вот, дедушка, комсомольца тебе даю, — указал Николаев на стоявшего перед дедом Петьку. — Хорош будет?

— Ну, начальник, как в воду глядел. Как раз такого и нужно, — обрадовался дед. — Да мы с этим мальцом давно знакомы. Так вот, товарищ начальник, мы это дельце быстренько обтяпаем. Когда велишь выезжать?

— Завтра утром чуть свет и выедете, — сказал Николаев.

— Ну и хорошо. Будет сделано.

И дед Игнат пошел готовить сбрую и дровни для предстоящего похода.

* * *

На другой день рано утром дед Игнашка с Петькой выехали из лагеря на проселочную дорогу. Хороший шустрый конек, за которым заботливо ухаживал дед Игнашка (и в отряде выполнявший в основном свою любимую работу — конюха), резво бежал по накатанной дороге.

Петька, в полушубке, в больших валенках, сидел рядом с дедом. А тот, потрясая в воздухе кнутом, то и дело покрикивал на коня.

— Но, холера, шевелись! Скорей дело сделаем, — скорей дома будем. Правда, милок?

И дед хлопал Петьку по плечу.

Узкая дорога вилась по лесу. Под тяжестью снега узорные лапы елей свисали до земли, иногда задевая ехавших и осыпая их пушистыми хлопьями.

— Красота-то какая! — говорил дед Игнашка, показывая кнутовищем на заснеженные деревья. — Ну-ка, милок, возьми вожжи.

Ловко свернув козью ножку, дед закурил. В воздухе запахло горелой соломой, травами. Петька закашлялся от удушливого дыма:

— Деда! Вроде тряпки какие-то горят.

Дед Игнашка взглянул на Петьку, осмотрелся и спокойно ответил:

— Дурачок беспонятный. Это же табачок пахнет. Табачок-то на редкость крепкий нынче удался.

И он невозмутимо затянулся козьей ножкой, с удовольствием вдыхая едкий дым.

С разговорами так и доехали до деревни Марьино. Найдя нужного человека, дед, не выпрягая лошадь из дровней, завел ее в сарай, подкинул сенца. Хозяин сразу уложил в сани полмешка овса, в дороге лошадь подкормить, а затем позвал деда с Петькой в дом, закусить чем есть.

С мороза куда как хорошо было похлебать горячих щей с мясом.

Хозяин рассказал, что на днях немцы в счет мясо-разверстки взяли у него бычка, которого он берег, как он выразился, «для добрых людей».

— Ну, да для них у меня и еще кое-что найдется. Двух поросят выкормил. Подсвинки уж настоящие. Не хуже будет, — подмигнул деду Игнату хозяин.

Петька, покушав, сидел у топящейся печки, прислушиваясь к разговору. Ни хозяин, ни дед Игнат не говорили ни одного слова про партизан. Всё было понятно само собой. Неторопливо вели они свою крестьянскую беседу, закусывали. Хозяин налил деду стопочку самогону, чтобы согреться с мороза; выпил и сам. Дед с удовольствием опрокинул стопочку, закусил огурцом.

Пора было собираться в дорогу. Надежно связанные поросята были уложены в дровни, рядом с овсом. Дед Игнашка и Петька поплотнее подпоясали полушубки и уселись.

Ехать было хорошо. Петька разгорелся от съеденных щей, а дед Игнат и от еды, и от выпитого самогона. Направились в деревню Забельскую, куда следовало заехать еще к одному человеку, также снабжавшему партизан продуктами.

Отъехав от деревни километра на два, дед с Петькой вдруг услышали позади крик:

— Эй, посторонись!

На легких саночках, в которые был запряжен раскормленный жеребец, их догонял полицейский.

— Дорогу, старый хрыч! — снова насмешливо крикнул он.

Петька зло посмотрел на полицая.

Свернув коня в сторону, дед спрыгнул в глубокий снег около дровен. И уже проехал было полицай мимо, как вдруг остановился, быстро спрыгнул с возка и, подбежав прямо к саням, на которых лежали связанные поросята, нагнулся и вытащил из соломы за ствол… дедово старое шомпольное ружье.

Петька даже рот раскрыл от удивленья. Зачем ружье-то дед взял с собой?

«Ну, теперь пропали!» — мелькнуло в голове у мальчика.

— Чье ружье? — строго спросил полицай, разглядывая находку.

— Мое, — бодро ответил дед.

— Почему не сдал по приказу коменданта?

Дед помолчал и неожиданно для Петьки ответил:

— Да я к нему и наладился.

— Вот как? — полицай недоверчиво посмотрел на деда. — Ну, тогда едем.

И он решительно положил ружье в свои сани.

Делать было нечего. Уговаривать полицая не имело смысла. В сопровождении ехавшего сзади полицейского дед Игнат и Петька вскоре подъехали к Полновской комендатуре.

— Ну, пропали, дедушка, — тихонько сказал Петька, когда полицай ушел к коменданту с ружьем, чтобы доложить, что он только что задержал партизан. — И зачем тебе надо было брать ружье с собой?

— Ничего, милок, я ему сейчас наших поросят подарю, вот он нас и отпустит, — спокойно вымолвил дед.

И, как только он произнес эти слова, на крыльцо вышел полицай и повел его к коменданту. Петька остался сидеть на дровнях.

Войдя в кабинет коменданта, дед снял шапку, покрестился три раза на передний угол, низко поклонился и, подойдя к столу коменданта, проговорил:

— Слушаю, ваше благородие.

Немец, взглянув на замухрышку-деда, стоявшего перед ним без шапки, улыбнулся и спросил на чистом русском языке:

— Сколько тебе лет?

— Семьдесят два, ваше благородие, — быстро ответил дед.

— Зачем же тебе, старик, понадобилась вот эта штука?

И комендант указал на дедово ружье, прислоненное к стене в углу кабинета.

— Разрешите доложить, ваше благородие, — попросил он.

— Докладывай, — разрешил комендант и, закурив, благодушно развалился в кресле.

— Дело было так, ваше благородие. Нашел я это ружьишко нынче осенью в колхозном сарае. Принес к себе домой, повесил на стенку. Так оно и висело все время. А вот на днях заходит как-то староста, да и говорит: «Что это, — говорит, — у тебя, Игнат, за винтовка? Немедленно вези к коменданту». Вот я сегодня собрался, да и приехал к вам, ваше благородие. Не то, чтобы, так сказать, вам отдать, а чтобы мне оставили его.

— Что? Что ты сказал? Тебе оставить? — удивился комендант.

— Ну да, ну да, — закивал головой дед Игнат. — На зайцев хочу походить. Страсть их сколько развелось. Все яблони погрызли. Да вот пороху недостать. Так вот я вам, ваше благородие, двух свинушек привез, хороших, жирных, — а вы мне, коли милость будет, не дадите ли порошку немножко? Трудно сейчас этот продукт достать.

И, тяжко вздохнув, добавил:

— Ну, а уж если никак нельзя, так и быть, берите и ружье себе. Лучше уж вам отдать, чем партизанам. Вот и всё, ваше благородие. А ваш полицай пристал ко мне и повез к вам, будто я сам дорогу не знаю. Семьдесят лет здесь прожил, слава богу, не заблужусь.;

Дальнейшее произошло само собой. Комендант, впервые встретившийся с таким забавным стариком, смотрел на него с нескрываемым любопытством. Потом подошел к стоявшему в углу ружью и взял его в руки.

— Заряжено? — спросил он у деда Игната.

— Нет, нет… — поспешно ответил дед. — Я же вам докладывал, ваше благородие, — пороху нету.

Комендант, сам завзятый охотник, с интересом разглядывал древнее дедово оружие.

— Ну, ладно, — покровительственно промолвил он, — будет тебе порох.

Разговор деда с комендантом затянулся. Сидевшему в санях Петьке лезли в голову самые мрачные мысли. «Всё пропало, — думал он. — Бежать, что ли? Нет нельзя, пока не узнаю, что сделали с дедушкой».

И вот, наконец-то, в дверях комендатуры показался дед Игнат с каким-то солдатом. В одной руке дед нес свою шомполку, в другой держал на отлете розовую бумажку. Солдат унес поросят, а дед Игнат хитро подмигнул Петьке и показал ему маленькую баночку пороху и… удостоверение на право иметь ружье.

* * *

На обратном пути из Полны дед с Петькой заехали в Марьино, получили у своего человека для партизан теленка и двух жирных баранов и, погрузив их на сани, поехали дальше.

Их путь лежал через Наумовщину, занятую кавалерийским отрядом карателей. Напрасно Петька уговаривал деда ехать в объезд. Игнашка разошелся и только отмахивался.

— Ништо, Петяй! У меня теперь сам комендант в дружках ходит. Проедем.

Опасения Петьки сбылись. Не успели они въехать в Наумовщину, как их остановил полицай.

— Стой, дед! — крикнул он по-русски.

— Чего надобно, милок? — любезно осведомился дед у подошедшего.

— Куда едешь?

— Ясно, куда. Домой еду не солоно хлебавши!

И дед начал ругаться на чем свет стоит, рассказывая полицаю, что вот, возил он скотину в район, сдать по мясоразверстке, а этого черта, приемщика, на месте не оказалось.

— Вот комендант хорош так хорош, — нахваливал дед Игнат, не давая слова вымолвить ошеломленному потоком его слов полицаю. — Я ему свинок двух привез, а он поблагодарил вежливенько и велел завтра или послезавтра приезжать. Не то, что иные, которые…

И дед снова начал ругать приемщика скота, из-за которого ему надо снова мерять такую дальнюю дорогу в мороз.

Полицай, окончательно уверившись в благонадежности деда, попросил закурить. Дед угостил его самосадом.

— Ну, езжай, — посоветовал полицай, — а то уж скоро и темно будет. Поторапливайся. Ночью опасно на дорогах-то, — добавил он.

— Ништо. Нас с внучком никто не тронет. Мы сами зубастые. Эвон вот… — и дед, разворошив солому, показал лежавшее в санях ружьишко. — От самого коменданта на него разрешение имею. Не сомневайся, милок, — он помахал вынутой из-за пазухи розовой бумажкой. — Собственной рукою подписал и сам пороху отсыпал. Такой душевный барин!

И, помахав полицаю рукавицей, дед Игнашка лихо дернул вожжами.

В отряд вернулись поздно ночью. А на другой день все партизаны интересовались, когда же дед пойдет на зайцев.

Смех смехом, но дед-таки выбрал время поохотиться и принес в общий котел двух зайцев.