В НОВЫЕ СКИТАНИЯ.

Сколько времени просидел придавленный горем Петька на развалинах близ гестапо? Ему казалось, что совсем недолго. Но, должно быть, на деле прошло уже несколько часов, когда он, наконец, встал и побрел без цели по улицам.

Что делать дальше? Те, кого увозила за город машина гестапо, больше не возвращались. Никогда больше не войдет в комнатку на колокольне озорной Фомка, чтобы, весело блестя зеленоватыми глазами, рассказать о приключениях, только что пережитых им где-нибудь на базаре или на улице. И не скажет даже, как иногда бывало, вернувшись из особенно длительной отлучки, коротко и скупо: «Где надо, там и был!».

Стой! Петька и в самом деле вдруг остановился от неожиданно пришедшей в голову мысли. Как это сказал Фомка? Если случится что-нибудь особенно важное, тогда надо идти в домик у реки, спросить Сергея… да, Сергея Андреевича и сказать, что он— Петька, друг Фомы.

Лицо Петьки оживилось. Он быстро зашагал, почти побежал в сторону реки.

Кустами, оглядываясь и проверяя, не следят ли за ним, Петька добрался до маленького домика и остановился, выжидая, не выйдет ли кто. Дверь на крыльцо была приотворена. Значит, люди дома, иначе бы заперли.

Прождав напрасно минут десять, он поднялся на крылечко и осторожно постучал. Молчание. Постучав еще раз и не получив ответа, Петька потянул дверь за ручку и вошел.

В комнате было пусто. На лавке у окна — перевернутая корзинка, из которой вывалилось, свисая на пол, какое-то женское шитье. Простой деревянный шкаф открыт. Одежды в нем нет, только на крючке висит, видимо забытый, старенький поясок. На столе — чугунок с остывшей уже похлебкой и тарелка с остатками еды, а стул от стола отодвинут, будто сидевший вскочил, чем-то потревоженный, да так и не вернулся к брошенному обеду.

Видно, недавно бывшие здесь люди внезапно покинули дом, взяв с собой только самое необходимое. Петька вышел на крыльцо и огляделся. Неужели он опоздал и сюда? Недолго постояв, мальчик двинулся обратно в Псков.

На одной из окраинных улиц он натолкнулся на Зозулю. За эти тревожные дни толстяк похудел, его обычно не выразительное лицо осунулось и стало живее.

— Петька! — бросился он к приятелю. — Я тебя всюду ищу. Мальчишки сказали, что Фомку…

— Да, — остановил его Петька, — увезли. Видно, теперь всё. Ты помолчи, знаешь, не надо…

Мальчишки замолчали.

— Петь, прервал молчание Зозуля. — Давай к дядьке моему уедем, на Белов. Мать теперь меня пустит. Она сама сказала. Она все эти дни меня на ключ запирала, чтобы я не бегал. Сегодня только забыла, вот я и ушел.

— На Белов? — в раздумье произнес Петька. — Нет. Спасибо. Только я туда не поеду.

— Здесь останешься жить?

— И здесь не останусь. В лес пойду, к партизанам, — решительно закончил он.

— Как же ты их найдешь? Ведь они ото всех скрываются.

— Найду, — с уверенностью вымолвил Петька. — Мне без них нельзя теперь.

Зозуля вдруг торопливо расстегнул курточку и начал отрывать пришитый огромными стежками самодельный внутренний карман, наглухо зашитый и сверху. Оттуда он вытащил тщательно сложенную пачку денег.

— На, — сунул он ее Петьке в руки. — На, бери… В дороге понадобятся.

И, видя, что товарищ в нерешительности смотрит на него, прибавил:

— Ты бери, ничего… Это не от нее. Это мне еще до войны папа давал, я копил на фотоаппарат. Видишь, советские. Я всё берег, думал к дядьке бежать, а сейчас мать сама отправит. Ты бери…

Распрощавшись с Зозулей, Петька быстрым шагом пошел домой. Теперь в его голове сложился определенный план. К его осуществлению он решил приступить завтра, на рассвете.

Чуть забрезжил утренний свет, пробиваясь сквозь щели маскировки, прикрывавшей окошко потайной комнатки на колокольне, Петька начал собираться. Он тщательно свернул в узел все немногочисленные вещи, отдельно положил в сумку скудные запасы продуктов. Часы с кукушкой, доставлявшие мальчикам столько радости, были осторожно сняты со стены и бережно завернуты в платок, который когда-то так лихо накручивал на голову потерявший шапку Фома. Всё это Петька решил снести на хранение к бабке Агафье.

В раздумье он остановился перед украшавшими стену портретами. Снести их к бабке? А вдруг кто-нибудь увидит у старухи. И ее подведешь, и портреты пропадут. Нет, пусть остаются здесь.

«Возьму их потом, когда вернусь в Псков с партизанами, — решил Петька. — Тут целее будут.».

Забрав вещи, Петька вышел из комнатки, тщательно запер дверь, а ключ запрятал в углубление между кирпичами, куда мальчики обычно клали его, уходя из дому порознь.

Идти по городу с вещами было тяжело и неудобно. Как ни мало их было, но груз вышел порядочным. Особенно трудно было держать неуклюжие часы с кукушкой и кота Ваську, которого Петька тоже решил унести к бабке: не бросать же животное в одиночестве. Толстый кот, обленившийся в своем затворничестве на колокольне, никак не мог понять, — куда это его тащит хозяин, барахтался у Петьки на руках и возмущенно мяукал. Не удирал он только по своей лени.

Однако, удачно приладив узел с вещами за плечи и подхватив часы одной рукой, а Ваську другой, Петька благополучно дотащил свою ношу до домика бабки Агафьи.

— Петенька! — всплеснула руками старушка, увидев его. — Да куда же это ты собрался? Не на дачу ли переезжаешь?

— В деревню хочу сходить, за продуктами, — хмуро ответил Петька. — Вещи вот пусть здесь останутся. И кот тоже. Хороший кот. Он мышей ловит. Васькой зовут, — поспешно добавил он, заметив недоверчивый взгляд, брошенный старушкой в сторону полосатого кота, недовольно вилявшего хвостом в незнакомой обстановке.

— И Фомушка с тобой пойдет?

Петька опустил голову.

— Нет больше Фомы, — тихо произнес он через силу. — Фрицы… убили.

Старушка без слов опустилась на лавку. По ее морщинистому лицу катились слезы. Дрожащими руками она притянула к себе мальчика, обняла его.

И тут только, приткнувшись к плечу бабки Агафьи, единственного близкого человека, оставшегося у него теперь, Петька зарыдал в голос, взахлеб, по-детски.

* * *

Уйти из города в тот же день Петьке не удалось. Бабка Агафья проявила неожиданное упорство и решительно заявила, что никуда его не отпустит.

— Хватит одного горя, — упрямо возражала она. — Одно дитя загубили проклятые, а теперь и ты туда же, Попадешь где ни то под пулю на дороге, загибнешь ни за что. Нечего. Крыша есть, с голоду не помрем. Перебьемся. Выглянет еще и для нас солнышко, вернутся наши. А если с ними Полюшка придет, что я ей скажу? Отпустила, мол, сиротку на погибель в чужие люди? Нет и нет!

Конечно, Петька мог просто повернуться п уйти, не вступая в пререкания со старухой, но обидеть бабку Агафью и уйти, поссорившись с нею, было вовсе немыслимо.

Поэтому он потратил немало силы, чтобы убедить ее в том, что только ненадолго отправится в деревню на заработки и вернется, когда гитлеровцы в городе позабудут о взрыве на дороге и перестанут обращать внимание на мальчишек.

Наконец, ворча и охая, бабка Агафья поддалась на его уговоры и признала, что в этом плане есть и некоторый толк. Однако сдалась она лишь с тем условием, что Петька переночует у нее и позволит собрать его в дорогу «по-людски».

В этот день заботливые руки старушки перечинили всю обветшавшую одежду мальчика. Из припрятанных остатков муки бабка напекла ему лепешек. Кормила она в этот день Петьку всем, что только было в ее небогатой кладовой. На столе появился даже не яблочный, а настоящий чай, несколько щепоток которого хранилось в заветной жестяной баночке. Да и не только чай, но и сахар, сберегаемый ею «на большой праздник».

Петька, в свою очередь, переколол в этот день все дрова, натаскал воды во все имевшиеся бочки и вообще постарался, чтобы бабке Агафье хоть некоторое время не пришлось прибегать к чужой помощи по дому.

Светало, когда на следующее утро Петька, снарядившись в путь, вышел из гостеприимного домика.

— Хоть днем, хоть ночью приходи домой, Петенька, — напутствовала его бабка Агафья. — И скорей возвращайся, сынок. Ждать буду.

Мальчик смущенно попрощался. Ему совестно было, что он обманывает добрую старушку и собирается вернуться в город только тогда, когда Псков будет освобожден Красной Армией и партизанами, среди которых будет, конечно, и он, Петька. Но ведь нельзя же сказать ей о своих целях и намерениях.

И, махнув рукой, он быстро вышел за ворота.

А старушка, стоя на пороге, долго глядела ему вслед.

Рядом с нею, щурясь от лучей утреннего солнца и поводя усами, сидел жирный Васька, вполне освоившийся с новым домом. Его ничто не волновало.

* * *

Уже давно окончились запасы, данные на дорогу бабкой Агафьей, но Петька, несмотря на голод, упорно шел вперед. Его путь лежал мимо сожженных деревень, от которых остались лишь развалины да опаленные пожарами сады. Необычайно высокими казались уцелевшие над пожарищами трубы русских печей.

Страшно было проходить по таким селам. Тихо. Только ветер подвывает где-то в развалинах да изредка жалобно мяукает скитающаяся на старом пепелище кошка, заслышавшая человеческие шаги.

И нигде никого, ни единой живой души.

Знал Петька, что есть где-то здесь крестьяне-колхозники, оставшиеся в живых, счастливо избежавшие судьбы угнанных в Германию на каторгу, но понимал, что найти их можно лишь случайно, что, укрываясь в лесах по землянкам, они избегают встречи со всяким чужим человеком и, даже наткнись он на них случайно, ничего ему не скажут. Да и много ли их было? Ведь все, кто только мог держать оружие в руках, ушли в партизанские отряды. Как их найти? Как убедить в том, что его единственным желанием, единственным стремлением было — стать самому партизаном?

Вечерело, когда, дойдя как-то до околицы одной из таких разрушенных деревень, Петька вдруг увидел поднимавшийся из-за полуобгорелого сарая слабый дымок. Свернув с дороги, мальчик осторожно направился туда. Приблизившись, он увидел крохотный костер, у которого на чурбане сидела, сгорбившись, женщина, помешивая какое-то варево в котелке, стоящем на двух кирпичах.

— Здравствуйте, — робко сказал Петька, подходя к огню.

Женщина медленно подняла голову и внимательно посмотрела на мальчика. Странное у нее было лицо. Изборожденное морщинами, осунувшееся, это было лицо старой женщины, и лишь глаза, на которые свисали пряли небрежно зачесанных волос, были пытливыми, по-молодому живыми.

— Здравствуй, сынок, здравствуй, — спокойно ответила она и снова, склонившись над котелком, стала мешать кипевшую в нем коричневую бурду.

Петька, присев на корточки, протянул к огню покрасневшие от вечернего холода руки.

— Замерз, поди? — помолчав, спросила женщина. — Вишь, как руки закоченели.

— Замерз немного, бабушка. Холодно вечерами, а днем хорошо, тепло, — ответил Петька.

По лицу женщины скользнула грустная улыбка.

— Да уж вижу, какое немного, — сказала она. — Застыл, как кочерыжка, а еще бодришься. Подвигайся-ка ближе к огню.

И она сняла с костра похлебку. Петька с удовольствием принял приглашение.

— Бабушка, — спросил он, помолчав, — а вы одна здесь?

— Одна, — ответила женщина. — Совсем одна. Разлетелись мои соколы, никого не осталось, а я вот одна здесь сижу и жду, когда вернутся… Придут они, придут… Будет снова свободной наша Псковщина, счастливой, как раньше. А пока ждать надо! Сын сказал, уходя: «Жди, мать, вернусь с победой!» Только когда же вернется он!?.

Женщина говорила это, не глядя на Петьку, как бы про себя, устремив куда-то вдаль лихорадочно горящий взор. Мальчику стало жутко.

— Бабушка, да вы успокойтесь, — осторожно тронул он ее за колено. — Они скоро вернутся, теперь уже недолго…

— Да что ты всё «бабушка» да «бабушка», — почти гневно повернулась к нему женщина. — Ты думаешь — мне сколько? Сорока пяти еще нет. Я в нашем колхозе первым бригадиром была, песни пела, переплясать меня и молодые не могли! А это… — и она провела рукой по лицу, словно смахивая какую-то налипшую паутину. — Это Гитлера след. Когда деревню жгли…

Женщина замолчала. Костер потух. Петька молча сидел, с недетской серьезностью глядя на женщину, которую пережитые страдания превратили в старуху.

— А ты что один бродишь? От своих отбился или идешь куда? — прервала молчание женщина.

— Нет у меня никого. Один остался, — ответил Петька и, решившись довериться женщине, добавил. — Партизан найти хочу.

— Вот как? — Женщина внимательно поглядела на него. — Нелегко это. Ну что ж. На ночь глядя тебе идти нечего. Переночуешь у меня в погребке, а там и ступай. У меня хоть тепло.

Наутро Петька снова собрался в дорогу. Миска похлебки, которой поделилась с ним женщина, — первая горячая еда после многих дней сухомятки, — и теплый ночлег на мягком сене, в хитро укрытом среди развалин погребке, подкрепили мальчика.

— Тетя, — обратился он перед уходом к женщине. — А может быть, и вы бы со мною?.. Что ж вам здесь одной?..

— Нельзя мне, — отозвалась она. — Вернутся люди. Надо для них жилой дух сберечь. Надо, чтобы было кому встретить. А ты иди, иди… В Полновский район ступай, там, наверное, найдешь, что ищешь. Да постой!

Она быстро спустилась в погребок и вынесла два черных сухаря.

— На, возьми на дорогу, — совала она их Петьке.

— Что вы, тетя, мне не надо, — спрятав руки за спину, отнекивался мальчик.

Взять последние крохи у этой несчастной! Разве можно?

— Бери, бери, дурачок, — уговаривала женщина. — У меня еще картошки припрятано немного и муки фунта три есть. Я обойдусь. А тебе в дороге пригодится.

И, насильно засунув Петьке за пазуху сухари, она взяла его за плечи и повернула лицом к дороге.

— Вот, смотри. Как к лесу подойдешь, будут две дороги. Влево не ходи, забирай всё вправо. Так прямо и выйдешь в Полновский район. Да смотри, лучше по самой дороге не иди, пробирайся лесом. Тут у нас всё пусто; как выжгли гитлеровцы проклятые, так и сами сюда не заглядывают. А дальше снова деревни пойдут, там и на беду налететь недолго. Ну, иди, детка, будь счастлив.

От души поблагодарив женщину, Петька снова двинулся в путь.

* * *

Прошло несколько дней. Следуя совету женщины, Петька продвигался вперед, избегая людей. К деревням он подходил лишь для того, чтобы выпросить или купить на еще сохранившиеся у него деньги Зозули немного еды. Укрываясь в лесной чаще от встречных людей, а пуще того — от машин, он упорно искал партизан.

Дни становились всё теплее, но ночи были еще холодными. На лесных ночлегах плохо грела легкая курточка. Огонь же разводить мальчик боялся, чтобы не привлечь к себе внимания. Сказывалась и усталость от долгого и трудного пути.

Встреча с партизанами стала казаться всё более и более неосуществимой. Петька начал подумывать о том, чтобы выйти из лесу, остаться в одной из деревень и, поработав там, войдя в доверие к местным жителям, с их помощью пробраться к партизанам.

Однажды в сумерки, пробираясь по обыкновению лесом, Петька услышал негромкие голоса. Прячась в чаще, он подобрался поближе.

На полянке он увидел группу вооруженных людей. Они грелись у небольшого костра, почти незаметного в густой чаще леса. Одежда на них была разная, но говорили они по-русски.

Петька устал, продрог от вечерней сырости и очень хотел есть.

«Может быть, подойти к ним? — подумал он. — У них, наверное, есть хлеб. Нет, страшно… А вдруг это немецкие шпионы, переодетые каратели? Возьмут и сожгут, как сожгли в деревне Пески старика и старуху, которых поймали в лесу.».

— Эй, братец, ты что тут делаешь?

Петька от неожиданности так и замер. Осторожно обернулся на голос и увидел перед собой человека, одетого по-крестьянски. Высокий, усатый, с трубкой в зубах, он внимательно смотрел на мальчика.

— Ты что это ночью по лесу ходишь? Э, да ты, видно, замерз — трясешься, как заяц. Идем, мы тебя согреем.

И, не дожидаясь согласия, высокий властно взял мальчика за руку и повел к костру.

— Вот, гостя привел, — сказал он, обращаясь к товарищам. — Встречайте. Садись к огню, мальчик.

Петька настороженно вглядывался в обращенные к нему лица сидевших у костра. Страх проходил. Нет, ни в одном из этих лиц он не видел ни холодной жестокости гитлеровцев, ни тупой злобы и грубости, отличавшей немецких пособников-полицаев. Глаза людей внимательны, насторожены, но скорее добродушны. А вот тот, молодой, прилегший у костра, даже улыбается Петьке совсем по-свойски. А если это те, кого он искал, — партизаны?

От этой мысли Петька даже радостно заулыбался, садясь на указанное ему место у костра.

— Рассказывай, — снова обратился к нему усатый. — Из какой ты деревни?

— Я не из деревни. Я из-под Ленинграда, из Гатчины, — ответил Петька.

— Отец есть?

— Нет, никого нет. Всех немцы убили. И отца, и мать, и сестренку с братом. Я убежал в Псков, к тетке, а ее дом бомбой разбит и самой нет. Всю зиму в Пскове жил, с товарищем, только и его недавно в гестапо взяли и расстреляли, — торопливо рассказывал Петька.

Окружавшие его суровые, мужественные лица стали еще строже.

— Ничего, малыш, потерпи, недолго осталось. Скоро прогонят врага с нашей земли и снова будет у тебя дом, — хмуро сказал усатый, видимо бывший здесь главным. — А ты что же в лесу ищешь?

— Партизан ищу, — окончательно осмелев, признался Петька.

— Партизан?.. Зачем?

— Я хочу вместе с ними против фашистов бороться. За отца с матерью, за Фомку. Я разведчиком могу быть, а нет— всё стану делать, что скажут. Дяденька, а вы не партизаны?

Мужчина слегка улыбнулся.

— Что ты, мальчик. Какие же в этих лесах партизаны? Это все немцы со страха выдумали.

— А оружие вот у вас…

— Оружие?.. Да. Так, видишь ли, охотники мы, на волков охотимся. Знаешь ведь, какой вредный зверь волк.

— Да-а… на волков с автоматами… — недоверчиво протянул Петька.

Молодой, лежавший у куста, вдруг засмеялся.

— Тише, Коля, — строго остановил его усатый и снова обернулся к Петьке. — Если говорю, — охотники, — значит, верь. А пока вот садись, поешь с нами.

Петьке дали котелок, ложку, хлеб, и он почувствовал себя так, словно после долгой разлуки встретился, наконец, с родными и близкими людьми.

Как хорошо около огня! Трещат сухие сучья, всё тело охватывает благодатное тепло. Можно, наконец, освободить свои натруженные ноги, просушить рваные портянки. Из котелка, висящего над огнем, идет вкусный запах супа. Петька не помнит даже, когда он ел такой вкусный суп.

А еще лучше, что сидишь у огня в кругу своих людей, в гостях у бесстрашных неуловимых народных мстителей — партизан. Слова усатого, что они — охотники на волков, не убедили мальчика. Всё больше он уверялся в том, что попал именно к партизанам. Но чем доказать им, что он, Петька, заслуживает доверия? Как уговорить их взять его к себе? Может быть, попросить вот того, молодого, которого усатый назвал Колей? Он так сочувственно поглядывает на Петьку, всё пододвигая к нему новые куски хлеба.

Но как начать этот разговор? Удобного случая всё не представлялось. А тепло и непривычно сытный ужин делали свое дело. Глаза Петьки закрывались сами собой, и, разморившись окончательно, он задремал, доверчиво привалившись к высокому усатому партизану.

Смутно, сквозь дремоту, до него донеслись слова, сказанные, по-видимому, молодым:

— Жаль мальчишку, пропадает. Взять бы его к нам, пригодится.

— Эх, Николай Иванович, знаешь ведь, далек и труден путь. До мальчишки ли тут? Жалко, конечно, но…

Петька понял, что говорят о нем. Сон как рукой сняло. Вскочив, он увидел, что его новые знакомые собираются в путь. Один из них, с такими же карими глазами, как были у Петькиного отца, подошел к мальчику и подал ему пару теплого белья.

— На! Сходи в деревню, в бане помойся.

Другие, окружив Петьку, также давали ему: кто несколько кусков сахару, кто — белые сухари.

Петька растерянно принимал подарки, умоляюще глядя на усатого.

— Дядя, — решился он, — не оставляйте меня, возьмите с собой.

Усатый хмуро покачал головой.

— Нельзя, друг. Наша дорога далека, тебе с нами не по пути. Аты вот что, — смягчился он, увидев полный отчаяния взгляд мальчика. — Будешь проходить по деревням, расспрашивай осторожненько, — не слышно ли где про партизан. Услышишь, где они были, — туда и иди. Да смотри, про то, что нас видел, никому не болтай!

— Да что вы!

— Ладно. Верю, что не болтун. Зовут-то тебя как?

— Петькой, а фамилия Деров, — грустно отозвался мальчик.

— Что ж, до свиданья, Петро. Живы будем, может, и встретимся.

Кусты шевельнулись в последний раз, и всё затихло. Как будто тут никого не было. Ни звука, ни шороха удалявшихся шагов. Исчезли, как тени.

— Хорошие люди, увижу ли я вас еще?.. — прошептал Петька.

Потом, посмотрев на оставленные ему подарки, уложил в сумку еду, потрогал мягкое теплое белье. Подумав, взял его и переоделся. Навернул высохшие портянки и натянул разбитые ботинки. Уходить от теплого костра в темноту, в неизвестность не хотелось. Мальчик подбросил в огонь хворосту и прилег около приветливо потрескивающего огня.

Петька не помнил, сколько он пролежал так. Сухое чистое белье, тепло, идущее от костра, давно не испытанное чувство сытости наполнили его тело приятной истомой. Ровный шум леса убаюкивал его. Петька сам не заметил, как заснул. Разбудил его грубый толчок в бок. Привыкший к неожиданностям во время бродячей жизни, мальчик быстро вскочил на ноги. Первое, на чем остановился его взгляд, было холодно поблескивавшее сталью дуло пистолета.

Петька оглянулся. Со всех сторон его тесным кольцом окружали гитлеровцы в своих серых мундирах.

— Партизан? — спросил один из них, по виду начальник.

«Ах, вот что! — подумал Петька. — Партизан ищут. Так и скажу, дождетесь!».

Он отрицательно покачал головой.

Что-то тяжелое больно ударило его в лицо. Мальчик молча упал. Превозмогая боль, Петька всё же пытался подняться. Два гитлеровца грубо схватили его и, вытащив из леса, бросили в кузов грузовика, стоявшего на дороге.

Ехали долго. Петьку сильно трясло, подбрасывало. Болела голова, кровь тихо сочилась из ссадины на лица. В изнеможении мальчик закрыл глаза.

Неожиданно впереди раздался взрыв. Потом затрещали автоматы, где-то рядом грохнул еще один взрыв. Машина, резко затормозив, остановилась. Стоявшие в кузове солдаты повалились на Петьку. Потом машина снова дернулась и завалилась набок, в канаву. Гитлеровцы кувырком полетели через мальчика.

А кругом трещали выстрелы, рвались гранаты. При падении Петька не ушибся. Он попал в мягкую грязь, покрывавшую дно канавы. Тяжелый немец навалился на него, потом со стоном сполз и полез под машину.

Вдруг совсем рядом послышалось: «Ура!».

Петька выкарабкался из канавы и пополз в кусты. На дороге стало светло — машина горела. Мальчик увидел вдруг, как один из немцев поднял руку с пистолетом в его сторону. Но в это время прямо в лицо гитлеровца угодила пуля, и он, взмахнув руками, упал на землю. Петька дополз до кустов, поднялся и, что было сил, побежал в лес.

Бежал он долго, без оглядки и без отдыха, пока лес не кончился. Выбежав на опушку, Петька остановился и осмотрелся. Перед ним виднелась деревня. Он перевел дух. Позади всё еще слышались приглушенные выстрелы и взрывы. «Отдохну немного, а потом пойду в деревню», — решил Петька и присел на пенек. В это время в лесу снова грохнул выстрел, и Петька снова сорвался с места и побежал прямо к деревне.

Добежав до пруда у околицы, он посмотрел назад. Кругом было тихо. Спустившись к воде, мальчик раздвинул руками зеленую тину и умылся.

Весь день он пролежал в кустах за деревней. Только дождавшись темноты, подошел к крайней хате и попросил напиться. Одинокий хозяин хаты, немногословный старый дед, не только напоил мальчика прохладным березовым соком, который принес из подпола в глиняном кувшине, но, без всяких просьб, дал большой кусок хлеба. А когда Петька, поблагодарив, собирался уйти, дед молча взял его за плечи и, подтолкнув в угол, где стояла большая печь, жестом показал, чтобы мальчик забирался на лежанку. Петька не заставил себя уговаривать.

Однако, как ни хорошо было на печке, под чистой дерюжкой, наброшенной дедом, успокоился Петька не сразу. Как он ни старался заснуть, сон не шел. Тревожные мысли продолжали мучить его.

Что делать дальше? Конечно, — искать партизан. Но, оказывается, мало найти их, — надо добиться, чтобы они поверили Петьке, взяли к себе.

Может быть, сходить сперва в Захворово, поискать Машу? Как она живет, жива ли? Может, ее там и нет уже, может, как он, бродит по деревням, просит хлеба? Нет, ведь люди, которым отдал ее Петька, казались такими добрыми. Не выкинули же они на улицу сироту…

Только под утро Петька забылся тяжелым, тревожным сном.

А на следующий день дед, накормив мальчика на дорогу, вывел его на крыльцо и, показав на темневший вдали лес, сказал:

— Туда ступай! Там хороших людей найдешь.