Глава 16. Эпопея Пио Паскини.

История монсеньора Пио Паскини, как никакая другая, объясняет, почему борьбу Галилея за свободу мысли необходимо описывать, изучать и постигать по сей день[222].

В 1941 г. Папская академия наук приняла решение опубликовать новую биографию Галилея по случаю трехсотлетия со дня его смерти. Цель проекта была описана президентом академии Агостино Джемелли как создание “убедительной демонстрации, что Церковь не подвергала Галилея гонениям, напротив, существенно помогла ему в его изысканиях”. Вероятно, чувствуя, что подобное описание ожидаемого результата способно вызвать изумление, а то и потрясение, Джемелли добавил, что книга “будет не апологией, поскольку не в этом состоит задача ученых, а станет историческим и научным исследованием документов”. Писать книгу поручили монсеньору Пио Паскини, очень уважаемому профессору истории Церкви и ректору Папского Латеранского университета в Риме. Паскини был известен как глубокой верой, так и искренностью.

Хотя Паскини не имел опыта в сфере истории науки (он признался, что теории Вселенной казались ему “невразумительными и скучными”) и никоим образом не являлся специалистом по Галилею, он в поте лица трудился над проектом и сумел закончить книгу “Жизнь и труды Галилео Галилея”[223] всего за три года, представив рукопись 23 января 1945 г.[224] Согласно протоколу, Паскини должен был подать книгу на рецензирование церковным властям. Тогда история совершила самоповтор. Поскольку непредубежденное, искреннее суждение Паскини о жизни Галилея содержало весьма серьезную критику поведения церковников, книга не понравилась ни Джемелли, ни Священной канцелярии и была отвергнута как “неуместная”[225].

Изучение переписки Паскини в связи с этим решением, особенно с его другом Джузеппе Вейлом[226], священником, историком и архивистом, показывает, что главной причиной неодобрения книги стало то, что ее сочли “не чем иным, как апологией Галилея”. Паскини однозначно возложил вину за осуждение Галилея на Церковь и иезуитов. Он объяснил, что в “Диалоге” Галилей объективно представил мнения за и против коперниканства. Это была не вина Галилея, утверждал Паскини, что коперниканство оказалось намного убедительней. Из писем Паскини можно сделать вывод, что рецензенты его книги отчасти опирались в своей критике на старый аргумент Беллармино, что отсутствует однозначное доказательство движения Земли. Паскини сразу же отверг его, указав на то, что свидетельства в пользу геоцентрической модели Птолемея были еще менее убедительными.

Хотя сначала Паскини протестовал и боролся против этого решения, в конце концов он сдался и подчинился приказу больше не обсуждать это дело “ради блага Церкви”. Он умер в декабре 1962 г., официально препоручив свою неопубликованную рукопись бывшему учебному ассистенту Микеле Маккароне. В 1963 г. Маккароне развернул кампанию в защиту издания книги. Он организовал серию встреч с различными церковными иерархами, включая папу Павла VI, который на своем предыдущем посту заместителя государственного секретаря сообщил Паскини об отрицательном отзыве на его книгу.

Усилия Маккароне, казалось, принесли плоды, поскольку Папская академия наук проявила интерес к публикации книги, на сей раз по поводу четырехсотлетия со дня рождения Галилея. Академия поручила иезуитскому ученому-текстологу Эдмонду Ламаллю модернизировать книгу. Ламалль внес ряд правок, которые описал как “очень небольшие” и “сводящиеся к исправлениям, казавшимся нам совершенно необходимыми”. Он также добавил введение, в котором обрисовал то, что считал недостатками оригинальной рукописи, – слабости, которые, предположительно, попытался исправить. Отредактированная книга была издана 2 октября 1964 г. под тем же названием с предисловием Ламалля. Комментарии Ламалля создавали впечатление, что опубликованная книга в общем идентична рукописи Паскини, не считая минимальных редакторских правок[227].

Примерно тогда же, во время Второго Ватиканского собора, проводимого четырьмя годичными сессиями по два или три месяца каждая с 1962 по 1965 г., Церковь была вовлечена в обсуждение отношений между религией и наукой под общим заголовком “Церковь в современном мире”. В ходе этой дискуссии был составлен отчет комитета, черновик которого включил следующее примечательное предложение: “Нам необходимо сделать все возможное, насколько это позволяет человеческое несовершенство, чтобы подобные ошибки [когда наука представляется как противоположность веры], как, например, осуждение Галилея, никогда не повторились”. Однако из-за противодействия нескольких епископов этот текст, явно упоминавший дело Галилея, вычеркнули ради более общего заявления, гласящего:

Можно, таким образом, с полным на то основанием сожалеть об отношении, обнаруживаемом иногда даже среди христиан, посредством недостаточного признания законной автономии науки, которое заставило многих людей сделать из разногласий и противоречий, вызванных этим отношением, вывод, что между верой и наукой имеется противоречие[228].

Упоминание дела Галилея было помещено в сноску: “См.: П. Паскини. Жизнь и труды Галилео Галилея: в 2 т. / Папская академия наук. – Ватикан, 1964”.

Все это могло бы казаться более-менее приемлемым, если бы в 1978 г. Пьетро Бертолла, участник конференции памяти Паскини, не решил сравнить слово за словом его исходную рукопись и опубликованную работу[229]. Он нашел несколько сот правок – на первый взгляд не слишком много, с учетом объема книги в 700 с лишним страниц. Однако когда Бертолла тщательно изучил каждую правку, то понял, что в некоторых местах они привели к изменению смысла изначального высказывания Паскини на противоположный. В частности, Ламалль преуменьшил значение научных открытий Галилея и осыпал его обвинениями за то, как сложились отношения ученого с инквизицией. Например, при рассмотрении антикоперниканского декрета 1616 г. Паскини писал:

…быть направленным против учения Коперника и прийти к запрету в декрете, объявленном с легкомыслием, совершенно нетипичным со стороны строгих трибуналов. Хуже того, к этому декрету никогда не возвращались с целью более взвешенного рассмотрения. Перипатетики [философы-аристотелевцы] победили и не собирались скоро уступать свою победу. Что касается Галилея, его заставили замолчать с помощью судебного постановления[230].

В опубликованной книге, напротив, Ламалль изменил текст следующим образом: “Этот декрет сегодня представляется удивительным, если вспомнить, что исходил от такого взвешенного и строгого трибунала, но перестает удивлять, если рассмотреть его в контексте учения и научного знания того времени”. Иными словами, если Паскини утверждал, что антикоперниканский декрет 1616 г. был в лучшем случае необдуманным, а тот факт, что его так и не пересмотрели, – непростительным, то Ламалль создал впечатление, будто автор утверждал, что, будучи достойным сожаления и неожиданным для такой мудрой институции, как инквизиция, он совершенно объясним в реалиях начала ХVII в. Важно здесь не то, прав ли был Ламалль в своей интерпретации, а скорее интеллектуальная нечестность того, что он выдал свои взгляды за взгляды Паскини, не упомянув этого. То же самое произошло с выводом Паскини об осуждении Галилея в 1633 г. Цитируя статью 1906 г.[231], Паскини писал:

Что касается ответственности [за осуждение], можно честно сказать, что “люди, наиболее виноватые в глазах истории, – это защитники устаревшей школы, которые видят, как скипетр науки выскальзывает из их рук, и не могут перенести, что их пророчествам больше не будут внимать с религиозным пылом, поэтому они пользуются всеми средствами и идут на любые интриги, чтобы сохранить доверие к своему учению, которого оно лишается. Одним из главных средств, использованных для этого, стали Конгрегации и их власть, и виной их стало то, что они позволили себя использовать.

Паскини возлагал вину на консервативных иезуитов и инквизицию. Ламалль заменил весь этот фрагмент цитатой из статьи 1957 г., утверждавшей, что “научное мышление совершило большой шаг вперед, хотя и не достигнув убедительных доказательств; этот гигантский шаг потребовал перегруппировки знакомых образов, связанных с презентацией Вселенной как в уме ученого, так и в представлении человека с улицы”.

Иначе говоря, Ламалль отбросил мнение Паскини как устаревшее. Опять-таки, независимо от обоснованности точки зрения Ламалля, он фактически переписал книгу Паскини (хотя и заявлял противоположное), во всяком случае в части выводов Паскини об отношении инквизиции к Галилею и коперниканству.

Вся эпопея с книгой Паскини, случившаяся в середине ХХ в., оставляет горький привкус и подозрение, что ограничения Церковью свободы мысли и сопутствующая интеллектуальная нечестность – приметы не слишком далекого прошлого.

Эта история получила новое развитие в 1978 г. Папа Иоанн Павел II, избранный в тот год, прежде сталкивался с отрицанием личной и религиозной свободы в коммунистической Польше, своей родной стране. Поэтому следовало ожидать, что в какой-то момент он обратится к вопросу взаимодействия науки и религии в общем и к делу Галилея в частности. Действительно, в следующем же году он это сделал.

“Гармония научной истины и истины откровения”.

По случаю столетия со дня рождения Эйнштейна Папская академия наук организовала конференцию, на которой Иоанн Павел II выступил с речью “Глубокая гармония, объединяющая истины науки с истинами веры”[232]. В этом обращении понтифик сделал несколько исторически важных признаний. Во-первых, он признал, что Галилей “сильно пострадал” от действий церковных официальных лиц и институций. Во-вторых, он отметил, что Второй Ватиканский собор “сожалеет” о необоснованных вмешательствах религии в вопросы науки. Папа также поспешил указать на то, что сам Галилей (в “Письме к Бенедетто Кастелли” и в “Письме к великой герцогине Кристине”) высказал мысль, что наука и религия пребывают в гармонии, а не противоречат друг другу при условии адекватной интерпретации Писания.

Пожалуй, что самое важное, папа призвал к новому изучению всего дела Галилея, которое было бы проведено “с полной объективностью”. Сообщение об этой инициативе в октябре 1980 г. попало на первые полосы газет всего мира. Например, The Washington Post провозгласила: “Мир поворачивается к Галилею”[233]. В самой статье делался вывод, что действие папы призвано “стереть память о приговоре, который использовался противниками Церкви как символ ее противостояния интеллектуальной свободе”. В действительности задание назначенной для этого комиссии не предполагало “повторного разбирательства” по делу Галилея, а скорее выражало намерение “пересмотреть всю ситуацию, связанную с Галилеем”.

Ватиканская комиссия выпустила итоговый отчет 31 октября 1992 г., и папа объявил, что считает работу комиссии выполненной. Выслушав доклад ее председателя, папа сам выступил с речью по итогам этой работы. Речь посвящалась феномену сложности в математике и естественных науках. Один из важнейших моментов касался отношений между результатами научного исследования и толкованиями Писания – темы, которой Галилей посвятил так много сил своего выдающегося ума лишь для того, чтобы Церковь его оттолкнула. Папа признал: “Как ни парадоксально, Галилей, искренне верующий человек, проявил больше прозорливости в этом вопросе, чем его противники-теологи. Большинство теологов не заметили формального различия, существующего между Священным Писанием как таковым и его интерпретациями, и это побудило их неправомочно перенести в сферу религиозного учения тему, в действительности относящуюся к области научного исследования”[234].

Папа пророчески добавил, что уроки, извлеченные из дела Галилея, станут актуальными в будущем, когда “мы окажемся в аналогичной ситуации”. Затем он вновь выразил уверенность, что наука и религия пребывают в совершенной гармонии.

Этим докладом Церковь фактически объявила дело Галилея закрытым. Мировые СМИ подняли вокруг этой новости большой шум. The New York Times сообщила: “Через 350 лет Ватикан говорит, что Галилей был прав: она движется”[235]. Los Angeles Times несла аналогичное послание: “Это официально: Земля вращается вокруг Солнца, даже для Ватикана”[236]. Некоторые специалисты по Галилею не разделяли веселья. Испанский историк Антонио Бельтран Мари писал: “Тот факт, что папа продолжает считать себя авторитетом, способным сказать что-то адекватное о Галилее и его науке, свидетельствует, что, с точки зрения папы, ничего не изменилось. Он ведет себя точно так же, как судьи Галилея, ошибки которых ныне признает”[237].

Справедливости ради, папа находился в изначально проигрышной ситуации. Что бы ни было сказано или не сказано им об ошибках Церкви, это было бы раскритиковано на тех или иных основаниях. Тем не менее для чисто теологической реабилитации Галилея давно уже было слишком поздно.

Что интересно, в обеих речах, и 1979 г., и 1992 г., Иоанн Павел II упомянул Альберта Эйнштейна. В 1979 г. он начал свое обращение словами: “Апостольский престол хочет воздать дань Альберту Эйнштейну за его выдающийся вклад в прогресс науки, а именно в познание истины, присутствующей в тайне Вселенной”. Это привело папу к следующему выводу: “Как любая другая истина, научная истина в действительности подотчетна лишь самой себе и высшей Истине, Богу, Творцу человека и всего сущего”. В выступлении 1992 г. он повторил ту же мысль. Начав с популярной формулировки афоризма Эйнштейна – “Самое непостижимое в мире – это то, что он постижим”, папа предположил, что факт постижимости мира “приводит нас в конечном счете к той надмирной и предвечной мысли, что запечатлена во всем сущем”.

С учетом частых отсылок к Эйнштейну в этом обсуждении отношений науки и религии интересно рассмотреть мысли Эйнштейна о религии и Боге и сравнить их с мыслями Галилея, высказанными более чем на три столетия раньше.