Глава 18. Одна культура.

Галилей не понял бы концепцию “двух культур” Чарльза Перси Сноу. Мысль о представителях литературной или гуманитарной интеллигенции, образующих отдельную группу, которая исключает ученых-естественников и математиков, была бы ему чужда. Сам он комфортно чувствовал себя в обоих мирах, научном и гуманитарном, высказываясь о произведениях изобразительного искусства и литературы и исполняя музыку с теми же страстью и увлеченностью, которые отличали его научную деятельность. Художественное образование служило фундаментом его интерпретации наблюдений, а также позволяло ему более эффективно распространять информацию о своих открытиях. Более того, Галилей, публиковавший большинство своих работ на простецком, но удобопонятном разговорном итальянском, вместо латыни, являлся прекрасным примером, в терминологии писателя Джона Брокмана, “мыслителя из третьей культуры”[262] – человека, отказывающегося от любых посредников и напрямую контактирующего с интеллигентной публикой.

Давайте задумаемся, как вообще возможно не считать науку неотъемлемой частью человеческой культуры и интеллектуального наследия? В конце концов, наука – это область, в которой можно наблюдать громадный прогресс. Было бы трудно убедительно утверждать, что, скажем, современное искусство однозначно превосходит ренессансное или что поэзия Сапфо уступает стихам Эмили Дикинсон. Напротив, средняя продолжительность жизни в Англии в ХVII в. составляла около 35 лет, тогда как сейчас, главным образом благодаря мерам, предпринятым на основе науки, достигает (усредненно для женщин и мужчин) примерно 81 года[263]. Можно также рассмотреть тот факт, что Галилей стал первым, кто правильно охарактеризовал приметы ландшафта на поверхности Луны, тогда как в наше время дюжина астронавтов по ней ходили. Аналогично Антони ван Левенгук, жизнь которого частично пересеклась с жизнью Галилея, основал микробиологию как научную дисциплину и открыл новый биологический вид – микробов. С тех пор, однако, были полностью описаны миллионы биологических видов. Наконец, если Галилея обвиняли в том, что его изыскания в отношении природы материи противоречат библейским описаниям, современные физики-ядерщики смогли открыть все базовые элементы нормальной материи. Этот список научных достижений можно продолжать бесконечно, перечисляя невероятные достижения в изучении как физического и биологического микрокосмов, так и космического макрокосма. Разве этот прогресс не является критически значимой частью одной и только одной человеческой культуры?

Представим, что нам сейчас нужно было бы вступить в контакт с инопланетной галактической цивилизацией, превосходящей земную. Как можно было бы емко сообщить пришельцам (при условии, что они могли бы нас понять) об интеллектуальном и технологическом уровнях нашей цивилизации? Хотите верьте, хотите нет, один интересный и относительно прямой метод состоит в том, чтобы просто проинформировать их, что мы научились регистрировать гравитационные волны[264], возникающие при столкновении двух черных дыр. Почему эта узкоспециальная тема позволяет сделать настолько действенное и информативное утверждение? Гравитационные волны – это складки ткани пространственно-временного континуума, создаваемые сильными ускорениями, как, например, при сближении по спиральным траекториям двух нейтронных звезд или двух черных дыр. Существование этих волн предсказала общая теория относительности Эйнштейна – теория, изменившая описание гравитации с таинственной силы, действующей на расстоянии, на следствие искривления пространственно-временного континуума; то есть как тяжелый предмет продавливает батут, так и массы (скажем, Солнце или черная дыра) искривляют пространственно-временной континуум в своих окрестностях. Когда эти массы ускоряются, возмущение распространяется в виде волн. Таким образом, в отношении теории, сообщив инопланетной цивилизации, что мы знаем о гравитационных волнах, мы сразу же демонстрируем ей свой уровень понимания природы пространственно-временного континуума – решающего элемента эволюции нашей Вселенной. То, что мы сумели даже зарегистрировать гравитационные волны, мгновенно информирует об уровне наших технических возможностей, поскольку способность регистрировать эти исключительно слабые колебания близка к чуду. Фактически исследователи гравитационных волн уловили волну, растянувшую пространственно-временной континуум на 1 / 1 000 000 000 000 000 000 000. То есть эта волна заставила всю Землю расшириться и сократиться примерно на ширину атомного ядра.

Безусловно, немного найдется людей, не признающих, что благодаря научному прогрессу стали возможны многие улучшения в нашей повседневной жизни. К сожалению, достижения в гуманитарных дисциплинах не всегда получают заслуженное признание – феномен, который не мог бы не удручить Галилея.

Вклад гуманитарных наук в нашу способность представить даже то, чего не существует, в человеческую креативность, в развитие и эволюцию человеческого языка со всеми сопутствующими последствиями для коммуникации невозможно переоценить. Философия, духовные искания и религия помогли людям создать нравственную схему. Тем не менее находятся те, кто, вместо того чтобы способствовать партнерству между точными и гуманитарными науками, утверждает, что те и другие должны стремиться к герметически изолированному сосуществованию. Эти “сепаратисты” призывают к четким (разве что слегка проницаемым) границам. По моему скромному мнению, несмотря на бесспорное наличие важных различий предмета, способов исследования и приемов обеих сфер, признание того, что и гуманитарные, и точные науки есть неотъемлемые части одной человеческой культуры, должно исходить от обеих сторон[265].

Этот вывод становится особенно очевидным, если понять, что некоторые важнейшие вопросы, которыми когда-либо задавались люди, в течение тысячелетий пересекли сначала границу между религией и философией, а затем границу между философией и наукой. Я имею в виду, в частности, вопросы, связанные с истоками. Как возникла Вселенная? Как образовалась Земля? Как появилась жизнь на Земле? Как сформировалось сознание? Эти вопросы, как и, пожалуй, еще более важный вопрос о том, почему существует Вселенная[266] – или, в некоторых формулировках, почему вместо ничего имеется нечто, – в настоящее время широко признаются (хотя, к сожалению, не всеми) относящимися к сфере точных наук. Что еще важнее, наука уже дала, по крайней мере частичные, ответы на некоторые из них[267].

Например, теперь мы знаем, что наша Вселенная начала существовать примерно 13,8 млрд лет назад с экстремально горячего и плотного состояния, за которым закрепилось название Большого взрыва[268]. Мы можем определить возраст Вселенной едва ли не точнее, чем возраст человека. Мы знаем, что Солнце сформировалось 4,6 млрд лет назад вследствие гравитационного коллапса газопылевого облака и что Земля образовалась путем слияния частиц пыли плоского диска, возникшего вокруг Солнца, и т. д. Как и предсказывал Галилей, во многом наша картина мира опирается не на неточные качественные описания, а на подробные математические модели и численное моделирование.

Эти факты лишь увеличивают срочность задачи окончательно победить неграмотность на всех фронтах, гуманитарном и естественно-научном. Точно так же, как каждый человек должен по меньшей мере иметь возможность, например, познакомиться с несколькими пьесами Шекспира или творчеством Марселя Пруста, Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, Вирджинии Вулф, Чимаманды Нгози Адичи, Лу Мина и Федора Достоевского, любая женщина и любой мужчина должны также знать, что миром правят определенные законы природы и имеются убедительные свидетельства того, что эти законы применимы ко всей наблюдаемой Вселенной и, судя по всему, не меняются со временем.

Как вы, возможно, помните, Галилей яростно восставал против любого разделения, будь то разных ветвей науки, или даже точных наук и математики, или искусств. Он считал такое герметичное разделение “не менее глупым, чем проделанное одним врачом, который в приступе раздражения сказал, что великий доктор Аквапенденте [итальянский хирург ХVI в. Джироламо Фабрицио], будучи знаменитым анатомом и хирургом, должен удовольствоваться своими скальпелями и примочками, не пытаясь лечить лекарствами”[269]. Галилей, безусловно, воспротивился бы любой попытке рассматривать что гуманитарные, что точные науки иначе чем неотъемлемую часть человеческой культуры. Дело в том, что культура человечества многообразна. Суть этого факта выразила в одном предложении философ Чикагского университета Марта Нуссбаум: “Образование обязательно должно прививать навыки критического мышления и развивать воображение”[270]. Действительно, это критически значимые элементы, обеспечиваемые точными и гуманитарными науками. Наука пытается объяснять и предсказывать Вселенную. Литература и искусство формируют нашу эмоциональную реакцию на нее. Такие понятия, как свобода мысли, проистекают из слияния этих дисциплин. Столетия назад Галилей понимал, что люди нуждаются и в искусстве, и в науках. Закономерно, что Галилей – один из величайших ученых в истории – был увековечен во множестве произведений искусства[271] (см. вклейку, илл. 12). Поэтому, наверное, последние слова, вложенные Бертольдом Брехтом в уста слепого астронома в пьесе “Жизнь Галилея”, – это горький вопрос: “Какова ночь сегодня?”.