Глава 17. Мысли Галилея и Эйнштейна о науке и религии.

В “Письме к великой герцогине Кристине” Галилей самым ясным образом описал правильные, на его взгляд, отношения науки и религии[238]. Этот документ в то же время являлся манифестом борьбы Галилея за интеллектуальную свободу – за право ученых отстаивать то, что они считают убедительным доказательством. Одной из причин столкновения Галилея с Церковью стало весьма заметное расхождение интерпретаций, его и церковников, подлинной природы их разногласия. Если Галилей был убежден, что он пытается спасти Церковь от чудовищной ошибки, то церковные иерархи воспринимали его настойчивое утверждение обоснованности своих взглядов как прямое нападение на святость Писания и на Церковь. Чтобы подкрепить свою точку зрения, Галилей привлек тексты Блаженного Августина, предостерегавшего против однозначных утверждений о предметах, трудных для понимания: “Нам не следует безрассудно верить ничему по сомнительному вопросу, чтобы, отдав предпочтение своей ошибке, не проникнуться предубеждением против чего-то, о чем впоследствии истина может сообщить, что оно никоим образом не противоречит священным книгам ни Ветхого, ни Нового завета”. Фактически Августин в V в. утверждал, что библейские тексты не следует понимать буквально, если они противоречат тому, что мы знаем из надежных источников. Именно эту ошибку, полагал Галилей, совершали его противники: “Они расширяли бы этот авторитет [Библии и Святых Отцов] до тех пор, пока даже в сугубо физических материях – где вера не участвует – заставили бы нас совершенно отбросить разум и свидетельства наших органов чувств ради какой-то библейской фразы, хотя под поверхностным смыслом своих слов эта фраза может иметь другой смысл”.

Галилей многократно повторял эту мысль, выражая убеждение в том, что “он [Бог] не потребовал бы от нас отказаться от смысла и разума в физических вопросах, которые ставятся перед нашими глазами и умами непосредственным опытом или необходимыми демонстрациями”. Более определенно высказываясь о своих коперниканских убеждениях, Галилей был эмоционален: “Подвижность или неподвижность Земли или Солнца не являются ни вопросом веры, ни противоречием этике”. Казалось бы, более трех столетий спустя никому уже не грозит опасность столкнуться с невзгодами вроде тех, что выпали на долю Галилея из-за проблемы буквального понимания Библии, но, к сожалению, это не так. Например, в 2017 г. исследование Института Гэллапа в Соединенных Штатах обнаружило, что около 38 % взрослых склонны верить, что “Бог создал людей в их нынешней форме единовременно в пределах последних десяти тысяч лет”[239].

Дарвин против “разумного замысла”.

Все аргументы Галилея в той же мере применимы и к вопросу преподавания теории эволюции Дарвина, дебаты вокруг которой остаются сегодня столь же бурными, что и всегда[240]. Невероятно, но, хотя сам папа признал ошибочность внесения в “сферу религиозного учения предмета, в действительности относившегося к области научного исследования”[241], и несмотря на накопившиеся за столетие с лишним убедительные доказательства эволюции путем естественного отбора, многие американцы – и значительное число людей в других частях света – до сих пор держатся идей креационизма. Что еще печальнее, верования креационистов настолько сильны, что не предвидится никакого изменения распространенного мнения и окончания споров о том, как следует преподавать предмет в школах. Невозможно переоценить тот факт, что по этому вопросу отсутствуют даже малейшие научные сомнения.

Во-первых, возраст Вселенной сегодня известен с неопределенностью менее десяти процентов[242]. Во-вторых, Национальная академия наук США четко заявила: “Концепция биологической эволюции – одна из самых важных идей, когда-либо созданных путем приложения научных методов к природному миру”[243]. Двадцать седьмого октября 2014 г. папа Франциск распространил в Папской академии наук заявление: “Большой взрыв, который сегодня постулируется как начало мира, не противоречит Божественному акту творения, но скорее требует его. Эволюция в природе не расходится с идеей творения, поскольку эволюция предполагает сотворение существ, которые эволюционируют”[244]. В этом он следовал за папой Иоанном Павлом II, сказавшим о теории эволюции в своем обращении 22 октября 1996 г.: “Замечательно, что эта теория оказывала все большее влияние на дух исследователей вслед за серией открытий в различных научных дисциплинах. Расхождение результатов этих независимых исследований – не ожидаемое и не являвшееся целью исследователей – само по себе представляет важный аргумент в пользу этой теории”.

Несмотря на столь однозначные оценки самых выдающихся научных и религиозных авторитетов, довольно много людей просто отказывается их принимать. Что еще сильнее ставит в тупик: креационистам время от времени удается убедить преподавателей, политиков и судей, что эволюция – это просто “теория” и что более современный вариант креационизма – “разумный замысел” – следует преподавать наравне с теорией эволюции в рамках естественно-научных дисциплин.

Сходство аргументов креационистов и противников Галилея просто поразительно. Во-первых, креационисты утверждают, что эволюция путем естественного отбора не является доказанным фактом и базируется на процессах, которые не наблюдались и даже не могли быть наблюдаемы[245]. На это биологи отвечают, что палеонтологическая летопись дает множество убедительных свидетельств, что организмы эволюционировали столько же, сколько существует Земля. В действительности теория эволюции могла быть с легкостью фальсифицирована, если бы была неверной (что является одним из отличительных признаков приемлемой научной теории). Например, достаточно найти фоссилии даже одного продвинутого млекопитающего, скажем мыши, датирующиеся 2 млрд лет, чтобы опровергнуть всю теорию. Ни одной такой окаменелости найдено не было. Напротив, находки полностью подтверждают эволюцию. Так, эволюция предсказывает, что для периода от нескольких миллионов до нескольких сотен тысяч лет назад мы должны находить ископаемые или окаменелости гоминид (предков современных людей) с постепенно слабеющими обезьяньими признаками. Это предсказание однозначно подтверждено. Более того, ни разу не было обнаружено ни одного ископаемого анатомически современного человека возрастом в миллионы лет. Следует также отметить, что существуют многочисленные примеры текущего естественного отбора – от приобретения бактериями резистентности к определенным типам антибиотиков до эволюции цвета березовой пяденицы в Англии ХIХ в.

Второе возражение креационистов состоит в том, что не было найдены останки переходных видов, таких как полуптица-полурептилия. Это просто ложь. Палеонтологи обнаружили окаменелости, промежуточные между таксономическими группами. Например, ископаемый вид Tiktaalik roseae, живший примерно 375 млн лет назад, демонстрирует переход от рыбы к первому четвероногому наземному животному, и целая серия окаменелостей представляет собой хронику перехода от мелкого животного Eohippus к современной лошади на протяжении примерно 50 млн лет.

Наконец, креационисты прибегают к аргументу, восходящему еще к римскому оратору I в. до н. э. Цицерону: сложнейшие “машины”, которыми являются различные формы жизни, могли быть созданы лишь вследствие “разумного замысла”. В начале ХIХ в. специалист по естественной теологии Уильям Пейли рассуждал подобным образом: внимательный взгляд свидетельствует о существовании часовщика. Креационисты особенно часто приводили в пример глаз как анатомический орган, который не мог развиться путем естественной эволюции. Однако открытие более примитивных органов, прослеживающее эволюцию светочувствительного органа, обесценило и этот аргумент. В принципе, любая биологическая черта, кажущаяся хитрым замыслом, явилась результатом долгого эволюционного отбора, преследующего цель симбиоза с окружающей средой. В общем, процессы, которые не полностью понятны, не указывают на огрехи теории. Креационисты забывают или игнорируют то, что Галилей уже вел подобную битву четыре столетия назад и в конце концов победил.

Продолжающиеся дебаты об изменении климата еще хуже, поскольку, чтобы избежать катастрофических последствий, нужно реагировать гораздо быстрее[246]. Отрицание изменения климата объясняется, главным образом, политическими, финансовыми и религиозными мотивами. В отличие от дарвиновской эволюции, когда отрицание теории прочно связано с религиозностью, в проблеме изменения климата главной причиной отрицания является политический консерватизм. Религиозный компонент идеально описывается словами сенатора Джеймса Инхофа, прозвучавшими в одной из радиопрограмм в 2012 г.: “Бог по-прежнему с нами. Меня просто поражает самонадеянность людей, убежденных, будто мы, люди, способны изменить то, что Он делает в области климата”. Как это контрастирует со сложившимся ныне преобладающим единомыслием ученых-экспертов (около 97 %), что “чрезвычайно вероятно, что влияние человека явилось господствующей причиной наблюдаемого с середины ХХ в. потепления”.

Отчет о разрыве в уровнях выбросов парниковых газов программы ООН по защите окружающей среды в 2018 г. показал, что поступление в атмосферу углекислого газа (СО₂) в 2017 г. увеличилось – впервые после четырехлетней приостановки[247]. Это особенно тревожно в свете новейшего отчета Межправительственной группы экспертов по изменению климата (IPCC), которая заключила, что для ограничения превышения глобальной температуры над доиндустриальным уровнем до 1,5 ℃ потребуется к 2010 г. снизить выбросы парниковых газов на 45 %. Беспрецедентным шагом стало появившееся 2 декабря 2018 г. совместное заявление четырех бывших руководителей совещаний ООН по проблеме климата с призывом срочно принять меры. То, что Соединенные Штаты вышли из Парижского соглашения по проблеме изменения климата (хотя в действительности уйти они могут не раньше 2020 г.), и постоянное содействие индустрии ископаемого топлива со стороны президента Дональда Трампа в этом контексте просто потрясает[248]. По словам нобелевского лауреата по физике Стивена Вайнберга, “обычно глупо держать пари против научных суждений, а в этом случае, когда на кону стоит планета, это просто безумие”.

Любой список ведущих ученых в истории – изменивших мир, – включает имена Галилея и Эйнштейна. Это еще одна причина, почему интересно при обсуждении взаимоотношений науки и религии сравнить взгляды этих двух гениев. Мы знаем, что Галилей считал Писание руководством в вере, этике и нравственном поведении (в пути к “спасению”) и возражал против буквального понимания библейских текстов лишь в случаях, когда они противоречат научным наблюдениям. Три с лишним столетия спустя Эйнштейн разделял взгляд Галилея на науку, но придерживался диаметрально противоположного мнения о вопросе веры.

Эйнштейн о религии и науке.

Без сомнения, по вопросу интеллектуальной свободы уроженец Германии Эйнштейн придерживался ровно тех же взглядов, что и Галилей. В своем выступлении на конференции Чрезвычайного комитета США по гражданским свободам в 1954 г. Эйнштейн сказал: “Под научной свободой я понимаю право искать истину, публиковать и распространять то, что считаешь истинным”[249]. Здесь он повторяет собственные мысли из обращения, написанного в 1936 г., через три года после прихода к власти в Германии Адольфа Гитлера – и своей иммиграции в США: “Свобода преподавания и высказывания в книге или прессе – это основа полноценного и естественного развития любого народа”[250]. Галилей, безусловно, согласился бы с этим.

В то же время мнение Эйнштейна об отношениях между наукой и религией было более сложным[251]. Вкратце охарактеризуем его.

Эйнштейн довольно часто упоминал Бога в письменных работах, выступлениях и общении. Например, когда он хотел выразить скептическое отношение к квантовой механике, теории субатомного мира, он произнес знаменитое: “Бог не играет в кости”. Аналогично Эйнштейн выразил мнение, что природу, может быть, сложно разгадать, но она не основана на надувательстве: “Господь Бог изощрен, но не злонамерен”. Эйнштейн даже удивлялся, предполагает ли, в принципе, выбор космический проект: “Мне действительно интересно, мог ли Бог создать мир как-то иначе; иными словами, позволяет ли требование логической простоты некоторую степень свободы”. Эти цитаты, однако, относятся главным образом к структуре Вселенной и не дают нам полной картины отношения Эйнштейна к религии.

Эйнштейн сформулировал бо́льшую часть своих представлений о религии, науке и их взаимоотношениях в серии эссе, писем и речей, созданных в основном с 1929 по 1940 г. Одно из первых эссе, “Во что я верю”, написанное в 1930 г., содержит запоминающееся высказывание Эйнштейна:

Самое прекрасное переживание, доступное нам, носит таинственный характер. Это базовая эмоция, стоящая у истоков подлинного искусства и подлинной науки. Любой, кто не знает ее и не может больше удивляться, не может восхищаться, ничем не лучше мертвеца, и глаза его затуманены. Именно переживание таинственного – пусть и перемешанное со страхом – породило религию. Осознание существования чего-то, что мы не можем постичь, составляет подлинную религиозность. В этом, и только в этом смысле я глубоко религиозный человек. Я не могу представить себе Бога, который вознаграждает и наказывает свои творения или имеет волю того рода, что мы чувствуем в самих себе[252].

Эйнштейн здесь повторяет мнение, выраженное им в 1929 г. в ответ на телеграмму раввина Герберта Голдстейна, обратившегося к нему с вопросом: “Верите ли вы в Бога?” Всю жизнь преклонявшийся перед голландским иудейским философом-рационалистом Барухом Спинозой, Эйнштейн ответил: “Я верю в Бога Спинозы, который проявляет себя в закономерной гармонии бытия, но вовсе не в Бога, который хлопочет о судьбах и делах людей”[253].

Эйнштейн развил эти взгляды в двух статьях: “Религия и наука” была написана для The New York Times Magazine в ноябре 1930 г.[254], а “Наука и религия” прочитана на конференции в Нью-Йорке в 1940 г. В первой статье Эйнштейн охарактеризовал то, что считал тремя главными этапами в эволюции религиозных верований, а во второй попытался дать определение науки и религии и выразить свои взгляды на то, что считал основным источником воспринимаемого конфликта между ними.

Тремя фазами развития религии, согласно Эйнштейну, были страх (“голода, диких зверей, болезни и смерти”), “социальная или нравственная концепция Бога” (Бог, который вознаграждает, наказывает и утешает) и “космическое религиозное чувство”. Сам Эйнштейн признавался, что ему знаком лишь религиозный опыт третьего типа:

Человек, совершенно убежденный в универсальном действии закона причины и следствия, не может и на миг принять идею существа, вмешивающегося в ход событий, – при условии, конечно, что он всерьез относится к гипотезе причинности. Ему не нужна религия страха и столь же малополезна социальная или моральная религия.

Очевидно, для Эйнштейна религия играла совсем другую роль, чем для Галилея. Если оба сходились в том, что природа действует в соответствии с определенными математическими законами, как мы видели, Галилей считал Писание главным руководством по нравственному поведению, ведущему к спасению, тогда как религиозное чувство Эйнштейна вдохновлялось именно и исключительно этими законами природы.

Определения науки и религии у Эйнштейна стремились пойти еще дальше. Он определил науку как “попытку апостериорной реконструкции сущего посредством процесса концептуализации”. Это значит, что наука, по мнению Эйнштейна, описывает реальность так, как та существует, а не какой она должна быть в идеале. Напротив, религия, объяснял Эйнштейн, являлась “вековой попыткой человечества обрести ясное и исчерпывающее понимание этих ценностей и целей [освободиться от эгоистичных, ориентированных на собственное «я» желаний и получить сверхличностное вдохновение к улучшению сущего] и постоянно усиливать и шире распространять свои усилия”. А именно: для Эйнштейна традиционная религия устанавливает желаемое состояние, а не реальность. Из этих двух определений Эйнштейн делает вывод, что не должно быть никакого столкновения между наукой и религией в отсутствие вмешательства религиозных институтов в сферу науки (например, путем настаивания на буквальном понимании Библии, как в случаях с Галилеем и Дарвином) или введения концепции “персонифицированного Бога”, являвшегося для Эйнштейна неприемлемым с научной точки зрения.

Эйнштейн признавал, что наука не обладает инструментами для того, чтобы однозначно опровергнуть концепцию персонифицированного Бога, но считал это понятие “никчемным”, поскольку оно способно “сохраняться не под ярким светом, а лишь во тьме”.

Отрицание Эйнштейном персонифицированного Бога вызвало чрезвычайно острую реакцию, главным образом негативную, во многих кругах. Языком, очень напоминающим о нападках аристотелианцев на Галилея, священник из Норт-Хадсона в штате Нью-Йорк писал в Hudson (N. Y.) Dispatch: “Эйнштейн не понимает, о чем говорит. Он совершенно не прав. Некоторые люди думают, что раз они достигли высокого уровня знания в определенной области, то в состоянии высказываться на любую тему”.

Не все отклики были отрицательными. Инвалид – ветеран Первой мировой войны из Рочестера в штате Нью-Йорк – писал: “Великие лидеры, мыслители и патриоты прошлого, которые сражались и умирали за свободу мысли, слова, печати, за интеллектуальную свободу, приветствуют вас! Как и имя великого, выдающегося Спинозы, ваше имя будет жить, пока существует человечество”[255].

Самого Эйнштейна особенно раздражал тот факт, что его называли атеистом. На благотворительном обеде в Нью-Йорке он обратился к немецкому дипломату-антинацисту со словами, напоминающими панегирик Вивиани в адрес Галилея: “Перед лицом такой гармонии в космосе, которую я своим слабым человеческим умом способен воспринять, все еще находятся люди, говорящие, что Бога нет. Однако по-настоящему злит меня то, что они ссылаются на меня в поддержку своих взглядов”[256].

Удивительно, что письмо от 3 января 1954 г., в котором Эйнштейн повторил свои взгляды на “персонифицированного Бога” и “Бога Спинозы”[257], 4 декабря 2018 г. было продано на аукционе “Кристис” за ошеломительную сумму в $2 892 500. Письмо было адресовано немецкому иудейскому философу Эрику Гуткинду и стало ответом на написанную им книгу – религиозный гуманистический манифест на основе библейского учения. Пожалуй, самым важным чувством, которое Эйнштейн выразил в этом письме, стало его согласие с Гуткиндом в том, что люди должны стремиться к “идеалу, выходящему за рамки собственного интереса, стараясь освободиться от эгоистичных желаний, стремясь к улучшению и совершенствованию сущего с акцентом на человеческий элемент”.

С учетом того, что отношения науки и религии являются темой, которая, скорее всего, останется дискуссионной для будущих поколений, представляется особенно важным один совет Галилея и Эйнштейна. Пока выводы науки о физической реальности приемлемы, не сопровождаются вторжением религиозных воззрений и отрицанием доказуемых фактов, между этими двумя сферами не может быть конфликта. Галилей понимал, что Библия не научная книга. Она представляет собой аллегорическое описание благоговейного трепета, который человечество в древности испытывало перед лицом Вселенной, казавшейся непостижимой. Эйнштейн чувствовал то же благоговение, хотя сделал вывод, что космос в конечном счете постигаем. Таким же, в определенном смысле, было мнение папы Иоанна Павла II[258]. Таким образом, мирное сосуществование науки и основных религий (я исключаю отсюда как религиозных фанатиков, так и агрессивных “миссионерствующих” атеистов), безусловно, возможно, по крайней мере в принципе. Философ науки Карл Поппер удачно выразил свои умеренные взгляды по этой теме: “Хотя я не поддерживаю религию, я считаю, что мы должны уважительно относиться ко всем, искренне верующим”[259]. Тем не менее, признавая, что риски конфликта сохраняются, предложение папы вступить в “диалог, способствующий целостности как религии, так и науки и развитию обеих”, представляется ценным шагом вперед. Мы должны обеспечить сосуществование многих идей и идеалов и свободу их обсуждать[260], воспрепятствовав лишь нетерпимости[261].