Неожиданная помощь с неожиданными последствиями.

С 1615 г. Галилей более открыто поддерживал коперниканство, идя против мнения своих друзей и пренебрегая советом церковных иерархов. Скорее всего, источником вдохновения, стимулом и поддержкой для него в этом стала удивительная книжица, опубликованная теологом-кармелитом Паоло Антонио Фоскарини.

Уроженец Монтальто-Уффуго в Калабрии, Фоскарини славился обширными знаниями, простиравшимися от теологии до математики. Чези прислал Галилею книгу Фоскарини 7 марта 1615 г. Коротенькое издание имело необычайно длинное название – приведем лишь его часть: “Записки преподобного отца, магистра Антонио Фоскарини, кармелита, относительно мнения пифагорейцев и Коперника о подвижности Земли и неподвижности Солнца, а также о новой пифагорейской системе мира и пр.”. Заглавие ссылалось на тот факт, что первая негеоцентрическая модель космоса действительно была предложена последователями Пифагора – пифагорейцами – в IV в. до н. э. Философ Филолай предположил, что Земля, Солнце и планеты движутся по круговым орбитам вокруг центрального огня. Греческий философ Гераклид Понтийский добавил, также в IV в. до н. э., что Земля вращается еще и вокруг своей оси, а Аристарх Самосский в III в. до н. э. первым предложил гелиоцентрическую модель.

Книга Фоскарини характеризовалась блестящим логическим изложением. Нет никаких сомнений, объяснил он, что открытия Галилея однозначно сделали систему Коперника намного более достоверной, чем была Птолемеева. Исходя из верности коперниканской космологии и считая бесспорным, что Писание всегда отражает истину, Фоскарини утверждал, что между ними не может быть никакого противоречия, поскольку истина всегда одна. Следовательно, заключил он, должна быть возможность примирить на первый взгляд проблематичные фрагменты Библии с коперниканством. Именно это Галилей неустанно твердил. Фоскарини, изучив множество дискуссионных библейских отрывков и сгруппировав их в шесть категорий, сумел предложить некоторые принципы истолкования, которые позволяли устранить все противоречия. Фоскарини так объяснял причину написания книги: если в будущем окажется, что коперниканство истинно, Церковь получит возможность использовать его новые толкования спорных текстов для того, чтобы избежать неприемлемого вывода о ложности Библии.

В заключении Фоскарини сделал два важных наблюдения. Первое касалось понимания библейского языка:

Писание служит нам, говоря в простонародной и обыденной манере; ведь с нашей точки зрения, представляется, что Земля недвижимо покоится в центре, а Солнце обращается вокруг нее, а не наоборот. То же самое происходит, если люди перемещаются в маленькой лодке в море вблизи берега; им кажется, что берег движется и отодвигается от них, а не что они сами двигаются вперед, как обстоит в действительности[131].

Второй важный аргумент Фоскарини потрясает своей смелостью. “Церковь, – рассуждает он, – не может ошибаться лишь в вопросах веры и нашего спасения. Однако Церковь может ошибаться в конкретных суждениях, в философских размышлениям и в других доктринах, не касающихся и не затрагивающих спасения”.

Чези считал, что книга Фоскарини “не могла появиться в более удачное время”, “разве только цель ее появления – усилить ярость наших противников и причиняемый ими вред, во что я не верю”, – писал он[132]. Судя по дальнейшим действиям Галилея, он разделял его мнение, по крайней мере вначале. К сожалению, они оба ошибались. Церковный деятель Джованни Чамполи, впоследствии секретарь папы римского Урбана VIII и член Линчейской академии, предсказал в письме, написанном Галилею 21 марта 1615 г., что инквизиция запретит книгу Фоскарини. (Возможно, у Чамполи была инсайдерская информация.).

Первая реакция на книгу Фоскарини последовала в виде мнения теолога-анонима. В первом абзаце он объявил взгляды Фоскарини на коперниканство “скоропалительными”. В своей документированной “Защите” Фоскарини решительно отверг эту характеристику, вновь настойчиво подчеркнув, что имеется четкое различие между вопросами веры и морали, с одной стороны, и связанными с натурфилософией и наукой – с другой. Касательно последних Фоскарини повторил свое предположение, что “Священное Писание не должно истолковываться иначе, чем соответственно тому, что человеческий разум сам вывел из натурного опыта и что явствует из бесчисленных данных”.

Фоскарини отправил экземпляр своей книги и “Защиты” кардиналу Беллармино для оценки, и кардинал ответил 12 апреля 1615 г., подчеркивая три момента:

Во-первых, я скажу, что, как мне кажется, вы, Ваше Преподобие, и синьор Галилей поступаете предусмотрительно, довольствуясь тем, что говорите ex suppositione (предположительно), а не абсолютно, как, во что я всегда верил, говорил и Коперник. Потому что сказать, что предположение о движении Земли и неподвижности Солнца позволяет спасти все явления лучше, нежели с помощью эксцентров и эпициклов, – значит выразиться прекрасно, и такое утверждение не повлечет за собой никакой опасности, а для математика этого будет вполне достаточно[133].

Формулировки этого письма явно свидетельствуют, что это скорее совет, чем одобрение, как для Фоскарини, так и для Галилея, несмотря на то что письмо Беллармино даже не было адресовано Галилею.

Однако, поспешил добавить кардинал, утверждать, будто Солнце действительно [выделено автором] находится в центре мира и вращается только вокруг себя, не перемещаясь с востока на запад, а Земля располагается на третьем небе и с огромной скоростью вращается вокруг Солнца, – очень опасно, и не только потому, что это раздражает всех философов и теологов-схоластов, но и потому, что это наносит вред Святой Вере, представляя Священное Писание ложным.

Второе замечание Беллармино касалось толкования библейских текстов. Он начал с того, что считал очевидным: “Как вы знаете, Собор [Тридентский] запрещает толковать Писание вразрез с общим согласием Святых Отцов”, но затем подорвал экзегетическую бомбу. В ответ на заявление Фоскарини, что авторитет Святых Отцов в интерпретации Библии распространяется лишь на вопросы веры и нравственности, но не на такие темы, как движение Земли, Беллармино невероятно широко раздвигает пределы того, что назвал бы “вопросами веры”:

И здесь нельзя ответить, что, мол, это не вопрос веры, ибо если это и не вопрос веры в смысле объекта, то это вопрос веры в смысле говорящего, подобно тому как еретиком был бы каждый, кто стал бы утверждать, будто у Авраама не было двух сыновей, а у Иакова – двенадцати, а Христос родился не от Пречистой Девы. Ведь и то и другое устами пророков и апостолов говорит Святой Дух[134].

Проще говоря, Беллармино утверждает, что не только все сказанное в Писании истинно, но и что все, включая самую банальную фактическую подробность (при условии, что ее смысл ясен), также является “вопросом веры”! Очевидно, при таком, намного более широком определении “вопросов веры” самым влиятельным кардиналом того времени даже движение Земли становилось вопросом веры.

Третье: Беллармино признал, что.

Даже если и было бы [представлено] истинное доказательство того, что Солнце находится в центре мироздания, а Земля – на третьем небе и что не Солнце вращается вокруг Земли, но Земля вокруг Солнца, то и тогда необходимо с большой осторожностью подходить к объяснению тех мест Писания, которые кажутся противоречащими [этому], и [лучше] сказать, что мы скорее не понимаем смысла Писания, чем утверждать, что ложно то, что в нем выражено. Но я не поверю, что такое доказательство может существовать, пока оно не будет мне представлено,

– подчеркивая, что было бы недостаточно “показать, что предположение, будто Солнце находится в центре, а Земля – в небесах, достаточно”. Чтобы придать еще больше веса своему последнему утверждению, кардинал замечает, что не кто иной, как царь Соломон, который “не только говорил, вдохновляемый Богом, но и превосходил всех прочих людей мудростью и знанием человеческих наук”, писал в Книге Екклесиаста (1:5): “Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит”. Соответственно, заключает Беллармино, совершенно невероятно, чтобы Солнце на самом деле не двигалось, тем более что каждый ученый “ощущает, что Земля остается неподвижной”, и видит, “что Солнце движется”.

Ответ Беллармино Фоскарини был тщательно изучен, проанализирован и истолкован многочисленными специалистами по Галилею[135], и их мнения на этот счет занимают весь спектр – от самой высокой оценки и утверждения, что Беллармино продемонстрировал широту взглядов прогрессивного ученого, предвосхитившего релятивизм последующих столетий, до полного разгрома за проявленный узколобый консерватизм. Позднее мы вернемся к теологическим моментам, пока же подвергнем более пристальному критическому рассмотрению научные рассуждения Беллармино.

Его вводное утверждение выглядит весьма многообещающим: “…если бы имелось настоящее свидетельство того, что Солнце есть центр мира, то следовало бы с великой осторожностью приступить к объяснению Писания”. Действительно, если бы Беллармино закончил свой ответ этой фразой, то проявил бы интуитивное знание будущего руководящего принципа науки: если новые наблюдения противоречат существующим теориям, теории необходимо пересмотреть. Проблема в том, что сразу за ней он пишет текст, указывающий на то, что он считает такое свидетельство недостижимым. Беллармино приводит несколько объяснений этого ошибочного убеждения, все откровенно антинаучные. Для начала он утверждает, что “соблюдение видимости благопристойности” в астрономии не представляет собой доказательства движения Земли. Даже это, на первый взгляд убедительное, замечание идет вразрез с подлинным научным мышлением. Если две разные теории объясняют все наблюдаемые факты одинаково хорошо, ученым следует отдать предпочтение, хотя бы в предварительном порядке, более простой из них. После открытий Галилея такой процесс, безусловно, сделал бы предпочитаемой теорию Коперника, а не Птолемея, за что все время и выступал Галилей. Конечно, для решающей проверки потребовалось бы найти прямое доказательство движения Земли или получить предсказания двух теорий, которые затем можно было бы проверить наблюдениями или экспериментами. Напротив, Беллармино предпочел держаться излюбленной теории церковников.

Второй аргумент кардинала вообще не имеет отношения к науке. Он выступил за слепое следование авторитету: с одной стороны, принимая толкование Святых Отцов, с другой – опираясь на предполагаемую абсолютную мудрость царя Соломона, считающегося автором Книги Екклесиаста. Оба эти довода стали проявлениями убеждения, совершенно чуждого духу науки и кардинально противоположного тому, что поддерживал Галилей. Иными словами, Беллармино не просто не был прозорливым ученым – вера в его мире победила науку.

Наконец, третье замечание Беллармино свидетельствует о непонимании в сочетании с узкоцеховым мышлением. Он заявил, что все мы знаем по ощущениям, что Земля неподвижна, вместо того чтобы признать, что мы можем сказать лишь одно: она кажется нам неподвижной. Чтобы доказать эту мысль, он, ссылаясь на пример, приведенный в книге Фоскарини, заявил, что “если некто отдаляется от берега, то, хотя ему кажется, что это берег отодвигается от него, он тем не менее знает, что это ошибка, и исправляет ее, ясно видя, что двигается корабль, а не берег”.

В соответствии с идеями, почерпнутыми у Коперника, Галилей не мог согласиться с этой логикой. Как невозможно было сказать, двигается ли Солнце или Земля, а лишь что они находятся в относительном движении, он настаивал, что никакой эксперимент, поставленный внутри запечатанной комнаты, движущейся с постоянной скоростью по прямой, не способен показать, находитесь ли вы в неподвижности или перемещаетесь. Это ясно каждому, кто смотрит из окна поезда на другой поезд, идущий по параллельным путям. Впоследствии это наблюдение стало краеугольным камнем специальной теории относительности Эйнштейна, в которой он показал, что законы физики одинаковы для всех наблюдателей, двигающихся с постоянной относительной скоростью. Можно, конечно, утверждать, что Беллармино не мог предугадать в ХVII в. то, что Эйнштейн откроет и докажет столетия спустя, но позиция Беллармино была крайне негибкой. Он не верил, что доказательство коперниканства когда-нибудь может быть найдено. Это резко противоречило тому, что даже Фоскарини, сам теолог, сформулировал предельно четко: “Поскольку что-то новое всегда добавляется к человеческим наукам и поскольку многие вещи, прежде считавшиеся истинными, по прошествии времени оказываются ложными, может случиться так, что, если обнаружится ошибочность философского мнения, авторитет Писания может быть уничтожен”. Кстати говоря, если Фоскарини понимал, что новые открытия и знания, принесенные наукой, могут выявить ложность господствующих в свое время моделей (и следовательно, библейских интерпретаций), то Беллармино прятался за слепой верой в догмат [см. комментарий научного редактора № 3].

Галилей подробно разобрал некоторые теологические вопросы в своем “Письме к великой герцогине Кристине”, однако стоит отметить, что письмо Беллармино к Фоскарини изначально содержало поразительно слабые аргументы даже касательно теологии. Это заставило его прибегнуть к крайнему средству. Беллармино опирался на “всеобщее согласие Святых Отцов” и на эдикт Тридентского собора. Однако, как проницательно заметили и Галилей, и Фоскарини, заявление Собора относилось конкретно к “вопросам веры и морали, касающимся укрепления христианской веры”, тогда как движение Земли не имело никакого отношения к вере или морали, да и Святые Отцы никогда не обсуждали эту тему и не пришли к согласию по ней. Очевидно, даже сам Беллармино сознавал слабость своей аргументации, поскольку в противном случае невозможно убедительно объяснить, почему он распространил определение “вопросов веры” далеко за пределы обычных религиозных тем, включив все, что есть в Библии.

Галилею удалось прочесть письмо Беллармино к Фоскарини, и какое-то время он даже прорабатывал ответ в серии заметок, которые, возможно, намеревался послать Фоскарини. Однако эти недатированные записи никогда не публиковались. Главный аргумент Галилея наносил удар острой, как бритва, логики по-новому, расширительному определению “вопросов веры” у Беллармино:

Отвечают, что все, имеющееся в Писании, есть “вопрос веры в силу того, кем это сказано”, и, следовательно, на этом основании должно подпадать под требования Собора [Тридентского]. Однако это, безусловно, не так, поскольку тогда Собору следовало бы сказать: “Толкованиям Отцов необходимо следовать применительно к каждому слову в Писании” – а не “в вопросах веры и морали”. Таким образом, представляется, что, сказав “в вопросах веры”, Собор в действительности подразумевал “в вопросах веры, в силу предмета рассмотрения”. Было бы значительно более “вопросом веры” заявлять, что у Авраама были сыновья, а у Товии – собака, потому что так сказано в Писании, чем утверждать, что Земля не движется, при условии что последнее содержится в самом Писании. Причина, по которой отрицание первого, но не последнего было бы ересью, следующая. Поскольку в мире всегда есть мужи, имеющие двух, четырех, шестерых сыновей или даже ни одного, и аналогично поскольку некто может иметь, а может и не иметь собак, в равной мере заслуживало бы доверия утверждение, что некто имеет сыновей или собак и что кто-то другой не имеет. Отсюда не было бы причины или надобности Священному Писанию утверждать в подобных тезисах что-либо, кроме истины, раз и утверждение, и отрицание были бы равно убедительны для всех. Однако это не относится к вопросу о подвижности Земли и неподвижности Солнца, т. е. тезисов, далеких от разумения обычного человека. В результате Святому Духу было угодно приспособить слова Священного Писания к возможностям восприятия обычного человека в материях, не относящихся к спасению, даже если в природе имеет место противоположный факт[136].

Проще говоря, Галилей утверждал – хотя и лишь в частной переписке, – что в случаях с сыновьями Авраама и собакой Товии смысл, очевидно, буквальный; следовательно, принимать ли это утверждение (или нет), можно считать вопросом веры, тогда как неподвижность Земли всего лишь метафора. Скорее всего, Галилей выбрал пример с ничего не значащей собакой Товии как нечто совершенно неважное в вопросах веры.

Впоследствии Галилей отвечал на попытки запретить любой пересмотр толкования Писания цитатой из знаменитого церковного историка кардинала Чезаре Баронио, умершего в 1606 г.: “Дух Святой научает не тому, как перемещаются небеса, а тому, как нам туда переместиться”. Совершая вовсе не безобидный выпад в сторону письма Беллармино к Фоскарини, Галилей упомянул свои сомнения, “истинно ли Церковь налагает на человека обязательство принимать в качестве предметов веры таковые выводы о природных явлениях”, и выразил убежденность, что, “возможно, те, кто мыслит подобным образом, могут желать расширить эдикт Собора в интересах собственного мнения [выделено автором]”. Действительно, некоторые последующие действия Беллармино, точнее их отсутствие после опубликования 5 марта 1616 г. эдикта Конгрегации Индекса против коперниканства, показали, что он был согласен с этим решением.

Вся эта возня оптимизма не внушала. Несмотря на чистые намерения и взвешенные аргументы Фоскарини, его книга заставила церковников более глубоко вникнуть в вопрос о коперниканстве, что в сочетании с разрушительными действиями Каччини, делле Коломбе и Лорини создало атмосферу, в которой угроза запрета учения Коперника Церковью быстро становилась реальностью. В противодействие этой тревожной тенденции Галилей сочинил свое “Письмо к великой герцогине Кристине” – мощный документ в защиту автономии научного исследования. Однако, осознавая, вероятно, опасность ситуации, Галилей благоразумно воздержался от провоцирования очередного круга полемики. Вместо этого он решил поехать в Рим, чтобы лично изложить свои доводы, вопреки советам друзей, которые, все как один, призывали его отложить подобный визит и “не высовываться”. Тосканский посол в Риме Пьеро Гвиччардини был особенно недоволен планом Галилея, заметив, что “это неподходящее место вести споры о Луне или, особенно в нынешние времена, пытаться привить новые идеи”. Нечего и говорить, что попытка отговорить Галилея, всегда верившего в свой дар убеждения, пропала втуне, и 11 декабря 1615 г. ученый прибыл в Рим.