Глава 10. “Диалог”.

“Пробирных дел мастер” не является научной вершиной Галилея. Этот трактат продемонстрировал, скорее, его колдовскую власть над словами и хитроумной логикой и показал ученого блистательным и выразительным полемистом. Избрание Маффео Барберини в качестве папы Урбана VIII возродило надежды Галилея, что ему удастся изменить позицию Церкви в отношении коперниканства. Преследуя эту цель, Галилей стремился как можно быстрее встретиться с папой римским, но слабое здоровье не позволяло ему поехать в Рим вплоть до весны 1624 г. Папа Урбан щедро пожертвовал Галилею целых полдюжины аудиенций и выказывал ему большое уважение и широту души, но практические результаты не соответствовали ожиданиям Галилея. Из этих встреч он вынес понимание, что, несмотря на широту взглядов нового понтифика, Урбан VIII убежден, что люди никогда не смогут постичь тайны космоса. С точки зрения папы, независимо от того, какую теорию планетарного движения выберут ученые, “мы не сможем ограничить Божественную силу и мудрость подобным образом”[165]. Разумеется, Галилей придерживался совсем других взглядов. Тем не менее он вынес из встреч впечатление, что ему позволено представить модель Коперника как гипотезу и показать, что, во всяком случае, на почве науки эта схема объясняет наблюдения лучше системы Аристотеля – Птолемея. Скоро ему предстояло убедиться, что даже это впечатление было ошибочным.

По возвращении во Флоренцию Галилей решил двигаться вперед шаг за шагом, сначала ответив на опубликованную восемь лет назад работу Франческо Инголи против коперниканства[166]. Именно Инголи “исправлял” книгу Коперника по заданию Конгрегации Индекса. Тактика Галилея состояла в том, чтобы представить себя решившим не быть коперниканцем “из высших мотивов” [т. е. будучи ревностным католиком], а не из научных, хотя именно в сфере науки он продемонстрировал крайнюю слабость, если не полную ошибочность аргументации Инголи. Это был рискованный ход, и по совету Федерико Чези письмо Инголи так и не было отправлено, потому что “мнение Коперника открыто отстаивается, и, хотя ясно утверждается, что это мнение оказывается ложным под воздействием высшего света”, Чези полагал, что найдутся те, кто “не поверит этому и снова схватится за оружие”. Близкий друг Галилея был, без сомнения, прав, поскольку примерно в это же время копились другие события, неблагоприятные для Галилея. Пожалуй, самыми значительными из них стали преждевременная смерть его большого доброжелателя Вирджинио Чезарини и тот факт, что кардинал Алессандро Орсини, прежде страстный поклонник Галилея, вступил в орден иезуитов и оказался под огромным влиянием заклятого врага Галилея Христофора Шейнера. Кроме того, Марио Гвидуччи сообщил Галилею, что Священная канцелярия получила от неустановленного лица предложение включить “Пробирных дел мастера” в список запрещенных книг из-за прокоперниканского содержания.

Все это не помешало Галилею около 1626 г. начать работу над своей следующей важной книгой, “Диалог” (Dialogo), в которой изначально предполагалось подробно описать его теорию приливов – явление, которое он до сих пор считал самым убедительным доказательством движения Земли. Работа, однако, продвигалась очень медленно в течение следующих трех лет и с большими перерывами, вызванными иногда ухудшающимся здоровьем Галилея, а иногда необходимостью получить больше данных о приливах. Пожалуй, несколько странно, что Галилей решил воздержаться от сколь-нибудь заметной реакции (не считая возмущенного письма к герцогу Паоло Орсини) на фолиант Шейнера о солнечных пятнах, опубликованный в 1630 г.

К моменту, когда Галилей вносил последние штрихи в “Диалог”, госпожа Удача словно бы проявила к нему некоторую благосклонность. Падре Никколо Риккарди, восторженно одобривший “Пробирных дел мастера” несколько лет назад, был назначен в июне 1629 г. магистром Священного Апостольского дворца[167], таким образом став именно тем человеком, что дает окончательное разрешение на публикации. Соответственно, друзья Галилея питали сдержанный оптимизм в плане возможности опубликовать рукопись в Риме. Кастелли, ныне занимавший должность профессора математики Римского университета, написал Галилею, что Чамполи “питает твердую уверенность”, что если Галилей приедет со своей работой в Рим, то “преодолеет любую трудность”, с которой может столкнуться.

Галилей прибыл в Рим 3 мая 1630 г. и был принят как почетный гость тосканским послом Франческо Никколини, назначенным на эту должность в 1621 г.; недели через две он удостоился аудиенции Урбана VIII. Без сомнения, папа повторил свое прежнее мнение, что коперниканство нужно рассматривать исключительно как гипотезу, и убежденность в том, что Вселенная всегда останется недоступной человеческому пониманию. Тем не менее, исходя из манеры поведения папы и теплого приема, Галилей, очевидно, убедил себя, что понтифик не стал бы возражать против публикации будущего “Диалога”.

Ему, однако, не удалось понять два принципиальных факта. Первый был связан со сложной политической ситуацией и психологическим состоянием самого папы. Урбан VIII, искренний поклонник и покровитель искусств, сорил деньгами во время своего папства – кульминацией стало возведение великолепного палаццо Барберини, дворца в Риме. В то же время он финансировал строительство целого ряда крепостей и других военных сооружений, финансово истощавшее понтификат, за которым и без того уже подмечали фаворитизм и одержимую тягу к земным усладам. Кроме того, Тридцатилетняя война длилась уже больше десяти лет и конца ей было не видно, и даже отношения Рима с Францией, обычно пользовавшейся поддержкой Урбана VIII, несколько осложнились из-за бескомпромиссной позиции влиятельного французского кардинала Армана Жана дю Плесси Ришелье. Все эти затруднения превратили папу Урбана VIII в человека настроения, капризного и подозрительного, требующего абсолютного подчинения по всем вопросам от всех, кто его окружал.

Второй реальностью, которую Галилей не вполне осознавал, была степень ненависти, испытываемой его врагами к нему и к новым научным идеям в целом, а также жестокие меры, которые они собирались предпринять, чтобы сокрушить ученого. Эта враждебность проявилась в неприглядном инциденте, случившемся во время пребывания Галилея в Риме. События развивались следующим образом. Аббат церкви Святой Пракседы в Риме открыто опубликовал гороскоп, предсказывающий неминуемую смерть папы и его племянника. Некоторые враги Галилея попытались возложить вину на него, заявив:

Среди нас находится Галилей, знаменитый математик и астролог, и он пытается издать книгу, в которой опровергает многие мнения, которых придерживаются иезуиты. Он сделал так, чтобы стало известно… что в конце июня у нас в Италии будет мир и что вскоре после этого сир Таддео и папа умрут. Последнее утверждение поддерживается Караччоло Неаполитанцем, отцом Кампанеллой и многими письменными рассуждениями об избрании нового понтифика, словно Престол уже свободен[168].

Галилей, знавший подозрительность папы Урбана VIII, должен был отреагировать немедленно и послал папе весть, отрицая любую причастность к этому делу. К счастью, этот злобный замысел не увенчался успехом и папа заверил Галилея, что тот свободен от любых подозрений.

Отец Риккарди, ответственный за одобрение “Диалога”, прекрасно знал о непростой ситуации, сложившейся в то время в Риме. После первого прочтения рукописи он сразу понял: что бы ни казалось Галилею, несмотря даже на то, что окончательный вывод из рассуждений остался неозвученным, это был, по крайней мере в крупных фрагментах, однозначно прокоперниканский текст, способный создать серьезные проблемы, если издать его без редактуры. Поэтому он предложил, в дополнение к некоторым необходимым правкам, добавить вводную часть или предисловие, а также заключение, в которых подчеркивался бы гипотетический характер модели Коперника. Было решено, что и сам Риккарди, и доминиканец Раффаэле Висконти тщательно перечитают книгу, прежде чем обсуждать ее с папой. Беседа с понтификом в конце концов состоялась в середине июня 1630 г., и на основании того, что ему было представлено (а подача была в лучшем случае избирательной), папа остался в общем удовлетворен. Он, впрочем, настоял, чтобы заглавие сосредоточивалось не на приливах, – это подразумевало бы, что главной темой является доказательство движения Земли, – а на “основных системах мироздания”. С этими поправками и дружеским напутствием папы и его племянника кардинала Франческо Барберини Галилей отбыл во Флоренцию 26 июня 1630 г.

К несчастью, это был не конец превратностей и испытаний, с которыми пришлось столкнуться Галилею на пути к публикации “Диалога”[169]. Самым значительным из них стала неожиданная смерть 1 августа 1630 г. Федерико Чези, основателя и единственного источника финансирования Линчейской академии. В результате печатать книгу пришлось не в Риме, а во Флоренции, вне юрисдикции Риккарди. После некоторых переговоров уполномоченным был назначен отец Джасинто Стефани, консультант инквизиции во Флоренции, но лишь после того, как Риккарди одобрил введение и заключение. Все мероприятие двигалось мучительно медленно. Галилей согласился на встречу со всеми относящимися к делу властными группировками Флоренции и нетерпеливо начал:

Я согласен присвоить ярлык мечтаний, химер, заблуждений, ложных умозаключений и пустых выдумок всем тем рассуждениям и аргументам, в которых власти видят благоприятствие мнениям, которые считают неверными; они также поймут, насколько правдиво мое утверждение, что по этой теме я никогда не имел мнения или намерения, кроме того, которых придерживаются святейшие и преподобнейшие отцы и ученые Святой Церкви[170].

Короче говоря, печатание “Диалога” было завершено лишь 21 февраля 1632 г. В книге приводились разрешения (имприматуры) как Риккарди, так и флорентийского инквизитора Клементе Эгиди, хотя сам Риккарди не видел окончательного варианта, а лишь отправил Эгиди инструкции по поводу введения и заключения. В соответствии с требованием папы название (помимо многословного указания авторства) обещало читателям “…рассуждения о двух наиболее выдающихся системах мира, Птолемеевой и Коперниковой, причем предлагаются доводы столько же для одной из них, сколько и для другой”[171] (см. титульный лист на илл. 10.1). В названии содержалась уловка. Даже если закрыть глаза на тот факт, что системы Аристотеля и Птолемея не идентичны, имелась по крайней мере еще одна система мира, в отношении соответствия наблюдениям превосходящая Птолемееву: гибридная система Тихо Браге, в которой планеты вращаются вокруг Солнца, но сама Солнце – вокруг Земли. Галилей всегда считал эту систему неоправданно сложной и высосанной из пальца, а также полагал, что нашел доказательство движения Земли в явлении приливов, поэтому, стремясь отдать коперниканству чистую победу (хотя формально книга не выносила окончательного вердикта), он, по-видимому, не хотел затемнять вопрос избыточными оговорками.

В исключительно важном предисловии – добавленном по предложению отца Риккарди для упрощения получения разрешения на печать – Галилей сделал все возможное, чтобы создать впечатление, что он согласен с антикоперниканским эдиктом 1616 г. Сегодняшние читатели могут заметить, что ему плохо удается скрыть сарказм и презрение к этому эдикту и к антиинтеллектуальным ограничениям, наложенным лично на него:

Не было недостатка в тех, кто открыто заявлял, что этот декрет был издан не на основании надлежащего рассмотрения вопроса, а под влиянием страстей и людьми мало осведомленными; раздавались голоса, что судьи, совершенно несведущие в астрономических наблюдениях, не должны были своим неожиданным запрещением связывать крылья пытливого духа. Слыша такие безрассудные жалобы, я не мог остаться безучастным и хранить молчание. Будучи хорошо осведомлен об этом мудром решении, я решил выступить перед лицом света как свидетель непреложной истины. В то время я находился в Риме, где высшие духовные лица тамошнего двора не только приняли меня, но и одобрили. Опубликование декрета последовало не без предварительного моего об этом осведомления [кардиналом Беллармино][172][173].

Чтобы еще больше потрафить папе, Галилей пошел против своих научных убеждений и заявил: “Я взял на себя в беседах роль сторонника системы Коперника и излагаю ее как чисто математическую гипотезу”. То есть он сделал вид, что согласился с подходом к науке, направленным на “соблюдение видимости благопристойности”. Наконец, он добавил прямую отсылку на точку зрения папы, что, даже если система Коперника объясняет движения планет, она необязательно отражает реальность, потому что Бог всемогущ и мог создать ту же картину некими, совершенно иными, средствами, недоступными человеческому пониманию. В соответствии с этой установкой Галилей писал:

Если мы принимаем неподвижность Земли, то основой нашего убеждения является не неведение того, что думают другие, а иные соображения и мотивы – благочестие, религия, сознание всемогущества Божия и признание несовершенства человеческого разума”[174].

Галилей наивно думал, что этих заявлений будет достаточно.

Сальвиати, Симпличио, Сагредо.

“Диалог” – один из самых увлекательных научных текстов в истории. В нем есть конфликт и драма, но также философия, юмор, цинизм и поэтическое использование языка, вследствие чего сумма оказывается намного больше простого сложения частей.

Построенный по модели “Диалогов” Платона[175], “Диалог” преподносился в форме воображаемой дискуссии трех собеседников, которая проходила в венецианском дворце в течение четырех дней. Сальвиати, названный в честь покойного друга Галилея, флорентинца Филиппо Сальвиати, представляет коперниканские взгляды Галилея. Сагредо, получивший имя большого (также покойного) венецианского друга Галилея Джанфранческо Сагредо, играет роль образованного человека, но неспециалиста, который мудро судит состязание коперниканских и аристотелевских взглядов, выражаемых другими двумя участниками. Наконец, Симпличио – ярый аристотелианец, упрямо отстаивающий геоцентрическую картину мира. Предположительно, он был назван в честь Симплиция Киликийского[176], комментатора трудов Аристотеля, жившего в VI в. Симпличио был отчасти списан с консервативного Чезаре Кремонини, а отчасти со смертельного врага Галилея Лодовико делле Коломбе.

В течение первых трех дней альтер эго Галилея, Сальвиати, методично уничтожает Симпличио. Используя примеры, от дохлых кошек, выпавших из окна, до иллюзии, что Луна следует за нами, когда мы идем по дороге, Галилей отвергает любые древние авторитеты (вроде Аристотеля), “потому что мы ведем диспуты о чувственном мире, а не о бумажном”.

В первый день он демонстрирует, что нет разницы между земными и небесными свойствами. Во второй день дает понять, что любое наблюдаемое движение в небесах проще объяснить, предположив, что движется Земля, а не Солнце и остальной мир.

Сальвиати посвящает третий день перечислению всех возражений против вращения Земли вокруг Солнца и приведению свидетельств, что она таки движется. Пожалуй, самым интересным в этой дискуссии является новое заявление Галилея, что он может доказать реальность годичного движения Земли по наблюдениям за перемещением пятен на поверхности Солнца. Подробные наблюдения Галилея и в еще большей мере Шейнера за солнечными пятнами показали, что проекция их пути не совпадает с прямой линией, параллельной эклиптике. В действительности в течение одной четверти года они кажутся поднимающимися по прямой, наклонной к эклиптике; в следующем квартале они двигаются по кривой, изогнутой вверх; затем по нисходящей прямой; наконец, в четвертом квартале, следуют по нисходящей криволинейной траектории (см. схему на илл.10.3). Галилей продемонстрировал, что главной причиной криволинейности этих воспринимаемых перемещений является вращение Солнца вокруг своей оси, наклоненной примерно на семь градусов относительно линии, перпендикулярной плоскости эклиптики. Затем, применив бритву Оккама – принцип, согласно которому из двух объяснений данного явления правильным обычно является то, что требует меньшего числа допущений (по словам Галилея, “что может быть достигнуто немногими средствами, незачем делать бо́льшим их числом”), – он утверждает очевидное превосходство системы Коперника (над Птолемеевой) в объяснении трех наблюдений. Поскольку Галилей, очевидно, наткнулся на данное доказательство всего за несколько месяцев до подачи “Диалога” в печать, его объяснения довольно расплывчаты и, безусловно, недостаточны, что заставило многих его исследователей скептически отнестись к валидности этого доказательства. (Британский писатель венгерского происхождения Артур Кёстлер даже обвинил Галилея одновременно в тупости и нечестности.)[177].

Однако сравнительно недавно тщательный анализ доказательства продемонстрировал[178], что, хотя Галилей не включил все относящиеся к делу движения, пути перемещения солнечных пятен действительно могут использоваться как убедительное свидетельство в пользу системы Коперника. Пожалуй, еще более важно то, что, хотя Галилей этого не понял, его доказательство столь же решительно опровергает систему Тихо, что и сценарий Птолемея. Оно, безусловно, намного сильнее доказательства через подъемы и спады морских приливов, которому Галилей посвятил четвертый день “Диалога”. Что любопытно, Галилей в полной мере сознавал объяснения приливов на основе влияния Луны, но в отсутствие теории гравитации считал идеи вроде высказываемой Кеплером, который буквально говорил о “силах притяжения” между Луной и Землей, оккультными, хотя концепция Кеплера оказалась оригинальной предшественницей теории Ньютона.

Подытоживая четырехдневный дискуссионный марафон, Сагредо заключает:

Итак, в результате четырехдневной беседы мы имеем важные свидетельства в пользу системы Коперника, из которых следующие три, почерпнутые: первое – из стояния и попятного движения планет и их приближения и удаления по отношению к Земле; второе – из обращения Солнца вокруг самого себя и того, что наблюдается с его пятнами; третье – из морских приливов и отливов, кажутся мне весьма убедительными.

Как мы видели, третье заявленное доказательство (приливы) было в действительности неверным, а второе (траектории солнечных пятен) оказалось даже более сильным, чем Галилей понимал или имел возможность огласить. С невероятной прозорливостью Галилей добавил: “К трем приведенным выше свидетельствам можно будет… добавить четвертое… исходящее от неподвижных звезд, если у них при точных наблюдениях будут обнаружены те незначительные изменения, которые Коперник считал неощутимыми”. Здесь Галилей предсказал, что крохотный параллакс относительно фоновых звезд вследствие движения Земли вокруг Солнца со временем станет измеряемым, как и случилось.

Возможно, вы удивляетесь, как Галилей позволил себе завершить свою книгу оправданием Коперника? В конце концов, судебное определение, наложенное на него в 1616 г. Сегицци, явно запрещало это. Действительно, не мог. Риск навлечь на себя суровое наказание со стороны Церкви был слишком велик. Ему пришлось закончить текст оценками и оговорками, по сути отрицающими все содержание книги! Отречение было наиболее ясно выражено в словах Симпличио:

Я знаю, что на вопрос, мог ли Бог своим бесконечным могуществом и премудростью сообщить элементу воды попеременное движение [приливы], которое мы в ней замечаем, иным образом, нежели путем приведения в движение водоемов, вы оба можете дать только один ответ, а именно: что он мог бы и сумел бы сделать это многими способами, даже непостижимыми для нашего ума. А если это так, то я делаю отсюда вывод, что большой дерзостью было бы желать стеснить и ограничить Божественное могущество и премудрость единственным человеческим помышлением[179].

Это были, почти буквально, слова папы Урбана VIII. Довершая это принужденное, антинаучное допущение, Галилей заставляет Сальвиати полностью согласиться с Симпличио, признав, что “нам не дано постигнуть сущность дел рук Его”, и призвав “исполняться удивлением Ему тем большим, чем менее мы чувствуем себя способными проникнуть в бездну Его премудрости”.

Вероятно, Галилей считал, что, повторив точку зрения папы о неспособности человека полностью постичь космос, он воздал должное антикоперниканской философии, – а отец Риккарди мог этим удовлетвориться хотя бы отчасти. При этом, однако, Галилей недооценил рвение своих врагов, которые, разумеется, заметили, что признание непознаваемости Вселенной вложено в уста Симпличио, высмеивавшегося на протяжении всего “Диалога”.

Более важно то, что лишение людей центрального места в космосе было слишком мощным ударом, чтобы его можно было сгладить какими-то философскими расшаркиваниями в конце долгих дебатов, ведшихся в совершенно ином ключе.

Некоторые сегодняшние историки науки затронули другой вопрос в связи с заключением “Диалога”. Они сочли корректирующие “пояснения” Галилея признаком двуличности и малодушия. Я категорически с этим не согласен. В “Диалоге” отважно высказывается истинное мнение Галилея по вопросу, который ему запретили рассматривать. Не приходится сомневаться, что тонкая балансировка в предисловии и в выводе была навязана ему друзьями и прочими, кто хотел быть уверенным, что рукопись получит разрешение к публикации. Галилей мог бы избежать всех бедствий, горя и страданий, которые скоро на него обрушились, если бы просто был менее задиристым и не стал издавать “Диалог”. Но он был, в конце концов, всего лишь человеком, и его чувство гордости за свои открытия и неодолимая страсть к тому, что он считал истиной, были слишком сильны, чтобы просто сдаться. Для Галилея задача убедить всех в верности коперниканства не могла не принять характера его долга перед историей. Поэтому он написал “Диалог” (как и большинство других своих книг) на итальянском языке, а не на латыни, чтобы его мог прочесть любой грамотный и интересующийся вопросом итальянец. Он сделал все возможное, чтобы передать красоту Вселенной и рациональную согласованность, но окончательное решение оставил за читателем, как Сальвиати очень четко сформулировал в конце третьего дня:

Нашей целью было не окончательное установление или признание истинности того или другого мнения, а только лишь изложение с целью испытания в нашей беседе тех доводов и возражений, которые могут быть выставлены в пользу как одной, так и другой стороны… Поэтому оставим вопрос открытым и предоставим внести решение тому, кто знает об этом больше нас[180].

Действительно, история доказала, что Галилей был прав, но иногда быть правым недостаточно. Правота не спасла Галилея от невзгод и страданий, которые были уготованы ему в следующем году.