Глава XII. Пустота тропы. Я думал, что Кац будет утром невыносим, но он оказался просто невероятно дружелюбным. Он пригласил меня на чашечку кофе, и когда я появился, чувствуя себя крайне несчастным и лишенным сна, он спросил меня: – Ты в порядке вообще? Выглядишь дерьмово. – Не выспался. Он кивнул: – Так ты думаешь, это реально был медведь? – Кто его знает? Я вдруг подумал о сумке с едой – обычно медведь идет именно на нее – и повернул голову, чтобы посмотреть, но она до сих пор висела примерно на высоте четырех метров от земли на ветке, которая была на расстоянии двадцати метров от нас. Возможно, целеустремленный медведь смог бы спустить ее вниз. Честно говоря, даже моя бабушка могла бы спустить ее. Но этого, как я видел, не произошло. – А может, и нет, – разочарованно сказал я. – А ты знаешь, что у меня есть на всякий случай? – спросил Кац и многозначительно похлопал себя по карману рубашки. – Кусачки для ногтей, потому что никогда не знаешь. когда может появиться опасность. Я выучил свой урок, поверь мне, дружище. И захохотал. Мы вернулись в лес. По всей длине Национального парка Шенандоа Аппалачская тропа идет вблизи и параллельно Скайлайн Драйв и даже иногда с ней пересекается, хотя большую часть времени в это сложно поверить. Часто, когда вы будете продираться через нетронутые леса, вдруг за деревьями промчится машина всего на расстоянии 15–20 метров от вас. Это всегда поражающая картина. В начале 1930 годов потомакский «Клуб Аппалачской тропы» (дитя Майрона Эйвери, почти не отличающийся от «Конференции по Аппалачской тропе») подвергся критике со стороны других клубов путешественников. Особенно его критиковал аристократический «Клуб Аппалачских гор» в Бостоне. Критиковал за непротивление постройке «Скайлайн Драйв» через парк. Задетый этим Эйвери отправил МакКею глубоко оскорбительное письмо в декабре 1935 года. Оно, это письмо, по сути и завершило официальные, хотя уже тогда не особо дружественные отношения МакКея с тропой. Эти двое больше никогда не разговаривали друг с другом, хотя, к чести МакКея, он тепло отозвался об Эйвери после его смерти в 1952 году и особенно отметил, что тропа не была бы построена без него. Куча народу до сих пор не очень любит трассу, но нам с Кацем она нравилась. Неоднократно мы могли сойти с тропы и карабкаться по горам часа два или три. В начале сезона (а был ранний апрель) на дороге почти не было машин, поэтому мы отнеслись к «Скайлайн Драйв» как к широкой заасфальтированной альтернативе тропе. Было в новинку иметь под ногами что-то твердое, а еще чрезвычайно приятно было быть на открытом, залитом теплым солнечным светом пространстве после недель, проведенных в непроходимой лесной чаще. У автомобилистов была совершенно другая, более избалованная реальность, чем у нас. Частые возвышенные просторы, роскошные виды (даже сейчас, в чистом весеннем воздухе, покрытые серой дымкой на расстоянии шести или семи милей от нас), информационные таблички с полезными фактами о флоре и фауне парка, даже урны. Мы согласились, что, имея подобное на тропе, мы бы смогли его применить. Ну а потом, когда то ли солнце стало слишком горячим, а наши ноги заныли (асфальт оказался невероятно тяжелым для ног), то ли мы просто зря понадеялись на перемены, мы вернулись в наш дорогой, прохладный и неудобный лес. Было вполне приятно и даже здорово иметь возможность выбора. На одной из стоянок Скайлайн Драйв мы подошли к информационной табличке, которая висела под таким углом, чтобы привлечь внимание читателя к ближайшему спуску, симпатично обросшему гемлоком – темным, почти черным хвойным деревом, по сути характеризующим Блу-Ридж. Эти гемлоки и другие деревья, растущие вокруг тропы дальше, уничтожаются тлей, нечаянно завезенной сюда из Азии в 1924 году. Служащие национального парка, как грустно утверждала табличка, не в состоянии что-то сделать для деревьев. Деревьев слишком много, причем на довольно большом участке леса, для того чтобы было возможно распылять химикаты. Но есть идея. Почему бы не вылечить несколько деревьев? Почему бы не вылечить хотя бы одно дерево? Хорошие новости в том, если верить табличке, что некоторые деревья смогут восстановиться естественным путем через какое-то время. Фух! Шестьдесят лет назад в горах Блу-Ридж почти не было деревьев. Это были сельскохозяйственные земли. И сейчас еще в лесу тропа часто может привести к останкам старой каменной стены, когда-то огораживающей поле, а однажды мы натолкнулись даже на небольшое кладбище, напоминающее о том, что это была одна из немногих горных территорий во всей цепи Аппалачей, где люди действительно жили. К их неудаче, они оказались не теми людьми. В двадцатых годах прошлого века социологи и другие ученые из городов вторглись на эти холмы и, несомненно, удивились тому, что обнаружили. Здесь процветали нищета и обездоленность. Все эти земли были очень бедными. Большое количество людей обрабатывало склоны, которые шли практически перпендикулярно земле. Три четверти людей на холмах не умели читать. Большинство из них вряд ли вообще ходили в школу. Девяносто процентов детей были внебрачными. Санитарные нормы им были почти неизвестны – только десять процентов домовладельцев имели туалет. Помимо всего этого, горы Блу-Ридж оказались безумно красивыми и очень удобными для получения прибыли от тогда еще нового класса автомобильных туристов. Очевидным решением проблемы стало перемещение людей с вершин гор в низины, где они по бедности нанялись бы на работу к новым хозяевам жизни и стали бы строить трассу для путешествующих туда-сюда по воскресеньям людей, а также превращение всего этого в развлекательную зону в горах с платными лагерями для туристов, с ресторанами, с кафе-морожеными, с мини-гольфом, с суматохой и со всем остальным, что только может принести хотя бы один доллар. К несчастью для предпринимателей, внезапно наступила Великая депрессия, и коммерческий импульс сразу угас. Вместо этого под социалистическим натиском (хотя вы, скорее всего, никогда не будете использовать этот термин), которым было отмечено президентство Франклина Рузвельта, земля была выкуплена государством. Люди съехали с насиженных мест, а «Гражданское природное общество» стало строить здесь миленькие каменные мостики, шалаши для пикника, центры для посетителей и разные другие нужные туристам штуки. Все это открылось для публики в июле 1936 года. Именно качество строительства в основном и объясняет величие национального парка Шенандоа. И все же это один из немногих примеров человеческого ручного труда («Хувер Дам» – еще один, «Маунт Рашмор», я думаю, третий) в Соединенных Штатах, который не только дополняет, но даже украшает природный ландшафт. Я предполагаю, что это единственная причина, по которой мне нравится идти вдоль Скайлайн Драйв, с ее широкими и так похожими на лужайку обочинами, с ее каменными ограждающими стенами, с кучками живописно посаженных берез, чьи нежные кудри указывают на приковывающие внимание и весьма вдумчиво созданные пейзажи. Вот как (я думаю) и должны выглядеть трассы. По крайней мере, когда-то казалось, что все трассы будут именно такими. Неудивительно, что первые шоссе в Америке назывались аллеями. Так они, собственно, и выглядели: парки с аллеями, через которые вы можете ехать. Почти ничего из этого духа мастерства не видно на тропе в парке. Да это и не особо ожидаемо на дороге, которая ведет в царство дикой природы. Но все это встречается в приютах и хижинах, в которых есть что-то от живописной неотесанности приютов в Грейт-Смоки-Маунтинс, но при этом они просторнее, чище и лучше сконструированы, а главное – без этих ужасных, наводящих тоску цепных заборов перед ними. Хотя Кац и думал, что я противоречу здравому смыслу, я все же надеялся на то, что после нашей ночи в лесу мы сможем поспать в приюте. Я каким-то образом чувствовал, что так смогу защитить наш ночлег от кровожадного медведя, да и в любом случае приюты в Шенандоа слишком хороши, чтобы ими не воспользоваться. Все они привлекали нас своим продуманным расположением, хорошим водоснабжением и столом для еды. Две ночи мы сами придумывали, как обезопасить свой ночлег, ну а на третью мы просто порадовались своей удаче, когда услышали совсем рядом раздающийся из леса шум голосов. Мы прошли еще немного и увидели шеренгу марширующих по поляне бойскаутов. Они поздоровались с нами, мы поздоровались с ними, а потом уселись с ногами, свисающими с подмостков, и смотрели, как они наполняют поляну своими палатками и многочисленными вещами. Мы сидели и радовались тому, что нам есть на кого посмотреть. В группе было три взрослых руководителя и семнадцать бойскаутов. Все просто до умиления неумелые. Палатки были поставлены, затем быстро разрушены и опрокинуты. Один из взрослых пошел за чистой водой и провалился в ручей. Даже Кац согласился, что это в сто раз лучше, чем смотреть телевизор. Впервые с тех пор, как мы выехали из Нью-Гэмпшира, мы почувствовали себя знатоками тропы. Несколько минут спустя появился веселый одинокий турист. Его звали Джон Конноли. Он был учителем старших классов с севера штата Нью-Йорк. Он путешествовал по тропе уже четыре дня, очевидно, всего на пару миль отставая от нас, и ночевал один под открытым небом каждую ночь, что показалось мне очень храбрым поступком. На мой вопрос о медведях он сообщил, что не видел никаких медведей, и добавил, что путешествует по тропе уже несколько лет, а медведя видел всего один раз, точнее, его коротко промелькнувший зад, где-то глубоко в лесах Мэна. Вместе с ним к нам вышли еще два парня. Они, эти Джим и Чак, были примерно нашего возраста, довольно приятные, скромные и веселые парни из Луизвилля. Мы не видели больше трех-четырех путешественников с тех пор, как покинули Вэйнсборо, а сейчас вдруг оказались просто завалены ими. – Какой сегодня день? – спросил я, и все остановились и задумались. – Пятница, – сказал кто-то. – Да, пятница, начало выходных, – это все объясняло. Приготовив себе еду, мы уселись вокруг стола и старательно начали ее поглощать. Это было похоже на пир. Джим, Чак и Джон прошли уже достаточно большой путь, поэтому смогли рассказать нам о том, что ждет нас впереди вплоть до Мэна, что казалось нам почти космическим расстоянием. Потом беседа переросла в вечную тему: какой же людной стала тропа. Конноли рассказывал о том, как он прошел почти половину тропы в 1987 году, по летней жаре, и как днями не видел людей, а Джим с Чаком подтвердили это. Это то, что мы часто слышали от бывалых путешественников. И вообще, это правда, что намного больше людей стало ходить в походы по сравнению с тем, что было раньше. До семидесятых годов ежегодно Аппалачскую тропу проходили не более пятидесяти человек. Незадолго до 1984 года их количество выросло до сотни. В 1990 году число туристов переросло за двести, ну а сейчас тропу в течение года покоряют примерно три сотни человек. Это довольно большой рост, но все равно – это очень маленькие числа. До того как мы отправились в путь, в местной газете Нью-Гэмпшира было опубликовано интервью с обслуживающим тропу, который сказал, что двадцать лет назад три лагеря, расположенные неподалеку от города, принимали в июле и в августе около дюжины посетителей в неделю, а сейчас иногда число туристов доходит до сотни в неделю. И все же я считаю, что это все равно очень мало. Тем не менее сто посетителей в неделю для трех лагерей в летнюю жару не так уж и ужасно. Возможно, я думал не совсем правильно, исходя из опыта своих постоянных путешествий по людной маленькой Англии, но то, что никогда не перестанет меня удивлять после нашего долгого лета, так это пустота тропы. Никто не знает, сколько на самом деле людей ходит по Аппалачской тропе, но по расчетам выходит около трех или четырех миллионов человек в год. Если четыре миллиона туристов – правда, и мы учитываем, что три четверти этого числа приходятся на шесть жарких месяцев, то это значит, что в сезон на тропе ежедневно находятся примерно шестнадцать с половиной тысяч человек, или же семь с половиной человек на каждую милю тропы, то есть по человеку на каждые 200 м. По сути, немногие районы США могут похвастаться такой плотностью. Большая часть этих четырех миллионов ежегодных путешественников сконцентрирована в выходные в самых популярных местах. Это Президентская цепь в Нью-Гэмпшире, парк штата Бакстер в Майне, Маунт Грэйлок в Массачусетсе, Грейт-Смоки-Маунтинс и национальный парк Шенандоа. Эти четыре миллиона также включают в себя и тех, кто называется рибок-туристами, то есть людей, которые оставляют свою машину, проходят каких-нибудь четыре сотни метров, потом возвращаются в машину, уезжают и больше уже никогда в жизни не делают ничего столь же захватывающего дух. Поверьте мне и не слушайте тех, кто говорит, что тропа не очень людная. Когда люди мычат что-то о том, что тропа становится очень загруженной, они имеют в виду, что приюты иногда сильно переполнены. И это правда. И все же проблема не в том, что на один приют приходится слишком много походников, а в том, что этих самых приютов очень мало. В национальном парке Шенандоа находится всего восемь хижин, каждая из которых может вместить не больше восьми человек, без стеснения их комфорта. В крайнем случае десять туристов на 162 км национального парка. Это среднее значение по всей тропе. Хотя расстояние между хижинами могут довольно сильно различаться, но в целом на Аппалачской тропе каждые 16 км встречаются приюты, хижины или что-то подобное (всего их имеется около 240). Значит, существует адекватное количество спальных мест для двух с половиной тысяч туристов на три с половиной тысячи километров тропы. Когда вы учитываете, что больше чем 100 млн американцев живут примерно в дне езды от Аппалачской тропы, совсем неудивительно, что 2500 спальных мест не хватает на всех. Тем не менее в некоторых частях тропы власти настаивают на уменьшении количества приютов, потому что считают, что это избыточное использование тропы. И вот, как всегда в таких случаях, когда беседа перешла к теме оживленности тропы и к тому, что сейчас можно увидеть на ней дюжину людей в день, тогда как раньше редко встречали и двух, я вежливо все это выслушал и сказал: – Вы, ребята, обязательно должны попробовать походить по Англии. Джим повернулся ко мне и произнес добрым, но при этом весьма снисходительным голосом: – Но, видишь ли, Билл, мы не в Англии. И, вероятно, он был прав. Вот вам еще одна причина, по которой я очень сильно люблю национальный парк Шенандоа и почему я не могу считаться настоящим американским путешественником по тропе под названием «Чизбургеры». Вы тут часто можете их достать, а также «Кока-колу» со льдом, картошку фри, мороженое и другие столь же прекрасные вещи. Хотя той дикой коммерциализации, о которой я говорил выше, все же тут нет. Но, слава богу, что немного духа коммерции все же в Шенандоа присутствует. Парк щедро усыпан общественными лагерями, стоянками с ресторанами и магазинчиками. И тропа, хвала небесам, наносит визит каждому из них. Рестораны, уютно расположившиеся на каждом углу, полностью противоречат духу тропы, но я ни разу не встречал походника, который бы этому не порадовался. Кац, Конноли и я впервые столкнулись с этим на следующее утро, после того как мы попрощались с Джимом, Чаком и бойскаутами, которые направлялись на юг, а именно, когда во время ланча мы оказались на миленькой небольшой стоянке под названием «Лужки». В «Лужках» имелись лагерь, охотничий домик, ресторан, сувенирная лавка, универмаг и просто кучи людей, разбросанных там и тут по солнечному, покрытому травой пространству (хотя это место на самом деле представляло собой большой луг, но названо оно было по имени человека по фамилии Лужок, что меня почему-то очень порадовало). Мы бросили наши рюкзаки на траву и зашли в оживленный ресторан, где с жадностью стали поглощать все самое жирное и промасленное, что у них было, затем вернулись на лужайку, чтобы покурить, отрыгнуть и спокойно насладиться процессом переваривания пищи. Пока мы лежали, опираясь на наши рюкзаки, к нам подошел турист в пресловутой соломенной шляпе, держащий в руках мороженое, посмотрел на нас и дружелюбно спросил: – Так вы, ребята, путешествуете? Мы ответили, что да. – И вы сами носите на себе эти рюкзаки? – До тех пор, пока не найдем кого-нибудь, кто смог бы сделать это за нас, – весело ответил Кац. – И как много вы прошли за это утро? – Ну, около тринадцати километров. – Тринадцадцать километров? Господи! И сколько же вы еще сегодня пройдете? – Ну, скорее всего, еще тринадцать. – Да вы шутите! Двадцать шесть километров пешком? С этими штуками на спине? Боже, это просто удар. – И он крикнул через поляну: – Бернис, подойди-ка сюда на минутку. Ты должна на это взглянуть. – Он еще раз посмотрел на нас. – И что у вас там? Одежда и прочие вещи, полагаю? – И еда, – ответил Конноли. – Вы что, несете свою еду? – Приходится. – Ну, это сильно! Подошла Бернис, и он объяснил ей, что мы используем свои ноги для того, чтобы передвигаться по земле. – Разве в этом нет чего-то такого? У них вся еда и прочее в этих рюкзаках. – Это точно? – с уважением и интересом спросила Бернис. – То есть вы типа ходите повсюду? – Мы кивнули. – Вы пришли сюда пешком? Все расстояние досюда? – Мы все прошли своими ногами, – торжественно произнес Кац. – Вы не могли этого сделать! – Ну вообще-то смогли, – сказал Кац, для которого этот разговор стал одним из самых важных моментов в жизни. Я вышел, чтобы позвонить домой из телефонной будки и сходить в уборную, а когда через несколько минут вернулся, Кац уже собрал небольшую толпу восхищенных зрителей и слушателей и вовсю демонстрировал им теорию и практику применения узлов и карабинов на своем рюкзаке. Затем, по чьей-то просьбе, он надел рюкзак и стал позировать для фотографий. Я ни разу не видел его таким счастливым. Пока Кац был занят, мы с Конноли зашли в продуктовую часть лагеря, чтобы осмотреться, и тут я осознал, как ничтожны туристы по сравнению с громадным парковым бизнесом. Только три процента из ежегодных двух миллионов в Шенандоа заходят хотя бы на несколько ярдов в так называемую дикую местность. Девяносто процентов посетителей приезжают на машинах или в домах на колесах. Эти магазины для них. Почти все там или подразумевает разогрев в микроволновке, или продается в гигантских порциях на всю семью (думаю, что едва ли какой путешественник захочет заполучить и тащить с собой сразу двадцать четыре булочки для гамбургеров). Там не было вообще ничего из обычной походной еды: изюма, арахиса или удобных консервов и пакетов с едой, что выглядело довольно удручающе для национального парка. Не имея особого выбора и желая по возможности не есть одну лапшу (Конноли, как выяснилось, тоже был человеком лапши), мы купили двадцать четыре сосиски и столько же булок для хот-догов, двухлитровую бутылку «Кока-колы» и пару больших упаковок печенья. Потом мы забрали Каца, который извиняющимся тоном объявил своим благодарным слушателям, что нам нужно идти, потому что остались еще горы, которые нужно покорить, и уверенно зашагали в лес. На ночь мы остановились в милом уединенном месте под названием «Хижина Рок Спринг», находящемся на обрыве холма с обширным обзором на всю долину. В хижине даже имелась своя фишка – двухместный самолет, который был подвешен на цепях к выступу. Это было проделано в память о Терезе Аффронти, которая очень любила тропу, если судить по табличке позади самолета (которая, по-моему, была слишком роскошной). Предыдущие посетители домика оставили там какое-то количество консервов – бобов, кукурузы, тушенки и морковки, – которые были аккуратно выставлены вдоль одного из несущих бревен. Кстати, вы довольно часто можете увидеть такое на тропе. Кое-где особые любители тропы приносят в хижины даже домашнее печенье или тарелки с жареной курицей. И это чудесно. Пока мы готовили обед, появился молодой человек, путешествующий долгое время на юг (первый за сезон). Он за день прошел 41 км и был уверен, что умер и попал в рай, когда узнал, что в меню сегодня хот-доги. Шесть хот-догов на человека было больше, чем мы с Кацем и Конноли могли съесть, так что мы съели четыре и какое-то количество печенья, оставив остальное на завтрак. Но молодой турист ел так, как будто он делал это в первый раз в своей жизни. Он слопал шесть хот-догов, потом банку морковки, после чего с благодарностью умял примерно дюжину печенек «Орео», одно за другим, поглощая все тщательно и со вкусом. Он сказал, что начал в Мэне, когда еще было много снега, постоянно попадал в метели, но все же проходил эти чертовы 40 км в день. Наш новый спутник был примерно 170 см ростом, и его рюкзак был просто гигантским. Неудивительно, что у него был такой аппетит. Он пытался пройти тропу за три месяца, в основном полагаясь на длину дня. Он просыпался утром, как только начинало светать, и сразу отправлялся в путь. Перед тем как заснуть, он поблагодарил нас за еду и пожелал нам удачи. Мы так и не узнали его имени. На следующее утро, когда я понял, что сильно обогнал Каца и Конноли, которые разговаривали и поэтому шли не очень быстро, чтобы подождать их, я остановился в просторной, залитой солнцем лощине, красиво вписавшейся в пространство между холмами. В этом присутствовало некое ощущение тайны и волшебства. Там было все, что бы вы могли пожелать от лесной местности: и журчащий ручей, и ковер из сочных папоротников, и изящные, красиво расположенные деревья. И все это, вместе взятое, показалось мне отличным местом для лагеря. Всего два месяца спустя две молодые женщины – Лолли Винанс и Джулианна Вильямс – придут к той же мысли. Они поставят свои палатки где-то в этой спокойной, полной воздуха рощице, а затем пройдут еще какое-то расстояние по лесу к «Хижине Скайлэнд», чтобы поесть в ресторане. Никто так и не поймет, что конкретно произойдет, но кто-то следил за девушками, пока они ели, потом последовал за ними к стоянке. Они были найдены через три дня в своих палатках со связанными руками и перерезанными глотками. Никакой конкретной причины для этого не было. Не возникло даже предположений, почему это произошло. Поэтому их смерть навсегда останется загадкой. Но когда мы там оказались, всего этого еще не произошло, и я не подозревал, что подобное вообще может здесь случиться, так что, когда Кац и Конноли догнали меня, я просто показал им, насколько это милое местечко. Они посмотрели, согласились, и мы двинулись дальше. В «Скайлэнд» мы с Конноли съели ланч, и он покинул нас, чтобы вернуться обратно к своей машине в Рокфиш-Гэп и поехать домой. Мы с Кацем попрощались с ним и продолжили свой путь. Мы шли еще три дня, обедая в ресторанах, когда наталкивались на них, и останавливаясь в приютах, в которых чаще всего были одни. В один из последних дней в парке, шестой с начала нашего отбытия из Рокфиш-Гэп, мы проснулись от холодной туманной погоды. Ветер стал свежее, а потом пошел дождь, постепенно усиливающийся, по-настоящему холодный и проникающий всюду дождь. День почти по всем направлениям оказался ужасным. Незадолго после полудня я обнаружил, что я потерял дождевую накидку для рюкзака, которая, замечу, все равно представляла собой абсолютно бесполезный кусок дерьма, за который я заплатил целых 25 долларов, так что почти все в моем рюкзаке промокло насквозь. К счастью, я завернул свой спальный мешок в двойной слой пакетов для мусора, которые стоили всего 35 центов, так что по крайней мере он был сухим. Двадцать минут спустя, когда я спрятался под веткой, чтобы дождаться Каца, он спросил меня сразу же, как только появился: «Эй, где твоя палка?» Оказалось, что я потерял свой верный посох и не заметил этого. А после его вопроса я сразу вспомнил, как оставил его у дерева, когда остановился, чтобы завязать шнурок, и почувствовал отчаяние. Этот посох служил мне на протяжении шести с половиной недель, проведенных нами в горах, он почти стал частью меня. Он был связью с моими детьми, по которым я так соскучился, что это даже невозможно описать. Я почувствовал, что сейчас расплачусь. Я сказал Кацу, что, скорее всего, оставил его в месте под названием Элвэллоу-Гэп, которое находилось теперь примерно в шести километрах от нас. – Я принесу его тебе, – сказал он без раздумий и начал снимать свой рюкзак. Я вдруг захотел плакать. Ведь он и правда именно так и сделал бы, но я не мог позволить ему уйти. Это было слишком далеко, да и Элвэллоу-Гэп довольно людное место, поэтому кто-то уже давно мог забрать мой посох себе. Так что мы решили поторопиться, чтобы быстрее добраться до места под названием «Хижина Грэйвл Спрингс». Была всего половина второго, когда мы пришли туда. Изначально мы планировали пройти за этот день как минимум на шесть миль дальше, но уж очень сильно промокли, да и дождь был настолько безжалостным, что мы решили остановиться. У меня не было сухой одежды, так что я разделся до трусов и залез в спальник. Это был самый длинный день из всех, что я помню, и мы провели его за чтением и наблюдением за дождем. Примерно в пять часов, как будто для того, чтобы окончательно завершить наш день, прибыла группа из шести шумных людей – трех мужчин и трех женщин, разодетых в нелепую походную одежду от Ральфа Лорена: куртки для сафари, широкополые холщовые шляпы и замшевые походные ботинки. Это одежда для прогулок по веранде или же в крайнем случае для поездок на сафари, но точно не для похода. Одна из женщин, немного отстающая от остальных и проходящая мимо грязи так, как будто эта грязь была радиоактивной, посмотрела на нас с Кацем и с нескрываемым неудовольствием спросила: «Нам что, надо с ними делиться?». Они были тупыми, несносными, невероятно эгоистичными и абсолютно не были знакомы с этикетом, принятым на тропе, что в других обстоятельствах, наверное, не шокировало меня так, как сейчас. Мы с Кацем поняли, что нас постепенно и аккуратно вытесняют в самый дальний и темный угол приюта, покрытый водой, стекающей с вещей, да еще и завешенный всяческим снаряжением, которое било нас по голове. С удивлением мы наблюдали за тем, как наша одежда, специально подвешенная на веревку для сушки, была откинута в сторону, чтобы освободить место для их вещей. Я угрюмо сидел и все никак не мог сконцентрироваться на своей книге, пока двое мужчин сидели за мной и вели следующий диалог: – Я никогда не делал ничего подобного. – Что? Не ночевал в приюте? – Нет, не смотрел в бинокль в очках. – А-а, я-то подумал, что ты не ночевал в приюте в лесу. Ха-ха-ха! – Нет, я не смотрел в бинокль в очках. Ха-ха-ха! Примерно через полчаса после этого ко мне подошел Кац, сел рядом со мной и прошептал: – Один из этих ребят только что назвал меня «Эй, чувак». Я на фиг выбираюсь отсюда. – Куда ты собираешься? – Поставлю палатку на поляне. Ты со мной? – Я остался в одних трусах, – жалостливо протянул я. Кац понимающе кивнул и встал. – Дамы и господа, – заявил он, – можете уделить мне минуту внимания? Извините меня, своего чувака, но вот что я вам скажу. Мы собираемся уйти и поставить палатки под дождем, так что вы сможете занять здесь все место, но мой друг лежит в одних трусах и боится оскорбить своим видом дам, а возможно, что даже и джентльменов, – и он хитро посмотрел на всех них, – так что не могли бы вы отвернуться, пока он будет надевать обратно свою мокрую одежду? Тем временем я с вами попрощаюсь и поблагодарю вас за то, что вы позволили нам ненадолго разделить с вами несколько дюймов данного пространства. Было очень приятно. И он выпрыгнул под дождь. Я поспешно начал одеваться в полной тишине под неловко отведенными взглядами, а после спрыгнул вниз, коротко и безразлично попрощавшись. Мы поставили свои палатки примерно в тридцати ярдах от домика. Нужно сказать, что это не самый легкий и приятный процесс, если льет сильный дождь, и забрались внутрь. Перед тем как мы закончили, голоса из приюта усилились и нас удостоили громким победным смехом. Они шумели дотемна, потом пьяно шумели до утра. Я представлял, что вдруг они почувствуют угрызение совести и дадут нам небольшой примирительный подарок, например, кекс или хот-дог, но они этого не сделали. Когда мы проснулись утром, дождь прекратился, хотя все вокруг еще было совсем невзрачным и тоскливым, и вода капала с деревьев. Мы не стали заморачиваться насчет кофе, потому что просто хотели поскорее отсюда убраться. Мы сложили палатки и собрали вещи. Кац пошел забрать футболку с сушилки и доложил, что шесть наших «друзей» преспокойно спят. Он презрительно добавил, что обнаружил там две пустые бутылки из-под бурбона. Мы подняли рюкзаки и тронулись в путь по тропе. И только отошли от лагеря примерно сотни четыре метров, как вдруг Кац остановил меня. – Помнишь ту женщину, которая сказала: «О, нам что, надо делиться?» – и спихнула наши вещи в самый конец веревки? – спросил он. Я кивнул. Конечно же, я ее помнил. – Я не то чтобы сильно этим горжусь, а еще я хочу, чтобы ты меня понял. Но когда я пришел за своей футболкой, то заметил, что ее ботинки стоят прямо у края и, ну, я сделал что-то не очень хорошее. – Что? – Я пытался себе представить что, но не смог. Он раскрыл кулак. Там лежала пара замшевых шнурков. Он широко и победно улыбнулся, а потом спрятал их в карман и зашагал дальше.