Глава XIX. И снова Кац. – У меня появилась замечательная идея! – воскликнул Стивен Кац две недели спустя, когда мы находились в спальне моего дома в Ганновере, потому что уже утром должны были отправиться в Мэн. – Да? – сказал я, пытаясь скрыть настороженность в моем голосе, так как хорошие идеи не были коньком Каца. – Ты же знаешь, как ужасно таскать на себе полный рюкзак? – Конечно, я знал! Поэтому с готовностью кивнул ему в ответ. – Так вот, я думал об этом вчера. Брайсон, вообще-то я размышлял об этом очень много, потому что, если говорить начистоту, мысль о том, что мне придется снова взвалить на себя этот рюкзак, наполнила меня… – и он понизил голос, – чертовым ужасом. – Он задумчиво покивал и повторил эти два ключевых слова. – И потом ко мне пришла отличная идея. Альтернатива. Закрой глаза. – Зачем? – Я хочу тебя удивить. Я ненавижу закрывать глаза перед сюрпризом, всегда ненавидел, но сделал, как мне велели. Я слышал, как он копался в своей сумке с излишками военного имущества. – Кто постоянно таскает тяжести? – продолжал он. – Это был вопрос, который я себе задал. Итак, кто каждый божий день таскает кучу тяжестей? Эй, не смотри пока. А потом меня осенило. – На минуту он затих, будто бы проводя важную проверку, чтобы удостовериться, что сюрприз произведет должный эффект. – Хорошо, теперь можешь смотреть. Я раскрыл глаза. Кац, сияя нескромной улыбкой, показал мне почтовую сумку Des Moines Register. Это был ярко-желтый мешок, который американские мальчишки, разносящие газеты, обычно перекидывают через плечо, прежде чем забраться на велосипед и отправиться на работу. – Ты серьезно? – спросил я тихо. – Я в жизни не был более серьезен, мой старый горный друг. Я и для тебя прихватил одну. – И он вытащил вторую сумку, все еще аккуратно сложенную и завернутую в прозрачный пакет, из своего мешка и отдал ее мне. – Стивен, ты не можешь идти в поход в дикие места Мэна с почтовой сумкой. – Почему нет? Она удобная, непромокаемая, ну, или близка к этому, она вместительная и весит лишь четыре унции. Это идеальный аксессуар настоящего путешественника! Позволь мне задать тебе вопрос. Когда в последний раз ты видел мальчика-газетчика с грыжей? – Он мудро кивнул, будто бы смог провести меня. Я медленно открыл и закрыл рот, готовясь к ответу, но Кац без промедления продолжил, прежде чем я смог сформулировать свои мысли. – План таков, – сказал он. – Мы избавимся от всего, кроме необходимого минимума: никаких переносных плит, газовых баллонов, никаких макарон, кофе, тентов, мешков со снаряжением, спальных мешков. Мы пойдем в поход и будем разбивать стоянки как пещерные люди. У Дениэла Буна был демисезонный фибровый спальный мешок? Вот уж не думаю. Все что мы возьмем – это холодные продукты, бутылки с водой, может, один комплект запасной одежды. Думаю, что мы сможем уменьшить ношу до 2,5 кг. И… – он с энтузиазмом порылся рукой в пустой почтовой сумке, – мы положим все сюда. – Выражение его лица призывало меня осыпать его похвалами. – А ты подумал, как глупо будешь выглядеть? – Ага. Но мне все равно. – Ты подумал, что станешь причиной нескончаемого веселья для каждого человека, который встретится на твоем пути отсюда до Катадина? – Меня это абсолютно не колышет. – Так, а тебе приходило в голову, что скажут егери, обнаружив, что ты отправляешься в поход на сотни километров в глубь диких лесов с почтовой сумкой наперевес? Ты знаешь, что у них есть право задержать всякого, кого они сочтут психически или физически нездоровым? – По правде сказать, я лгал, но, к счастью, мои слова заставили его нахмурить брови. – А еще, разве ты не догадался, что причина, по которой ты не видишь почтовых мальчишек с грыжами, состоит в том, что они носят свои сумки только один час в день, и возможно, тебе будет менее комфортно таскаться с ней по горам весь день, при этом чувствуя, как она непрерывно бьется о твои ноги и натирает плечо до крови? Посмотри, твоя кожа под лямкой уже покраснела. Его глаза скользнули вниз по лямке. Он больше не настаивал. Нужно сказать, что в Каце было хорошо, так это то, как быстро его можно было отговорить от всевозможных странных затей. Мы собрали больше вещей, чем хотелось Кацу. Я настоял на спальных мешках, теплой одежде и наших палатках. А он, хотя и признал, что это совсем не соответствовало его ожиданиям, согласился оставить плиту, газовые баллоны, котелки для костра и сковороды. Мы сможем поесть и холодную пищу: шоколадные батончики, изюм и неубиваемые кусочки салями под названием Slim Jims. Кроме того, я не смог бы и притронуться к еще одной миске с макаронами. Таким образом, каждый из нас сбросил чуть больше двух килограммов. Это было практически ничего, но Кац был невероятно рад. Ему редко удавалось воплотить в жизнь хотя бы часть своего замысла. Итак, на следующий день моя жена отвезла нас глубоко в нескончаемые леса северного Мэна, откуда начинался наш путь по «Стомильной дали». Мэн обманчив. Это двенадцатый из самых маленьких штатов, но на его территории расположены леса размером в 10 млн акров, с которыми может потягаться только Аляска. На фотографиях он выглядит спокойно и заманчиво, словно гигантский парк с сотнями прохладных глубоких озер и туманными тихими волнами гор. Лишь Катадин с его каменистыми верхними склонами и пугающей массивностью выглядит более-менее устрашающе. Но на самом деле все здесь таит опасность. Создатели туристических троп в Мэне преданно выискивают самые каменистые подъемы и безумные склоны, а ими штат располагает в достатке. На протяжении 455 км, которые занимает Аппалачская тропа в Мэне, двигающийся на север путешественник должен преодолеть подъем на 30,5 км, что сравнимо с тремя Эверестами. А в самом сердце пути лежит знаменитая «Стомильная даль» – 160,5 км бореальной лесной тропы, на которой не найти ни магазина, ни дома, ни асфальтированной дороги и которая тянется от деревни Монсон до общественного палаточного лагеря у Абол-Бридж, расположенного чуть ниже Катадина. Это самая удаленная часть Аппалачской тропы. Если что-то пойдет не так в «Стомильной дали», то вы должны будете рассчитывать только на себя. Здесь можно погибнуть от занозы, которая заразит вашу кровь. У большинства людей на то, чтобы пересечь эту легендарную местность, уходит от недели до десяти дней. Так как в нашем распоряжении было две недели, мы попросили мою жену подбросить нас до Каратунка, захолустной деревушки, раскинувшейся на берегу реки Кеннебек в 61 км от Монсона и официального начала тропы. У нас было три дня на разминку и шанс пополнить запасы в Монсоне, прежде чем отправиться навстречу самым глухим лесам. На неделе я уже совершил небольшой поход на запад от озер Рэнджелей и Флагстаф перед самым приездом Каца, так что чувствовал, что смогу уверенно сориентироваться на местности. Но даже для меня этот поход стал настоящим шоком. Первый раз за почти четыре месяца я нес на себе полный рюкзак. Я не мог поверить, что он настолько тяжел, не мог поверить, что однажды я уже проверил на себе, что это за тяжесть. Напряжение наступило сразу же и принесло с собой много неудобств. Но я хотя бы был в походе. Кац, как сразу стало заметно, был в этом деле новичком. На самом деле он был новичком, любившим отведать лишний блинчик за завтраком. От Каратунка нам предстоял долгий пологий подъем, растянувшийся на 8 км до большого озера Плезант-Понд. Это было легкой задачей, но я сразу же заметил, что Кац двигался с великой тщательностью и тяжело дышал, а на его лице легко читалось его настроение. Это был шок. Он словно непрерывно спрашивал: «Где это я?». Когда я спросил Каца, как он себя чувствует, тот смог лишь удивленно произнести: «Боже!» А а когда он сбросил свой рюкзак со спины на первом привале после 45 минут ходьбы, то испустил лишь один сочный стон: «Чееееееееерт…», который получился запыхавшимся и глухим, как звук от взбитой подушки, на которую решили присесть. Полдень был сырым и грязным, и с Каца ручьями тек пот. Он взял бутылку воды и выпил почти половину. Затем бросил на меня неуверенный и отчаянный взгляд, вернул на место рюкзак и, не проронив ни слова, вернулся к своему долгу. Плезант-Понд был прекрасным местом для отдыха. Появившись здесь, мы сразу услышали счастливые визги детей, плещущихся и купающихся где-то в ста ярдах от нас, хотя и не могли увидеть озеро из-за деревьев. Без их веселых возгласов мы бы и не узнали, что озеро было рядом, что еще раз напомнило, насколько густыми могут быть здешние леса. Чуть дальше возвышалась гора Мидд, которая составляла в высоту лишь 760 м, но шла под крутым углом и стала тяжким препятствием в жаркий день, когда наши нежные плечи тянули к земле набитые рюкзаки. Я безрадостно топал к вершине горы. Кац вскоре отстал и медленно шаркал позади. Было уже за шесть часов, когда мы дошли до подножия горы с другой стороны и нашли подходящее место для палаток за заросшей, покинутой людьми лесовозной дорогой у местечка под названием Бейкер-Стрим. Я немного подождал Каца, а затем начал ставить свою палатку. Когда мой друг не появился через двадцать минут, я пошел его искать. Он отстал от меня почти на час. И когда я его обнаружил, то выражение на его лице было абсолютно пустым. Я взял у него рюкзак и вздохнул. Я сразу понял, что тот был полупустым. – Что случилось с твоим рюкзаком? – О я кое-что выкинул, – грустно сказал он. – Что именно? – Да так, одежду и всякие штуки. – Казалось, что он не знает точно, расстраиваться ему или ощетиниться на меня. В итоге он решил попытаться ощетиниться и заявил: – Во-первых, тот идиотский свитер. – После чего мы немного поспорили насчет важности шерстяных вещей. – Но может стать холодно. Погода в горах очень изменчива. – Да, конечно. Но сейчас август, Брайсон. Не знаю, заметил ли ты это. В тот момент отвечать ему мне не было смысла. Когда мы дошли до нашего лагеря и он начал расставлять палатку, я заглянул в его рюкзак. Он выбросил почти всю свою запасную одежду и, кажется, добрую часть еды. – Где орехи? – спросил я. – Где все твои упаковки салями? – Нам это дерьмо не понадобится. До Монсона только три дня. – Большая часть еды предназначалась для «Стомильной дали», Стивен. Мы не знаем, какие продукты можно найти в Монсоне. – Ох. – Он изменился в лице. – Я думал, что этого слишком много для трех дней. Я в отчаянии посмотрел в его рюкзак и затем оглянулся. – Где твоя вторая бутылка воды? – Я ее выкинул. – И он робко посмотрел на меня. – Ты выкинул воду? – Это выходило за все рамки. Что точно нужно в походе в августе, так это вода. – Она была тяжелой. – Конечно, она была тяжелой. Вода всегда тяжелая. Но так уж случилось, что она еще и немного жизненно необходима. Ты так не считаешь? Он беспомощно поморгал: – Я должен был избавиться от тяжестей. Я был в отчаянии! – Нет, ты просто был идиотом. – Да, правда, – согласился он. – Стивен, как бы я хотел, чтобы ты этого не делал. – Я знаю, – пробормотал он, судя по всему, искренне раскаиваясь. Пока Кац заканчивал возиться со своей палаткой, я пошел нафильтровать воды на утро. Бейкер-Стрим оказался настоящей рекой, широкой, чистой и не слишком глубокой. Она была прекрасна в тот летний вечер, а обрамлявшие ее берега деревья и мерцание последних лучей солнца на воде дополняли живописную картину. Присев у воды, я вдруг почувствовал, что нечто затаилось в лесу со стороны моего левого плеча. Тогда я быстро вскочил и заглянул за густую растительность у самого края воды. Один Господь ведает, почему мне так захотелось посмотреть туда, потому что я не мог ничего расслышать за мелодичным журчанием воды. Там примерно в пяти метрах в туманном предлеске стояла, как я предположил по отсутствию рогов, самка лося, испуганно глядевшая на меня. Видимо, она только подошла к водопою, когда почуяла мое присутствие, и теперь не знала, что делать. Встреча в лесу с крупным диким животным всегда оставляет странное впечатление. Конечно, всем известно, что они должны обитать где-то здесь, но вы совсем не ожидаете встретить одного из них и уж точно не надеетесь оказаться так близко. А я был достаточно близко, чтобы рассмотреть насекомых, похожих на блох, которые кружились около головы самки. Мы глядели друг на друга с минуту, не зная, что делать. В этом моменте присутствовало очевидное и приятное чувство приключения, но также что-то более глубокое и таинственное – некое уважительное обоюдное понимание, которое устанавливается после продолжительного контакта глазами. Это ощущение было удивительно волнующим: будто бы мы приветствовали и осторожно оценивали друг друга. Очень медленно, чтобы не вспугнуть животное, я пошел за Кацем. Когда мы вернулись, лосиха уже подошла к воде и пила в семи метрах вверх по течению от нас. «Ух ты!» – произнес Кац. Я с удовольствием отметил, что он тоже был взволнован. Лосиха подняла голову и взглянула на нас, рассудила, что мы не причиним ей вреда, и продолжила свое занятие. Мы наблюдали за ней еще пять минут, но нас замучили комары. Вернувшись в лагерь, мы почувствовали себя окрыленными. Это событие стало подтверждением того, что мы действительно были среди дикой природы: неплохое вознаграждение за день, полный тяжелого труда. На ужин мы поели салями, изюма и шоколадных батончиков и скрылись в своих палатках, чтобы избавиться от назойливых москитов. Когда мы устроились, Кац с присущим ему красноречием сказал: – Сегодня был тяжелый день. Я дико устал. – Хотя разговаривать перед сном было ему не свойственно. Я пробурчал что-то в знак согласия. – Я и забыл, как тяжко это бывает. – Да, я тоже. – Хотя в первые дни всегда сложно, разве не так? – Так. Он умиротворенно вздохнул и мелодично зевнул. – Завтра будет полегче, – сказал он, продолжая зевать. Как я понял, этим он давал знать, что не выкинет завтра еще какую-нибудь глупость. – Что же, спокойной ночи, – добавил он. Я уставился на стену моей палатки, со стороны которой раздавался его голос. За все те недели, что мы провели в совместных походах, это был первый раз, когда он пожелал мне спокойной ночи. – Спокойной ночи, – ответил я. Я повернулся на бок. Конечно же, он был прав. Первые дни всегда тяжелые. И завтра будет лучше. Мы оба заснули в считаные минуты. Но, как оказалось, мы оба ошибались. Хотя следующий день начался неплохо. Ясная заря обещала еще один жаркий полдень. Мы впервые за наш поход проснулись в тепле и подивились новому ощущению. Мы упаковали наши палатки, позавтракали изюмом и шоколадными батончиками и отправились в глубь леса. К девяти часам утра солнце уже вовсю припекало. Даже в жаркие дни в лесу было достаточно прохладно, но здесь воздух был тяжелым, застоявшимся и душным, почти тропическим. Примерно через два часа после начала пути мы подошли к заливу шириной в два акра, который, как я догадался, был полон бледным тростником, упавшими деревьями и выбеленными пеньками на местах, где раньше находились их стволы. Над поверхностью воды танцевали стрекозы. Позади нас вздымалась в ожидании гигантская громада под названием гора Мокси-Болд. Особенно удивительной была тропа, которая резко и странно обрывалась у самого края воды. Мы с Кацем переглянулись: что-то здесь было не так. Впервые после Джорджии мы подумали, что потеряли тропу (один Господь знает, что бы на это сказал Куриный Джон). Мы вернулись на значительное расстояние, тщательно изучили нашу карту и путеводитель, попробовали отыскать другой путь вокруг пруда через жаркие и непроходимые прибрежные заросли и в конце концов заключили, что нам придется идти вброд. На дальнем берегу в метрах в семидесяти от нас Кац заметил белое сияние Аппалачской тропы. Нам нужно было идти по прямой. Кац, босоногий и в одних боксерах, указывал путь. Используя длинную палку, похожую на шест, он прокладывал дорогу по куче утонувших и выглядывающих над поверхностью пней. Я следовал за ним, но на внушительном расстоянии, чтобы не наступить на бревно, на котором уже стоял Кац. Бревна были покрыты скользким мхом и легко переворачивались или шатались при каждом нашем шаге. Дважды он чуть не упал. Наконец, после того как мы прошли примерно 25 метров, он совсем потерял равновесие и, раскинув руки, с воем плюхнулся в мутную воду. Кац полностью ушел под воду, затем выплыл, снова нырнул и снова всплыл, крутясь и барахтаясь с такой яростью, что несколько ужасающих секунд я думал, что он тонет. Вес рюкзака явно тянул его вниз и мешал встать прямо или даже удержать голову над водой. Я уже собирался бросить свой рюкзак и броситься к нему на помощь, когда ему удалось уцепиться за бревно и встать на ноги. Вода доходила Кацу до груди. Он держался за бревно и тяжко глотал воздух, пытаясь восстановить дыхание и успокоиться. Кац сильно испугался. – Ты в порядке? – спросил я. – Ох, просто замечательно, – ответил он. – Просто замечательно. Я не знаю, почему сюда никто не запустил крокодилов, такое приключение пропало даром. Я начал медленно приближаться к нему и почти сразу же упал в пруд. На секунду все стало каким-то сюрреалистичным, мир замедлился, и я взглянул на него с непривычного угла, открывавшегося с поверхности воды и под ней. В то же время моя рука беспомощно тянулась к бревну, которое постоянно ускользало от меня. Все это происходило в странной журчащей тишине. Кац прошлепал мне на помощь, крепко схватил меня за рубашку, вытянул обратно на свет божий и поставил на ноги. Он оказался на удивление сильным. – Спасибо, – выдохнул я. – Да не за что. Мы тяжело прошествовали к дальнему берегу, по очереди падая и помогая друг другу, и прошлепали по мутной заводи, полной полусгнивших водорослей, попутно выливая из наших рюкзаков литры воды. Мы сбросили с плеч нашу ношу, сели на землю и, насквозь промокшие и изможденные, уставились на лагуну так, словно она только что жестоко надула нас. Я не мог вспомнить, когда в последний раз в этом долгом путешествии я чувствовал себя настолько же уставшим. Сидя на берегу, мы услышали голоса двух модных и подтянутых молодых туристов, которые вышли из леса позади нас. Они поприветствовали нас кивками и оценивающе поглядели на воду. – Боитесь, что придется идти вброд? – спросил Кац. Один из них достаточно добродушно поглядел на него: – Это ваш первый поход по этой местности? – спросил он. Мы кивнули. – Что же, не хочу вас расстраивать, но, господа, дальше будет только сырее. После чего он и его друг подняли свои рюкзаки над головами, пожелали нам удачи и вошли в воду. Они ловко пробрались через нее за каких-то тридцать секунд, когда как Кацу и мне понадобилось столько же минут, и вышли на другой берег будто из ванной, снова надели свои сухие рюкзаки, помахали нам и исчезли. В задумчивости Кац глубоко втянул в себя воздух, отчасти вздохнув, отчасти попробовав снова дышать полной грудью. – Брайсон, я не пытаюсь тут ныть. Боже упаси. Но я не уверен, что создан для такого. Ты вот смог бы так поднять свой рюкзак над головой? – Нет. На этой удручающей ноте мы затянули ремни и, поскрипывая, двинулись к горе Мокси-Болд. Аппалачская тропа была самой сложной из тех, по которым я когда-либо путешествовал, а Мэн был ее самым трудным отрезком по параметрам, которые не поддавались моему пониманию. Отчасти в этом была виновата жара. С Мэном, штатом с самым умеренным климатом, приключился солнечный удар. Лишенный тени гранитный настил Мокси-Болд под испепеляющим солнцем излучал тепло, словно огромная печь, и казалось, что деревья и кусты дышали на нас горячим паровым воздухом. Мы отчаянно и обильно потели и пили необычайное количество воды, но никак не могли утолить жажду. Иногда воды было в избытке, но на долгих переходах она практически в одно мгновение исчезала, заставляя нас считать каждый глоток, чтобы позже не остаться совсем без запасов. Даже заполнив водой всю имеющуюся у нас тару, мы испытывали ее нехватку благодаря Кацу, выкинувшему свою бутылку. А еще, на наше несчастье, местность кишела назойливыми насекомыми, вызывала неприятное ощущение полной изолированности и была попросту сложной для ходьбы. Кац ответил на этот вызов неожиданным образом. Он выказывал необычайное спокойствие, как будто единственным способом справиться с этими проблемами было смирение и неустанное движение вперед. На следующее утро мы очень рано прибыли к первой из нескольких рек, которые лежали на нашем пути. Она называлась «Поток Болд Маунтэйн», но на самом деле это была река: широкая, быстрая и с порогами. Она приковывала внимание, поблескивая на солнце своими чистейшими водами, но ее поток казался стремительным, и невозможно было точно определить с берега, насколько там было глубоко. В моем «Путеводителе по Аппалачской тропе Мэна» несколько местных рек были обозначены как «сложные или опасные для перехода в период прилива». Я решил сообщить об этом Кацу. Мы сняли наши ботинки и носки, подвернули штаны и бодро вошли в прохладную воду. Камни, устилавшие дно, были всех форм и размеров: плоские, яйцеобразные и округлые. Они давили на подошвы ног и были покрыты ужасно скользкой зеленоватой слизью. Я не сделал и трех шагов, как поскользнулся и больно упал на задницу. Мне почти удалось встать, но тут я снова поскользнулся и снова упал, затем с трудом поднялся, проковылял метр или два и беспомощно кувырнулся вперед, выкинув перед собой руки и очутившись по шею в воде. Во время падения мой рюкзак съехал вперед, и тогда мои ботинки, привязанные к нему за шнурки, описали длинную красивую дугу и очутились прямо около моей головы, прежде чем окунуться в воду потока. Пока я ползал на карачках, делая мерные вдохи и убеждая себя, что однажды это станет лишь воспоминанием, когда двое молодчиков – настоящие клоны тех, что повстречались нам день назад, – прошли мимо, уверенно шлепая по воде и неся рюкзаки над головами. – Упали? – радостно спросил один из них. – Нет, просто хотел поближе рассмотреть воду, – сказал я, а про себя подумал: «Отцепись, ты, придурковатый подтянутый кретин». Я пошел обратно к берегу, натянул свои промокшие ботинки и обнаружил, что идти в них было намного легче. У меня было хорошее сцепление с поверхностью, и камни больше не причиняли боли моим обнаженным ступням. Я осторожно начал двигаться вброд, помня о сильном течении в центре. Каждый раз, когда я поднимал ногу, оно пыталось снести меня вниз по реке, как будто я был столом с откидывающейся ножкой, но вода не поднималась выше метра, так что я добрался до другого берега реки без происшествий. В это время Кац нашел свой способ перейти через реку, наступая на валуны, но потом внезапно застрял на краю шумящего и, по всей видимости, глубокого потока. Он стоял нахмурившись на большом валуне. Как он забрался туда, было выше моего понимания: его камень далеко отстоял от других, а вокруг опасно билась вода. Так что Кац растерялся и совсем не знал, что делать дальше. В итоге он попытался аккуратно спуститься в воду, чтобы пройти оставшиеся десять метров до берега, и его сразу же унесло течением, словно перышко. Во второй раз за два дня я был полностью уверен, что он утонет, так как он казался абсолютно беспомощным, но через шесть метров поток вынес Каца на мелководную насыпь из сияющей гальки, где он, отплевываясь, встал на карачки и пополз к берегу, откуда продолжил свой путь в лес, ни разу не оглянувшись, как будто так и было рассчитано. Итак, по изнурительной тропе мы двинулись дальше к Монсону, перебираясь через регулярно встречающиеся нам реки и попутно пополняя коллекцию ушибов, царапин и укусов насекомых, которые превращали наши спины в карты рельефа местности. На третий день, чумазые и очумелые от леса, мы вышли на залитую солнцем дорогу, первую с Каратунка, и поспешили в забытое селение Монсон. Рядом с центром городка стоял старый обшитый досками дом с вырезанной из дерева, раскрашенной фигурой бородатого путешественника, стоящего на лужайке с надписью: «Добро пожаловать к Шоу». «Шоу» – самый знаменитый дом для гостей на Аппалачской тропе, отчасти из-за того, что он является последним уютным пристанищем для всякого, кто пытается покорить «Стомильную даль», и первым местом для тех, кто возвращается из нее, но также и благодаря своей дружелюбной атмосфере и хорошему сервису. Каждый из нас забронировал себе здесь комнату с завтраком, ужином и бесплатным доступом к душу, прачечной и общей гостиной всего за 28 долларов. Этим местом заправляли Кит и Пэт Шоу, которые случайно основали здесь свой бизнес двадцать лет назад, после того как Кит пригласил домой голодного туриста, который рассказал знакомым, как хорошо его приняли. Всего несколькими неделями ранее, когда мы проходили регистрацию, Кит гордо поведал мне, что я стал их двадцатитысячным посетителем. У нас оставался час до ужина. Кац занял у меня пять долларов, как я и предположил, на сладости, и исчез в своей комнате. Я помылся, загрузил грязную одежду в стиральную машину и вышел на передний двор, где стояла пара деревянных лежаков, на которых я собирался устроить свой усталый зад, чтобы покурить трубку и насладиться блаженной легкостью раннего вечера и приятным ожиданием честно заработанного ужина. Поблизости из прикрытого окна доносилось шипение жарящегося мяса и стук сковородок. Пахло прекрасно, что бы за блюдо там ни готовилось. Через минуту вышел Кит и сел рядом со мной. Он был довольно стар и подбирался, скорее всего, к семидесяти годам; у него почти не осталось зубов, а тело выглядело так, словно ему пришлось побывать в самых разных передрягах. При этом он был по-настоящему приятным человеком. – Ты же не пытался погладить собаку? – спросил он у меня. – Нет. – Я увидел ее из окна: уродливая злобная псина, сидевшая на привязи за домом, тупо и слишком сильно реагировавшая на любой шум или движение в пределах сотни ярдов. – Ты даже не думай к ней подходить. Послушай моего совета: тебе не стоит ее гладить. Один турист попытался сделать это, хотя я и предупреждал его, а она укусила его за яйца. – Правда? – Правда, – кивнул он, – и не хотела отпускать. Ох, и орал же этот молодчик. – Правда? – Пришлось ударить чертову шавку палкой, чтобы она наконец от него отстала. Самая злобная собака, которую мне довелось повидать. Даже не подходи к ней, поверь мне на слово. – А что с ним случилось, с этим мужчиной? – Ну, скажем, что его день не задался. – Он задумчиво почесал шею, как будто размышляя о том, стоит ли ему побриться на этой неделе. – Он был упорным походником. Приехал сюда аж из самой Джорджии. Долгий же он путь проделал, чтобы его кусанули за мошонку. – Затем он встал и ушел, чтобы проверить, подали ли ужин. Ужин состоялся за большим обеденным столом, который был щедро уставлен блюдами с мясом, мисками с пюре и с кукурузой на шпажках, покачивающимися тарелками с хлебом и масленками. Кац появился всего через несколько мгновений после меня. Он только что помылся и выглядел очень счастливым. Он казался необычайно и даже чрезвычайно энергичным и даже пощекотал меня, проходя мимо, что было совсем на него не похоже. – Ты в порядке? – спросил я. – Никогда не чувствовал себя лучше, мой старый горный компаньон, никогда не чувствовал себя лучше. К нам присоединились еще два постояльца. Это была трогательно скромная и благонравная молодая пара. Они выглядели загорелыми, здоровыми и очень чистыми. Кац и я поприветствовали их улыбками и набросились на еду, но быстро остановились и поставили миски на место, когда поняли, что молодые люди бормочут молитвы. Казалось, что это длилось вечность. Затем мы снова вернулись к еде. Угощение было просто потрясающим. Кит взял на себя роль официанта и следил, чтобы мы хорошенько наелись. «Собака подъест все, что останется», – сказал он. Я был готов заставить ее поголодать. Молодые оказались туристами из Индианы. Они начали свой путь в Спрингере 28 марта, в день, который в этот жаркий августовский вечер казался заснеженным и далеким, а их поход продолжался уже 141 день. Они прошли 3290 км. Им оставалось еще 210. – Так вы почти у цели, так? – сказал я, пытаясь поддержать беседу. – Да, – ответила девушка. Она произнесла это медленно, в два слога, как будто она не задумывалась об этом раньше. В ее манере разговора было что-то трогательно бездумное. – Вы когда-нибудь хотели сдаться? Девушка призадумалась. – Нет, – бесхитростно ответила она. – Правда? – Это удивило меня. – И вы никогда не думали: «Боже мой, это слишком. Я не уверен, что хочу продолжать дальше?». Она снова задумалась, но на этот раз немного запаниковала. Очевидно, эти вопросы никогда не посещали ее хорошенькую головку. На помощь пришел ее партнер. – На первых парах нас посещали моменты отчаяния, – сказал он, – но мы обратили свои молитвы к Богу и Его властью смогли продолжить путь. – Хвала Господу, – почти беззвучно прошептала девушка. – Ах, – вздохнул я и подумал, что надо бы закрыть дверь в комнату перед отходом ко сну. – И да благословит Господь Аллаха за это пюре! – счастливо воскликнул Кац в это самое мгновение и в третий раз потянулся за миской. После обеда мы с Кацем направились в универмаг, стоявший прямо на нашей улице, чтобы пополнить запасы для «Стомильной дали», на встречу с которой мы отправлялись завтра утром. В универмаге Кац выглядел несколько странно: он был довольно весел, но постоянно отвлекался и был невнимательным. Мы должны были сделать запасы на 10 дней, которые намерены были провести в лесной глуши, что было серьезным делом, но он никак не мог сосредоточиться и постоянно терялся или бросал в корзину ненужные продукты, как, например, соус чили или открывашки. – Эй, а давай возьмем упаковку пива, – внезапно предложил он, как будто собирался на тусовку. – Стивен, перестань, будь серьезнее, – сказал я, просматривая полку с сыром. – Я серьезно. – Ты хочешь чеддер или колби? – Какая разница? – Он подошел к холодильнику с пивом и вернулся с упаковкой «Будвайзера». – Эй, что ты скажешь на это, старик? Упаковка «Бада», а, друг? – И он ткнул меня в бок. Я увернулся от него. – Соберись, Стивен, перестань страдать дурью. – Я пошел к шоколадным батончикам и печенью и попытался прикинуть, что из этого протянет десять дней, не превратившись в отвратительный липкий комок или пакет крошек. – Ты хочешь «Сникерс», или попробуем что-нибудь другое? – спросил я. – Я хочу «Будвайзер». – Он ухмыльнулся, но увидев, что шутка прошла мимо меня, внезапно перешел на печальный и серьезный тон. – Пожалуйста, Брайсон, можно одолжить у тебя, – он взглянул на ценник, – четыре доллара и семьдесят девять центов. Я на мели. – Стивен, я не знаю, что на тебя нашло. Положи пиво на место. И вообще, что случилось с теми пятью долларами, которые ты у меня занял? – Я их потратил. – На что? – И тогда до меня дошло. – Ты уже пил, не так ли? – Нет, – ответил он насупившись, как будто хотел опровергнуть порочащую его честь клевету. Но он был пьян или хотя бы наполовину пьян. – Ты и впрямь пил, – с удивлением сказал я. – Две банки Michelob. Ничего особенного. – Он вздохнул и слегка закатил глаза. – Ты пил? – Я был поражен. – Когда ты начал снова пить? – В Де-Мойне. Совсем чуть-чуть. Ну, знаешь, пара бутылочек после работы. И не надо тут паниковать. – Стивен, тебе нельзя пить. Но он и слушать меня не желал. Кац выглядел как четырнадцатилетний подросток, которого только что попросили прибраться в комнате. – Не нужно разводить лекций, Брайсон. – Я не собираюсь покупать тебе пиво, – строго сказал я. Он улыбнулся, как будто я был ужасным занудой: – Только упаковочку. Ну же. – Нет! Я был в ярости. Так я не выходил из себя уже много лет. Я никак не мог поверить, что он вновь принялся за старое. Так глупо и бесповоротно предать все: себя, меня, наше предприятие. Кац еще ухмылялся, но его эмоции были уже совсем другими: – Так ты не купишь мне парочку дурацких банок после всего того, что я прошел ради тебя. Это был удар ниже пояса. – Нет. – Ну и пошел ты, – сказал он, резко развернулся и вышел из магазина.