Глава XVI. Гора Страттон. В 1983 году, прогуливаясь по холмам Беркшир вблизи Аппалачской тропы в штате Массачусетс, один человек увидел (или утверждает, что увидел) горного льва, пересекшего его путь. Это было очень пугающе и достаточно странно, так как никто до него не видел горных львов на северо-востоке США с 1901 года, когда последний из них был застрелен в штате Нью-Йорк. Но вскоре люди начали обнаруживать их на всей территории Новой Англии. На одной из пустынных дорог Вермонта мужчина заметил двух львят, резвящихся у обочины. Пара путешественников увидела львицу с двумя детенышами на поле в Нью-Гэмпшире. Каждый год появлялось полдюжины новых подобных случаев, при этом все заявления были достаточно достоверными. Поздней зимой 1994 года вермонтский фермер совершал обход своих территорий, взяв с собой немного корма для птиц, когда увидел трех горных львов всего в двух десятках метров от себя. Он простоял в страхе минуту или две, ведь горные львы известны своей стремительностью и жестокостью, а здесь их было сразу трое, и все они внимательно глядели на него. Затем фермер бросился к телефону и позвонил специалисту по дикой природе штата. К тому времени, когда тот прибыл на место, животные уже скрылись, но он нашел свежий помет, который аккуратно собрал в пакет и отправил в лабораторию, занимающуюся живностью, обитающей в водоемах и в лесах США. Результат анализов показал, что это действительно был помет Felis concor, то есть настоящего восточного горного льва, который также известен под именами пантеры, пумы, рыси или, как в Новой Англии, кугуара. Все это сильно меня интересовало, ведь я путешествовал рядом с тем местом, где впервые обнаружили представителя этого вида. Я вернулся на тропу с новым запалом и с новым планом. Я приготовился пройтись по Новой Англии или хотя бы по той ее части, которую успею пересечь до встречи с Кацем через семь недель, с которым мы собирались отправиться в Стомильную даль штата Мэн. В Новой Англии находилось почти 1200 км великолепной горной Аппалачской тропы – где-то треть всего пути, с которой мне предстояло повозиться до самого августа. Итак, моей послушной женушке пришлось отвезти меня к юго-западной части Массачусетса и высадить около Стокбриджа, чтобы я смог совершить трехдневный поход по Беркширским холмам. Таким образом, в жаркое утро середины июня я в поту поднимался по крутому, но скромному возвышению под названием Гора Бекет. Меня окружало облако черных мушек, совсем не реагировавших на репеллент. Время от времени я нащупывал в кармане свой нож, чтобы убедиться, что он был на месте. На самом деле я не ожидал встретить здесь горного льва, но лишь за день до выхода прочел статью в газете Boston Globe. Там говорилось, что западные горные львы, которые теперь уже несомненно не считались вымершими, недавно принялись выслеживать в лесах Калифорнии туристов и нападать на них. Они настигли даже беднягу, жарившего себе барбекю в фартуке и смешной поварской шапке. Я воспринял это как дурной знак. Тот факт, что горные львы выжили незамеченными в Новой Англии, не был за пределами постижимого. Рыси, намного меньшие по размеру, существуют здесь в достаточно большом количестве, но они настолько скромны и скрытны, что вы и не догадаетесь об их присутствии. Многие егери работают в лесу всю свою жизнь, так и не повидав ни единой особи. И в восточных лесах уж точно найдется достаточно места для того, чтобы большие кошки гуляли сами по себе. Только в Массачусетсе лесная территория занимает 250 тысяч акров, еще 100 тысяч имеется в Беркшире. От того места, где я находился, если запастись терпением и близким к бесконечности количеством упаковок макарон, можно дойти прямо до Кейп-Чайдли в северном Квебеке, который находится в 2900 км и расположен на берегу ледяного Лабрадорского моря. При этом вы ни разу не выйдете из-под сени деревьев. И все же мне казалось невероятным, что большие кошки могли выжить в достаточном числе, чтобы расплодиться не просто в одном районе, но по всей Новой Англии, и избегать контакта с человеком на протяжении десятилетий. Но как ни крути, мне пришлось признать, что где-то в лесу бродят какие-то звери. И кто бы это ни был, его помет, который я обнаружил, был подозрительно похож на дерьмо горного льва. Самое убедительное объяснение случившемуся состояло в том, что все львы, если это были львы, которые бродили сейчас по лесам, являлись выпущенными на волю домашними животными, купленными в спешке богачами, которые быстро об этом пожалели. Если я умру от клыков животного с ошейником от блох и медицинской карточкой, оставшейся у ветеринара, то это будет полностью в моем стиле. Я представил, что лежу на спине, пока меня терзают чьи-то когти, и читаю на бирке, болтающейся на ошейнике, примерно следующее: «Меня зовут Мистер Боджанглс. Если вы нашли меня, позвоните, пожалуйста, Тане и Гасу по номеру 924–4667». Как все большие животные и множество мелких, восточные горные львы подверглись уничтожению, так как считались лишь проблемой на пути человека. До сороковых годов XX века во многих восточных штатах проводилась так называемая «кампания по борьбе с вредителями», которой чаще всего управлял какой-нибудь «Отдел по сохранению природы» и в ходе которой охотники поощрялись за каждого убитого хищника, которыми считались практически все лесные существа – совы, соколы, зимородки, орлы и почти все виды крупных млекопитающих. В Западной Вирджинии ежегодная стипендия присуждалась студенту, прикончившему самое большое количество животных; в других штатах можно было свободно торговать своей добычей и получать за нее денежное вознаграждение. В этом деле практически отсутствовала какая-либо рациональность. Однажды только за один год в Пенсильвании было уничтожено 130 тысяч сов и ястребов, что в пересчете на деньги составило 90 тысяч долларов, необходимых, чтобы покрыть «страшный» убыток в 1875 долларов, нанесенный этими животными местным скотоводам (все-таки не часто случается так, что сова уносит целую корову). В 1890 году штат Нью-Йорк выплатил награду за убийство 107 горных львов, но за следующее десятилетие все они вымерли. Последний дикий восточный горный лев был убит в Грейт-Смокис-Маунтинс в двадцатых годах XX века. Восточный волк и лесной карибу также исчезли с последних территорий их обитания у гор Аппалачи в первые годы нового столетия, и за ними чуть было не последовал черный медведь. В 1900 году популяция медведей в Нью-Гэмпшире, которая теперь насчитывает около трех тысяч особей, упала всего до пятидесяти. В здешних лесах до сих пор водятся дикие звери, но их стало намного меньше. По результатам осмотра дикой природы, проведенного экологом Иллинойсского университета В. И. Шелфордом, на среднестатистическом квадрате восточного американского леса в десять миль проживает почти 300 тысяч млекопитающих: 220 тысяч мышей и других мелких грызунов, 63,5 тысячи белок и бурундуков, 470 оленей, 30 лис и 5 черных медведей. В восточных лесах настоящий удар был нанесен по певчим птицам. Одной из самых печальных потерь стал калифорнийский попугайчик – милая, невинная птичка, которая превосходила по численности невероятно расплодившегося почтового голубя (когда первые пилигримы прибыли в Америку, по некоторым подсчетам, здесь проживало 9 млрд почтовых голубей, больше, чем число всех птиц, обитающих в США на сегодняшний день). Оба вида были уничтожены охотниками: почтовые голуби шли на корм свиньям и становились легкой мишенью для разгулявшихся стрелков, а калифорнийский попугайчик провинился тем, что любил полакомиться фермерскими фруктами и обладал красивым оперением, которое прекрасно подходило для украшения дамских шляпок. В 1914 году последние выжившие представители обоих видов умерли один за другим в неволе. Такая же печальная судьба ждала и багамского пеночкового певуна. Эта редкая птичка выводила одни из самых красивых трелей. Годами ей удавалось избежать отлова, но в 1939 году два ловца птиц, находясь в разных местах и действуя самостоятельно, заметили певуна. Оба пристрелили увиденных птиц (хорошая работа, парни), и это оказалось началом конца для всего вида. Но где-то в лесах были и другие птицы, исчезнувшие до того, как их успели заметить. На картинах Джона Джеймса Одюбона, прекрасного художника-орнитолога, запечатлены три вида птиц: мелкоголовая мухоловка, болотный певун и певун голубой горы, которых с тех пор никто не видел. То же произошло и с американскими спизами, от которых остались только чучела в Смитсоновском институте в Вашингтоне. Точно известно, что между сороковыми и восьмидесятыми годами XX века популяции перелетных певчих птиц в восточной части США сократились на 50 % (по большей части из-за потери мест для гнездования и других важных мест для зимовки в Латинской Америке). По некоторым подсчетам, они продолжают уменьшаться примерно на 3 % ежегодно. Семьдесят процентов всех восточных видов птиц переживают упадок уже с шестидесятых годов прошлого века. Поэтому сегодня леса стали очень тихими. Поздним днем я вышел из-за деревьев на старую лесовозную дорогу. По центру дороги стоял мужчина постарше меня с рюкзаком на плечах. Он явно находился в шоке, как будто только что очнулся от гипноза и теперь не мог понять, где находится. Я заметил, что вокруг него жужжал целый рой мошкары. – В каком направлении идет тропа, как вы думаете? – спросил он меня. Это был весьма странный вопрос: тропа была видна, поэтому было очевидно, что она шла по другой стороне. Прямо напротив между деревьями находилась метровая расщелина, и если у путника оставались сомнения, путь ему указывала яркая белая метка. Я помахал рукой перед лицом в двенадцатитысячный раз за день, отгоняя мерзких мошек, и кивком указал ему на путь к тропе: – Я думаю, что она там. – Ох да, – ответил он. – Ну конечно. Мы вместе вошли в лес и немного поговорили о том, откуда шли и куда направлялись. Он был настоящим путешественником, первым, которого я встретил, забравшись так далеко на север. Он, как и я, направлялся к Далтону. На его лице застыло какое-то удивленное выражение, а еще он как-то странно поглядывал на деревья, вновь и вновь медленно осматривая стволы сверху и донизу, как будто никогда раньше не видал ничего подобного. – Так как вас зовут? – спросил я его. – Ну, меня называют Куриный Джон. Сам Куриный Джон! О, Куриный Джон был знаменитостью. Я был очень взволнован. Некоторые люди, путешествовавшие по тропе, благодаря своим выдающимся характеристикам приобретали почти мистический статус. Когда мы с Кацем только начали путешествие, нам поведали историю о парне, который тащил на себе невиданное высокотехнологичное снаряжение. Одной из его примочек была саморазбирающаяся палатка. Говорят, что, когда он аккуратно открывал мешок, палатка вылетала из него сама, как игрушечные змеи из консервной банки. У него была система спутниковой навигации и бог знает что еще. Проблема заключалась в том, что все его пожитки составляли 43 кг, и он сошел с тропы, когда добрался до Вирджинии, так что мы с ним так и не встретились. Примерно той же славы удостоился в прошлом году толстяк-ходок Вудроу Мерфи. Мэри Эллен тоже привлекла бы немало внимания, если бы не сошла с дистанции так рано. Куриный Джон был свежей звездой. И хотя я ни за что в жизни не смог бы вспомнить, за какие заслуги он удостоился такой чести, я помнил, что впервые услышал о нем несколько месяцев назад еще в Джорджии. – Так почему тебя называют Куриным Джоном? – поинтересовался я. – Знаешь, я и понятия не имею, – ответил он, как будто бы уже долгое время сам размышлял над этим вопросом. – Когда ты начал свой поход? – Двадцать седьмого января. – Двадцать седьмого января? – пискнул я в восхищении и быстро подсчитал время на пальцах. – Это же почти пять месяцев. – Как будто я не знаю, – сказал он с насмешливым укором. Он шел по тропе почти полгода и все еще был в одной трети пути до Катадин. – Каким образом… – Я не знал, как корректно задать ему вопрос. – Сколько километров вы проходите за день? – Ох, примерно 22–25, если все идет по плану. Проблема в том, что… – и он смущенно взглянул на меня, – я часто теряюсь. Вот и разгадка. Куриный Джон постоянно терялся и попадал в самые неожиданные места. Один Бог знает, как можно потеряться на Аппалачской тропе. Это самая четко выделенная, хорошо проложенная туристическая тропа, какую только можно себе представить. Если вы можете отличить длинный коридор между деревьями от самих деревьев, то вы никогда не сможете попасть в передрягу на Аппалачской тропе. Там, где вас может подстерегать хоть какое-то сомнение – на боковых тропках или в местах пересечения главной тропы с шоссе? – вы всегда найдете какой-нибудь указатель. И все же люди теряются. Например, знаменитая «Бабуля» Гейтвуд постоянно стучалась в двери местных домиков и спрашивала, куда, черт возьми, ее занесло. Я спросил его, насколько сильно он когда-либо терялся. – Я ушел на 59 км, – ответил он почти с гордостью, а если не с гордостью, то точно с ностальгией. – Я сошел с тропы у горы Блад в Джорджии. До сих пор ума не приложу, зачем я это сделал. Я провел в лесу три дня, пока не вышел на проезжую дорогу. Какое-то время мне казалось, что я погиб. Но я попал в Таллула-Фолс, и мою фотографию даже напечатали в местной газете. На следующий день полицейские подвезли меня до тропы и указали правильное направление. Это было очень мило с их стороны. – То есть это правда, что однажды вы целых три дня шли в неверном направлении? Он радостно закивал: – Два с половиной дня, если быть точнее. К счастью, на третий день я добрался до города и сказал одному пареньку: «Простите, молодой человек, где это я нахожусь?» На что он ответил: «Ну как же, вы в Дамаске, штат Вирджиния, сэр». И я подумал, что все это очень странно, ведь я прошел место с точно таким же названием три дня назад. И только потом узнал пожарную станцию. – Как вы вообще умудрились… – Я решил перефразировать вопрос: – Как же это с вами происходит, Джон? – Ну, если бы я знал, то думаю, не стал бы этого делать, – сказал он с усмешкой. – Все, что мне известно, так это то, что иногда я оказываюсь очень далеко от того места, куда направлялся. Но, знаете, жизнь от этого становится только интереснее. Я встретил много приятных людей, очень часто ел бесплатно. Простите, – он вдруг прервал свою речь, – вы уверены, что мы идем в правильном направлении? – Абсолютно уверен. Он кивнул и продолжил: – Мне очень не хочется сегодня потеряться. В Далтоне есть ресторан. Я прекрасно понимал его. Если вы и собирались потеряться, то только не в ресторанный день. Мы вместе прошли десять последних километров, но не очень много разговаривали. В тот день я прошагал целых 30 км. Это было самое долгое расстояние, которое я преодолел за день на тропе, и даже несмотря на то, что угол подъема был совсем небольшим и мой рюкзак был довольно легким, я страшно устал уже к раннему вечеру. Казалось, что Джону нравится следовать за кем-то, и в любом случае он был занят пристальным осмотром деревьев. Мы достигли Далтона лишь после шести. Джон знал какого-то мужчину с улицы Депорт, который позволял путешественникам ставить на своем заднем дворе палатки и пользоваться душем, так что я отправился с ним на заправку, чтобы узнать, где находится эта улица. Когда Джон вышел оттуда, то отправился в прямо противоположную сторону. – Джон, нам туда! – воскликнул я. – Ах, ну конечно, – согласился он. – Кстати, меня зовут Бернард. Понятия не имею, откуда взялся этот Куриный Джон. Я кивнул и сказал ему, что найду его на следующий день, но больше никогда его не видел. * * * Я провел ночь в мотеле и на следующий день направился к Чеширу. Мне предстояло преодолеть лишь 14 км по довольно легкому маршруту, но мошкара стала для меня настоящим испытанием. Я никогда не знал научного названия этих крошечных, злобных, крылатых точек, так что могу описать их лишь как парящую массу, которая следует за вами, куда бы вы ни направлялись, и постоянно оказывается у вас в ушах, во рту и в ноздрях. Человеческий пот вызывает у них оргазмическую реакцию, а распылитель от насекомых лишь усугубляет ситуацию. Эта вредная живность особенно назойлива, когда вы останавливаетесь, чтобы отдохнуть или попить воды, причем настолько назойлива, что в какой-то момент вы решаете больше не останавливаться и пьете на ходу, а затем отплевываетесь от них. Это был сущий ад на земле. Так что я ощутил невероятное облегчение, когда в полдень вышел из леса к солнечному и сонному маленькому городу Чешир. В церкви Чешира, расположенной на главной улице, был бесплатный мотель для туристов. Как оказалось, жители Массачусетса много чего делали для своих путешественников. К примеру, я видел дома с объявлениями, приглашавшими людей выпить глоток воды или сорвать несколько яблок с деревьев. Но мне не хотелось провести целый день в двухэтажной кровати, плюя в потолок, так что я направился дальше в Адамс, который находился в семи километрах, которые нужно было прошагать по раскаленной асфальтированной дороге. Но, по крайней мере, там я мог провести ночь в мотеле и выбрать ресторан по душе. В Адамсе оказался только один мотель. Это было весьма грязненькое местечко на окраине города. Я снял комнату и провел вторую половину дня, прогуливаясь по городу, лениво поглядывая на витрины магазинов и копаясь в коробках со старыми книгами в магазине старья, хотя, естественно, не нашел там ничего, кроме выпусков Reader’s Digest и тех странных книжонок, которые можно встретить исключительно на развалах, с такими названиями, как: «Энциклопедия домашней канализационной системы. Том 1», «Кивни, если слышишь меня: жизнь с человеком-овощем». Затем я прогулялся по пригороду, чтобы взглянуть на гору Грейлок, к которой должен был двинуться на следующий день. Грейлок является самым высоким пиком Массачусетса и первым холмом, превышающим километр, который встречают путники, идущие на север от Вирджинии. Он поднимается лишь на 1100 м в высоту, но выглядит намного выше, так как окружен более мелкими холмами. В любом случае он обладает какой-то своей особенной привлекательной статью. Я с нетерпением ждал, когда же на него заберусь. Итак, ранним утром следующего дня, прежде чем меня настигла дневная жара, а прогноз погоды предвещал настоящую парилку, я остановился в городе, чтобы выпить банку газировки и съесть на обед сандвич. Затем я отправился по петляющей грязной дороге к «Пути Гульд» – боковой тропе, которая круто поднималась к Аппалачской тропе и дальше к горе Грейлок. Грейлок и впрямь является одной из самых литературных гор в цепи Аппалачи. Герман Мелвилл, проживавший на ферме под названием Эрроухед на западной стороне горы, глядел на нее из окна своего кабинета, пока писал своего знаменитого «Моби Дика», и, по словам Мэгги Стьер и Рона МакЭдоу, написавших замечательную книгу «В горах» об истории вершин Новой Англии, именно ее профиль напоминал писателю о белом ките. Когда книга была завершена, он поднялся на гору с группой друзей и праздновал там окончание написания романа до самого рассвета. Классик американской литературы Натаниель Готорн и известная писательница Эдит Уортон тоже жили неподалеку и описывали эти места в своих произведениях. Практически нет писателей, творивших в Новой Англии в период с середины XIX века по двадцатые годы XX века, которые не поднимались бы сюда, чтобы полюбоваться открывающимся видом. По иронии судьбы на самом пике своей славы Грейлок потерял весь свой зеленеющий ковер, которым он так гордится сегодня. Его бока покрылись проплешинами из-за перетаскивания дров, а нижние склоны были изрыты работниками сланцевых и мрамородобывающих шахт. Но позже он излечился и вновь порос травой, а уже в шестидесятые при активной поддержке правительства Бостона был создан план по превращению Грейлока в лыжный курорт с фуникулером, сетью подъемников и комплексом, состоящим из отеля, магазинов и ресторанов, прямо на вершине горы. И все это в стиле популярного в те времена мультфильма «Джетсоны». Но к счастью, этот план не состоялся. И по сей день Грейлок находится на 11 600 акрах нетронутой земли. И это просто прекрасно. Дорога наверх была крутой, жаркой и, как казалось, бесконечной, но мои труды окупились сполна. Открытая, залитая солнцем и полная свежего воздуха вершина Грейлок увенчана большим и весьма симпатичным каменным зданием под названием «Хижина Баском», которое было построено в тридцатых годах прошлого века неустанными и вездесущими сотрудниками «Гражданского корпуса охраны окружающей среды». Теперь путники могут остановиться здесь на ночь или пообедать в ресторане. Также на вершине находится чудесный, абсолютно несовместимый с местностью маяк (Грейлок находится в 225 км от моря), который является мемориалом в честь солдат, павших в Первой мировой войне. Изначально его планировали установить в заливе Бостона, но по какой-то причине он оказался здесь. Я пообедал, сходил в кустики и помылся в хижине, затем поспешил дальше, так как меня ожидали еще восемь миль и встреча с моей женой в четыре часа в Уильямстауне. Следующие три мили я шел по большей части по высокому хребту, соединяющему Грейлок с горой Уильямс. Вид отсюда открывался бесподобный. Я мог наблюдать за тем, что происходило на огромном пространстве, простиравшемся на десятки миль на запад за небольшими холмами, да еще и горный хребет Адирондак, но наверху было очень жарко, а воздух был тяжелым и стоячим. А затем я вышел к очень крутому спуску: километр футов всего за километр пути. Он проходил через густой и прохладный лес до дороги, которая вела через изумительно красивую пригородную местность. Стояла изнуряющая жара. Три километра по дороге без единой тени поджарили меня настолько, что я чувствовал, как нагреваются подошвы моих ботинок. Когда я наконец достиг Уильямстауна, термометр на стене банка показывал 36 °С по Цельсию. Неудивительно, что мне было душновато. Я пересек дорогу и зашел в «Бургер-Кинг», где мы с женой договорились встретиться. Если и есть за что быть благодарным двадцатому столетию, так это за радость войти из испепеляющего воздуха горячего летнего дня в прохладную, хирургически чистую атмосферу помещения с кондиционером. Я купил стакан колы размером с ведро и, прекрасно себя ощущая, уселся на стуле около окна. Я прошел 27 км по довольно сложному горному пути в жаркую погоду. Я был грязным, потным, выбившимся из сил и вонял достаточно сильно, чтобы люди от меня отворачивались. Я снова был в дороге. В 1850 году 70 % территории Новой Англии занимали фермерские угодья, а остальное – леса. Сегодня пропорция была обратной. Возможно, что ни одна другая местность в мире не изменилась так сильно всего за одно столетие, по крайней мере, не в противоположном от развития прогресса направлении. Если бы вы захотели сегодня стать фермером, вам вряд ли удалось бы найти для этого место хуже, чем Новая Англия (ну, в центре озера Эйр, возможно, но вы понимаете, о чем я говорю). Почва здесь каменистая, земля идет под уклон, а вода настолько плохая, что местные жители даже гордятся ею. Если верить старой поговорке, год в Вермонте – это «девять месяцев зимы, за которой следуют три месяца очень плохой езды на санях». Но вплоть до середины XIX века фермеры выживали и в Новой Англии, потому что их угодья находились вблизи прибрежных городов, таких как Бостон и Портленд, а еще потому, как я предполагаю, что они не могли найти себе занятия получше. Затем произошло два события: была изобретена жатвенная машина МакКормика, которая идеально подходила для больших, зеленеющих ферм Среднего Запада, но была совсем плоха на тесных каменистых полях Новой Англии; вторым событием стало развитие железных дорог, которые позволили фермерам со Среднего Запада вовремя привозить свою продукцию жителям востока. Фермеры Новой Англии не могли тягаться с такими соперниками, так что они тоже стали фермерами Среднего Запада. К 1860 году почти половина населения Вермонта, а именно 200 тысяч человек из 450 тысяч, жили не на родных землях. Во время президентской кампании 1840 года Дениэл Уебстер дал землю 20 тысячам людей на горе Страттон в Вермонте. Проверни он тот же трюк двадцать лет спустя (что могло бы быть интересно, если бы в это время он не умер), то смог бы набрать при самом хорошем раскладе всего лишь несколько десятков голосов. Сегодня гора Страттон почти вся покрыта лесами, хотя если вы присмотритесь, то сможете различить дыры, оставшиеся от старых погребов, остатки яблочных садов, из последних сил цепляющиеся за жизнь в тенистых подлесках, под молодыми, более живучими березами, кленами и пеканами. Повсюду на территории Новой Англии можно обнаружить старые, полуразрушенные ограды, ранее отделявшие одно поле от другого. Часто они находятся в самом центре разросшихся лесов, как напоминание о том, насколько быстро природа вновь вступает в свои владения. Итак, я начал подниматься на гору Страттон в облачный, а потому милосердно прохладный июньский день. До вершины я должен был преодолеть шесть с половиной крутых километров, на которые приходилось 1300 м подъема. Чуть больше, чем на сотню миль в Вермонте Аппалачская тропа сливается с «Долгим путем», который пересекает самые высокие и знаменитые вершины Зеленых гор и идет прямиком до Канады. «Долгий путь» старше Аппалачской тропы. Его открыли в 1921 году, когда только был создан план Аппалачской тропы. Мне рассказывали, что и по сей день существуют поклонники «Долгого пути», которые смотрят на тропу свысока, считая ее вульгарным и чрезмерно амбициозным повтором уже существующего пути. В любом случае гора Страттон обычно считается духовным местом рождения обеих троп, так как именно здесь Джеймс П. Тейлор и Бентон МакКей заявили о своем намерении, которое привело к созданию дорог, ведущих через эти тогда еще очень дикие места. Тейлор создал свое детище в 1909 году, а немного погодя за ним последовал и МакКей. Страттон – замечательная гора, с которой открывается впечатляющий вид на несколько других известных вершин – Эквинокс, Аскутни, Сноу и Монаднок. Но я не могу сказать, что этот пик вдохновил бы меня на то, чтобы схватиться за топор и идти рубить дорогу от Джорджии до Квебека. Возможно, на меня подействовали низкие тяжелые облака и слабое освещение, которое делало все вокруг плоским и серым. На вершине оказалось еще восемь или девять человек. В их числе был моложавый мужчина, который двигался по тропе в одиночку в своей новехонькой и дорого выглядящей ветровке. У него в руках был какой-то прибор, с помощью которого он снимал загадочные показания с неба или с окружающей атмосферы. Он заметил, что я наблюдаю за ним, и сказал полным надежды голосом, выдававшим его радость от того, что кто-то заинтересовался его работой: – Это монитор «Энвиро». – Ой, правда? – вежливо ответил я. – Он снимает восемь показаний: температуру, УФ-излучение, точку выпадения росы и так далее. – Он повернул ко мне экран, чтобы я смог рассмотреть его. – Это термическое напряжение. – На экране высветилось какое-то непонятное число, которое заканчивалось двумя цифрами после запятой. – Этот прибор измеряет уровень солнечной радиации, – продолжил он, – давление, температуру с учетом ветра, количество осадков, влажность, относительную и активную; он даже измеряет скорость получения солнечного ожога для каждого типа кожи. – А печенье он может испечь? – поинтересовался я. Ему это не понравилось. – Эта штучка смогла бы однажды спасти вам жизнь, уж поверьте, – довольно высокомерно ответил он. Я попытался представить себе ситуацию, в которой оказался бы в смертельной опасности из-за незнания точки выпадения росы, и не смог. Но я не хотел расстраивать своего собеседника и потому спросил: – А это что? – и указал на мигающее число в верхнем левом углу экрана. – Ах, это? Я точно не знаю. Но вот это… – тут он нажал одну из кнопок, – теперь это солнечная радиация. – Появилось еще одно бесполезное число с тремя цифрами после запятой. – Сегодня она очень низкая, – констатировал мой собеседник и наклонил свою машинку, чтобы снять еще одно показание. – Да, очень низкая сегодня. Каким-то образом я уже об этом догадался, хотя даже не мог вывести число с точностью до одной сотой. Я достаточно хорошо разбирался в погодных условиях, так как подвергался их самому непосредственному воздействию. Особенно интересно было, что у этого человека не было ни рюкзака, ни непромокаемых штанов, на нем были надеты лишь шорты и кроссовки. Если бы погода резко изменилась, как это часто случается в Новой Англии, он бы, скорее всего, умер, но главное, что у него был прибор, который в этом случае смог бы сообщить ему, какая точка выпадения росы станет для него последней. Назовите меня утомительным старым пердуном, но я ненавижу технологические навороты на тропе. Некоторые путешественники, как я читал, таскают с собой ноутбуки и модемы, чтобы отсылать ежедневные отчеты семье и друзьям (если вы подумываете поступить так же, то вот вам новость: людей не слишком волнуют эти отчеты. Нет, не так. Они вообще никому не интересны). И теперь на тропе все чаще можно обнаружить людей с электронными примочками, подобными монитору «Энвиро» или с сенсорами пульса, прикрепленными шнурами к их запястьям. Такие ребята выглядят так, будто вышли на тропу прямо из какой-то клиники, занимающейся нарушениями сна. В 1996 году в Wall Street Journal появилась роскошная статья о бесполезности приборов спутниковой навигации, мобильных телефонов и прочих устройств в дикой природе. Все это высокотехнологичное оборудование, как оказалось, привлекает в горы людей, которым не под силу преодолеть намеченный путь. В национальном заповеднике Бакстер в Мэне, как было сказано в журнале, один путешественник вызвал подразделение национальной гвардии и попросил их прислать за ним вертолет, который забрал его с горы Катадин, потому что он устал от ходьбы. Тем временем на горе Вашингтон «две очень настырные дамочки», как их охарактеризовал один из местных служащих, позвонили в главный центр горного патруля и заявили, что не могут пройти последние два с половиной километра до вершины, хотя до захода солнца оставалось еще целых четыре часа. Они потребовали, чтобы за ними послали спасательную команду, чтобы отнести их обратно в машину. Им было отказано. Несколько минут спустя они позвонили снова и потребовали, чтобы спасательная команда доставила им фонари. И настырные дамы снова получили отказ. Через несколько дней поступил звонок от еще одного покорителя горных вершин, который попросил, чтобы за ним выслали вертолет, потому что он на день выбился из графика и боялся, что пропустит важную деловую встречу. В статье также описывалось несколько человек, которые потерялись даже со спутниковой навигацией. Они смогли назвать спасателям свои координаты: 36.2° к северу и 17.48° к западу или что-то вроде того, но, к сожалению, не имели понятия о том, что это значило, так как не взяли с собой ни карт, ни компасов, ни, по всему видимому, мозгов. Мой новый друг на Страттоне, как я понял, мог бы присоединиться к их клубу. Я спросил его, безопасным ли будет мой спуск при солнечной радиации в 18,574 балла. – О да, – честно ответил он мне. – Сегодня очень мала вероятность солнечного облучения. – Слава богу! – воскликнул я, тоже честно. И оставил и его, и гору. Так я продвигался по территории Вермонта, совершая ежедневные приятные прогулки, без каких-либо электронных устройств, но с едой, заботливо приготовленной и упакованной моей женой. Точно такие же свертки она делала для меня каждый вечер перед тем, как я вышел на пенсию, и оставляла их на верхней полке холодильника. Каждое утро я вставал на рассвете, клал свой обед в рюкзак и отправлялся в Вермонт. Я припарковывал машину и шел к высокой горе или через несколько зеленеющих холмов. В определенный момент дня, когда я чувствовал особое расположение, что обычно случалось около одиннадцати утра, я присаживался на камень или бревно, доставал свой обед и принимался рассматривать его содержимое, приговаривая: «Печенье с арахисовым маслом. Обожаю!», или: «Ох, ну вот, снова мясо», после чего благополучно съедал все в сытной тишине, думая обо всех горных вершинах, которые покорил вместе с Кацем, где мы бы поубивали друг друга за кусочек такого блаженства. После этого я собирал оставшийся мусор, бросал его в рюкзак и снова отправлялся в горы, пока не наступало время возвращаться домой. Таким образом я провел последние дни июня и первую половину июля. Я взобрался на гору Страттон и гору Бромли, на скалу Проспект и на пики Спрюс и Бейкер, добрался до озера Гриффит, залез на гору Уайт-Рокс, на холм Баттон, взошел на вершину Киллингтон, побывал в Национальном лесном парке «Гиффорд», на горе Куимбли, а также на холме Фистл, после чего благополучно завершил все это семнадцатикилометровой прогулкой от Западного Хартфорда до Норвича. Этот путь вел меня мимо хижины «Веселый Холм», самого старого убежища на Аппалачской тропе и, возможно, наиболее милого и живописного местечка. Кстати, вскоре после этого его полностью разобрали местные работники туризма. Город Норвич известен тремя вещами: за свое имя (которое произносилось как «Норрич», прежде чем его в пятидесятых годах прошлого века захватили чужеземцы); за то, что именно этот город вдохновил Боба Ньюхарта на создание собственного телевизионного шоу (того самого, в котором он играл владельца гостиницы, а все постояльцы были очаровательно дебильны); а еще за то, что здесь находился дом великого Алдена Партриджа, о котором никто никогда не слышал, хотя, конечно же, вы его знаете. Партридж родился в Норвиче в 1755 году и был настоящим фанатом походов, а возможно, даже первым человеком, который проходил пешком большие дистанции, просто потому, что это доставляло ему удовольствие. В 1785 году его назначили суперинтендантом военной академии «Вест-Пойнт» в беспрецедентно раннем возрасте тридцати лет. Затем у него случились какие-то разногласия с местными, и он переехал обратно в Норвич, где основал институт-соперник – «Американскую литературную, научную и военную академию». Затем он ввел в обращение термин «физическая подготовка» и заставил своих напуганных юных подчиненных совершать быстрые заходы километров на 50–55 по соседним горам. Время от времени он уходил в долгие и амбициозные одиночные походы. Обычно он проходил километров сто восемьдесят по горам от Норвича до Уильямстауна в штате Массачусетс (примерно этот же путь я совершил чуть в менее напряженном темпе), затем Партридж бодро шагал вверх по горе Грейлок и возвращался домой. Весь путь туда и обратно занимал у него всего четыре дня. При этом не стоит забывать, что в то время здесь еще не было удобных тропинок или дорожных указателей. Таким же образом он покорил практически все вершины Новой Англии. Где-то в Норвиче должна была находиться его памятная доска, которая должна была бы вдохновлять тех немногих матерых путешественников, которые, достигнув этой точки, упорно продолжают идти на север, но, к сожалению, здесь вы ее не найдете. Норвич находится примерно в миле от реки Коннектикут, недалеко от переброшенного через нее в тридцатых годах прошлого века симпатичного и, скажем так, довольно простенького моста, который ведет к штату Нью-Гэмпшир и к городу Ганновер, расположенному на противоположном берегу реки. Когда-то дорога, ведущая от Норвича до Ганновера, была мягко извивающейся, зеленой, двухполосной дорогой, а скорее даже – той спокойной, притягательной проселочной тропой, которую надеется найти каждый путник, идущий из одного города в Новой Англии в другой. Затем какие-то дорожные власти или кто-то еще решили, что будет просто замечательно построить между городами большую скоростную трассу, чтобы люди смогли пересекать два километра, разделяющих Норвич и Ганновер, на целых восемь секунд быстрее и не изнывать в ожидании, если кто-то впереди хотел свернуть на соседнюю дорогу, потому что отныне здесь повсюду будут дороги для разворота – настолько широкие, что по ним мог бы проехать грузовик, тянущий за собой ядерную боеголовку и одновременно пытающийся не выехать на обочину и не остановить жизненно важный поток машин. Поэтому они построили здесь вместительное прямое шоссе, в некоторых местах расширяющееся до шести полос, с бетонными разделителями по центру и непомерными белыми уличными фонарями, освещавшими ночное небо на километры вокруг. К сожалению, это привело к эффекту горлышка бутылки, так как дорога на мосту сужалась до двух полос. Иногда две машины подъезжали к нему одновременно, тогда одной из них приходилось пропускать другую. Вы только представьте себе это! Так что пока я пишу эти строки, этот симпатичный, но теперь достаточно бесполезный мост заменяют более впечатляющей конструкцией в соответствии со стандартами асфальтового века. Для лучшего эффекта расширению подвергнется и улица, ведущая по небольшому холму к центру Ганновера, хотя ради этого придется срубить деревья по ее краям и сильно обрезать большую часть садов, установив на их месте бетонные стены. Даже какой-нибудь служащий транспортной компании, если он хотя бы немного честен, подтвердит, что результат от всех этих нововведений оставляет желать лучшего. Он также сознается, что вы не сможете поместить фотографию этой дороги в календарь под названием «Прекрасная Новая Англия», но зато водители, добавит он гордо, смогут сэкономить еще четыре необходимые секунды на этом опасном переезде от Норвича. И это, уж поверьте специалистам, самое главное. Все это было довольно важно для меня, отчасти потому что я живу в Ганновере, но по большей части из-за того, что я, кажется, все еще живу в конце двадцатого века. К счастью, у меня отличное воображение, так что, шагая от Норвича до Ганновера, я представлял себе не оживленное мини-шоссе, а проселочную дорогу, скрытую под сенью деревьев, окаймленную кустарниками и дикими цветами и украшенную скромными, но статными фонарями, на каждом из которых болтался подвешенный дорожный служащий. И скажу вам откровенно, эта фантазия поднимала мне настроение.