Глава VII. Грейт-Смоки-Маунтинс. Следующие два дня Кац почти не говорил со мной. Через день в девять вечера из его палатки раздался небывалый звук. Это был хлопок открывающейся банки. Он произнес с вызовом: – Знаешь, что это было, Брайсон? «Крем-сода». А знаешь, что еще? Я ее сейчас выпью и не дам тебе ни капли. А знаешь, что еще? Она безумно вкусная. – Затем последовал намеренно громкий причмокивающий звук. – М-м-м, м-м-м, пре-лест-но. – И еще один глоток. – Знаешь, почему я пью ее сейчас? Потому что уже девять вечера. А это время «Секретных материалов» – моего любимого сериала всех времен. Громко прозвучал звук еще одного весьма продолжительного глотка, затем послышался скрип раскрывающейся молнии на палатке, за ним последовали глухой удар пустой банки о землю и звук закрывающейся молнии. – Дружище, это было так классно, а теперь пошел в жопу и спокойной ночи. На этом все закончилось. Наутро он был полностью в порядке. Кац так и не проникся нашими походами, но все же чертовски старался это сделать. Временами, я думаю, он видел в этом что-то – нечто неуловимое, фундаментальное – то, что делало наше пребывание в лесу почти приятным. Иногда он мог восхититься видом или понаблюдать за удивительными красотами природы, но в основном поход для него являлся долгим, утомительным, грязным и бессмысленным занятием, находящимся весьма далеко за пределами его зоны комфорта. Тем временем я был всецело погружен в сам процесс преодоления и продвижения вперед, который приносил мне подлинное удовлетворение. Моя врожденная рассеянность, особенно сильно проявившаяся в походе, порой поражала Каца, иногда забавляла, но чаще всего доводила его до белого каления. На четвертый день после расставания с Франклином я сидел на большом зеленом камне в ожидании Каца, когда осознал, что уже слишком давно его не видел. И тут он наконец появился. При этом выглядел мой компаньон еще более потрепанным, чем обычно. Куски веток в волосах, новая заметная дыра на рубашке и следы крови на лбу. Он скинул рюкзак и сел рядом со мной, держа в руках бутылку воды. Отхлебнув приличный глоток и вытерев лоб, он посмотрел на оставшуюся кровь на руке и в конце концов спросил: – Как ты умудрился пройти мимо того дерева? – Какого дерева? – Того упавшего дерева, что лежит на выступе. На минуту я задумался: – Я такого не помню. – Как ты можешь его не помнить? Оно преграждало путь, черт возьми! Я вновь задумался, а затем с извиняющимся видом покачал головой. Я видел, что его сейчас разорвет от злости. – Примерно в трехстах метрах от нас, – он остановился в ожидании моего осознания, которое, к его удивлению, не приходило. – С одной стороны крутой обрыв, с другой – заросли колючего кустарника, через которые невозможно пройти, а посередине – большое упавшее дерево. Ты должен был его заметить. – Где именно это было? – спросил я, пытаясь тянуть время. Кац не мог сдержать свой гнев: – Боже мой, да там, где с одной стороны обрыв, с другой заросли, а между ними огромный поваленный дуб, примерно вот столько от земли, – и он показал расстояние сантиметров в тридцать пять. И вновь оказался поражен моим озадаченным видом. – Брайсон, я не знаю, что за таблетки ты принимаешь, но я должен их попробовать. Дерево было слишком высокое, чтобы забраться на него, и слишком низко лежало, чтобы проползти под ним, и никакого другого пути не было. Я потратил полчаса, чтобы перелезть через него, я весь и везде порезался, пока делал это. Как ты мог не запомнить? – Может, я вспомню это дерево немного позже, – с робкой надеждой в голосе ответил я. Кац покачал головой с грустным видом. Я никогда не понимал, почему именно его так выводила из себя моя рассеянность: он либо считал, что я специально притворяюсь тупым, чтобы раздражать его, либо пытался таким образом обмануть трудности – просто не замечая их. После этого разговора я пообещал себе некоторое время быть более наблюдательным и не уходить в себя, чтобы не усиливать его гнев. И это оказалось правильным решением, потому что через два часа нам посчастливилось испытать тот самый момент облегчения, который так редок в любом походе. Мы шли вдоль вершины горы под названием Хай-топ, когда вдруг деревья расступились, и перед нами предстал вид, от которого захватывало дух. Внезапно мы перенеслись в другой мир, в мир, наполненный высокими и массивными скалистыми горами, мир с погруженными в туман и уходящими где-то вдали в хмурые облака вершинами. Эта картина одновременно пугала и манила. Перед нами предстали Смоки-Маунтинс. Ниже, сжатое между долинами, лежало озеро Фонтана. Длинное и похожее на фьорд, оно поблескивало светло-зеленой водой. В западной части, где в него впадает река Литл-Теннесси, возвышалась 150-метровая плотина построенной еще в тридцатых годах прошлого века гидроэлектростанции. Это была самая высокая дамба к востоку от Миссисипи, привлекающая внимание людей, влюбленных в поэтику бетона. Мы поспешили вниз по тропе к плотине с надеждой найти там туристический центр, в котором, скорее всего, имелось кафе и другие радости цивилизованного мира. По крайней мере, мы мечтали, что там найдутся автоматы с едой и туалеты, где можно постирать вещи, набрать воды, взглянуть на себя в зеркало и наконец привести себя в порядок. Там действительно оказался туристический центр, но он был закрыт. Объявление на стекле гласило, что он будет закрыт еще месяц. Автоматы с едой были пусты и вообще не подключены к сети. А главное, к нашему ужасу, туалеты были заколочены. Кац нашел кран с внешней стороны здания, но вода была перекрыта. Мы вздохнули, обменялись мужественным, но при этом глубоко трагичным взглядом и продолжили путь. Тропа пересекала озеро в высшей точке плотины. Горы перед нами оказались не такими уж и высокими, но те, что были позади, возвышаясь, были похожи на очертания неведомого зверя. С одного лишь взгляда стало понятно, что мы находимся на тропе в царство красоты и трудностей. Граница национального парка Грейт-Смоки-Маунтинс проходила по дальнему берегу озера. Впереди лежали две тысячи квадратных километров густого высокогорного леса, семь дней пути и 115 км сурового похода, прежде чем мы снова сможем познать радости цивилизации – от чизбургеров и колы, до унитазов и теплого душа. По крайней мере, мы мечтали отправиться обратно свежими и умытыми. Я не признался Кацу, что нам предстояло пройти траверсом 16 вершин высотой свыше полутора тысяч метров, включая Клингманс-Доум – самую высокую точку Аппалачской тропы, находящуюся на высоте 2025 м (что лишь на 12 м ниже рядом стоящей горы Митчел, самой высокой на востоке США). Я был возбужден и прямо горел желанием. Казалось, даже Кац был взбудоражен. И если честно, тут было от чего возбудиться. Во-первых, мы вошли уже в третий по счету штат – Теннесси, что всегда приносит чувство удовлетворения проделанным путем. Практически на протяжении всей тропы вдоль Смокис была обозначена граница Северной Каролины и Теннесси. Мне это очень нравилось. Нравилась сама возможность стоять правой ногой в одном штате, а левой в другом в любой момент, когда мне этого захочется (а это случалось частенько), сидеть во время привала на бревне в Теннесси или на камне в Северной Каролине, или же мочиться поперек границы и так далее. Во-вторых, у нас вызывали интерес все те вещи, которые могли встретиться в этих огромных, темных, легендарных горах: гигантские саламандры, высокие тюльпанные деревья, знаменитые грибы, похожие на вырезанные из тыквы на Хеллоуин фонари. Эти грибы светятся в темноте зеленым флюоресцентным цветом, который еще называют «ложным огнем». Возможно, мы могли бы повстречать медведя (с подветренной стороны, на безопасном расстоянии, который бы не замечал меня и был заинтересован лишь Кацем или никем из нас). Но в первую очередь в нас горела надежда или даже уверенность, что родник где-то близко, что с каждым днем мы оказываемся все ближе и ближе к нему и что сейчас в раю гор Смоки он наконец вырвется из скал. Грейт-Смоки-Маунтинс – это действительно рай. Мы оказались в лесу, который ботаники называют «лучшим смешанным мезофитным лесом в мире». В этом краю имеется поразительное разнообразие растительного мира: более полутора тысяч видов полевых цветов, тысяча наименований кустарника, 530 мхов и лишайников, две тысячи разновидностей грибов. Здесь произрастает 130 видов деревьев, когда во всей Европе их насчитывается лишь 85. Такому чрезмерному изобилию эти леса обязаны глубокой глинистой почве, укрытым от ненастий долинам (местные называют их убежищами), а также теплому и влажному климату, что создает тот самый синеватый туман, который дал название всему краю – краю Туманных гор. А еще самое важное – это направление самих Аппалачей с севера на юг. Дело в том, что в последний ледниковый период льды шли из Арктики, поэтому северная растительность по всему миру распространилась на юг. Но в Европе бесчисленное количество видов растений разбилось о непроходимые Альпы и другие горы, поэтому северные растения для Запада были утрачены навсегда. А на востоке Северной Америки не было подобных препятствий, так что деревья и другие растения шли через реки, долины и горы до тех пор, пока не попали в благоприятное убежище Грейт-Смоки-Маунтинс. Когда же ледяные покровы отошли назад, северные деревья начали свой долгий путь в родные земли. Некоторые деревья, такие как туя и рододендрон, только сейчас достигли дома, что указывает на то, что ледяной покров исчез здесь совсем недавно. Богатая растительная жизнь, в свою очередь, образует столь же богатый животный мир. В этом крае насчитывается 67 видов млекопитающих, более 200 типов птиц и 80 видов рептилий и амфибий – это больше, чем где бы то ни было на Земле. Но прежде всего Грейт-Смоки-Маунтинс известны обитающими здесь медведями. По расчетам, на данной территории живет примерно от 400 до 600 бурых медведей. Это не такое уж и большое число, но они доставляют массу проблем из-за того, что полностью потеряли страх перед людьми. Практически девять миллионов людей в год приезжают в этот район, многие из них устраивают пикники. И поэтому медведи начали ассоциировать людей с едой. По правде говоря, для медведей люди – большие существа в бейсболках, которые выставляют кучу еды на столы, немного вопят, а затем неспешно берут камеру, чтобы запечатлеть, как «мишка» залезает на стол и начинает уминать их картошку и шоколадный торт. И хотя медведю глубоко безразлично внимание людей с видеокамерами, зевакам так и хочется пообщаться со зверем поближе. И увы, но обычно какой-нибудь дурак рано или поздно решает подойти к медведю и пробует погладить его или угостить печеньем. Описан даже случай, когда женщина специально намазала медом руки своему ребенку, чтобы медведь облизнул их на видео. Не осознав гениальной режиссерской находки дамы, медведь откусил ребенку руку. Примерно 12 человек ежегодно получают травмы, как правило – на пикниках, обычно – по глупости или в случаях, когда медведь становится агрессивен и опасен. Егерям приходится усмирять и пичкать их транквилизаторами, связывать и перевозить в отдаленные районы, подальше от дорог и пикников, и уже там выпускать на волю. Короче, здешние медведи полностью привыкли и к людям, и к человеческой еде. У кого же они пытаются отобрать еду в дикой местности? Правильно, у таких бедолаг, как мы с Кацем. В истории походов по Аппалачской тропе известно множество случаев нападения медведей на походников именно в отдаленных районах Грейт-Смоки-Маунтинс. С этими веселыми мыслями мы и отправились в высокий и густой лес, покрывающий гору Шакстек. Я держался к Кацу ближе, чем обычно, держа свою трость как дубинку. Он, конечно, в этой связи считал меня полным идиотом. Несмотря на легендарных медведей, правильнее было бы считать истинным хозяином этих краев саламандру, ведущую отшельническую и немного недооцененную жизнь. Всего здесь насчитывается 25 видов саламандр, больше, чем где бы то ни было на Земле. Саламандры очень интересны, и вы даже не пытайтесь это оспорить. Начнем с того, что они являются древнейшими из позвоночных. Когда первобытные существа впервые выползли из морей, они стали саламандрами. И они практически не изменились с тех времен. У некоторых видов саламандр, встречающихся в этих горах, даже не развились легкие: они дышат через кожу. Большинство саламандр совсем крошечные, длиной от трех до пяти сантиметров, но существует редкий и ужасно некрасивый вид саламандр – аллеганский скрытожаберник, который может достигать более 60 см в длину. По правде, мне не терпелось увидеть этого самого скрытожаберника. Еще более разнообразны и недооценены пресноводные моллюски. Всего существует 300 типов моллюсков, треть из них обитает в Грейт-Смоки-Маунтинс. Моллюски, живущие в этих краях, имеют потрясающие названия, например, фиолетовый бородавчатоспин, глянцевитое свиное копытце, обезьяновидная жемчужница. К сожалению, на этом вся их занимательность кончается. Я предполагаю, что из-за того, что за ними не наблюдают даже биологи, моллюски и вымирают, причем в огромных количествах. Практически половине моллюсков, обитающих там, угрожает опасность в скором времени исчезнуть, а двенадцать видов уже считаются вымершими. Думаю, вам удивительно слышать, что такое происходит в заповеднике. Я не говорю, что моллюски бросаются под колеса проезжающих машин. Но все же Грейт-Смоки-Маунтинс скоро потеряет большинство моллюсков. Управление по национальным заповедникам вообще имеет тенденцию оставлять все умирать. Самым ярким примером может служить национальный парк «Брайс-Каньон», во всяком случае, его пример самый увлекательный. Он был основан в 1923 году, и меньше чем за полвека под чутким руководством управления в парке вымерло семь видов млекопитающих – белохвостые зайцы, луговые собачки, вилороги, белки-летяги, бобры, красные лисицы и пятнистые скунсы. Что сказать? Вполне достойный результат. Неподалеку от того места, где мы шли, в 1957 году управление парка решило «обустроить» для радужной форели приток реки Литл-Теннесси Абрамс Крик. С этой целью биологи высыпали непомерное количество яда ротенона в устье реки. Уже через пару часов десятки тысяч мертвых рыб, как осенние листья, плавали на поверхности воды. Ах, какая отрада для дипломированных натуралистов! В числе 31 вида уничтоженных рыб находился дымчатый каменный сомик, которого никто из ученых раньше не видел. Таким экстравагантным образом биологи из Управления по заповедникам смогли сразу открыть и истребить неизвестный ранее вид рыбы (в 1980 году другая колония дымчатых каменных сомиков была найдена в ближайшей реке). Нужно заметить, что это произошло сорок лет назад, и, пожалуй, такое безрассудство сложно представить в наши просвещенные времена. Сейчас Управление по заповедникам использует более искусные подходы для сохранения дикой природы, а именно – забвение. Меньше трех процентов от своего бюджета оно тратит на исследования, именно поэтому никто не знает точно, сколько вымерло моллюсков, и даже не знает причин их исчезновения. Куда бы вы ни посмотрели – в восточных лесах деревья вымирают в безумных масштабах. В Грейт-Смоки-Маунтинс более 90 % пихт Фрейзера – величественных деревьев, редких для южных высот Аппалачи – болеют или умирают от воздействия кислотных дождей и насекомых под названием живичные мохнатые хермесы. Если спросить у руководства, что они с этим делают, то вы услышите: «Мы тщательно следим за данной проблемой». Что означает: «Мы наблюдаем, как они умирают». Возьмем, к примеру, травянистые вершины – поляны без деревьев на вершине гор площадью до ста квадратных километров, что является удивительной редкостью для Южных Аппалачей. Никто не знает, почему они здесь находятся и как давно появились, не знает даже о том, почему они появляются на одних вершинах, а на других нет. Некоторые полагают, что они являются природными объектами, вызванными пожарами; другие же считают, что они появились антропогенным путем, с целью подготовки территории для пастбищ летом. Точно известно только то, что они располагаются в центре Грейт-Смоки-Маунтинс. Представьте, вы взбираетесь четыре часа по холодному, темному лесу и наконец выходите на открытую солнечную площадку под голубым небом с возможностью все рассмотреть, и это ощущение невозможно забыть. Их особенности на этом не заканчиваются. По мнению известного натуралиста Хайрама Роджерса, травянистые растения составляют лишь 0,015 % от территории этого края, однако 29 % растительного мира долины сосредоточено именно здесь. Бесчисленное количество лет травянистые вершины использовались индейцами, а затем европейскими поселенцами в качестве летних пастбищ для скота. А сейчас, когда выгул скота оказался под запретом, а руководство парка просиживает штаны, боярышник и ежевика уверенно заполняют горные высоты. Через два десятка лет здесь, возможно, не будет и следа травянистых вершин. Девяносто видов растений уже исчезли с полян с тех пор, как парк был открыт. Считается, что не менее 25 видов растений будут утрачены в ближайшие годы. И что самое ужасное, так это то, что не существует никакого плана по их сохранению. После того что вы только что здесь прочли, вы можете подумать, что я не очень люблю сотрудников заповедника, но это не совсем так. Мне ни разу не встретился лесник, который бы не помог нам или не был бы поглощен своей работой. Впрочем, я видел не так много этих лесников, так как большинство из них давно уволились со своей работы, но те, с кем мне пришлось общаться, были вполне нормальными. Нет, проблема не в персонале, а в самом руководстве парка. Многие его защищают, говоря, что управлению урезали бюджет, и это правда. С учетом инфляции бюджет уменьшился на 200 млн долларов по сравнению с суммой, выделявшейся десять лет назад. В результате, несмотря на то, что число посетителей парка возросло с 207 млн в 1983 году до 300 млн на сегодняшний день, кемпинги и краеведческие центры закрыты, количество смотрителей урезано, необходимое обслуживание сократилось до смехотворного уровня. К 1997 году невыполненная работа по восстановлению национальных парков достигла шести миллиардов долларов. Довольно позорно. Но задумайтесь. В 1991 году, в то время как умирали деревья, а здания разрушались, посетителям не давали поставить палаточные лагеря из-за отсутствия денег на обеспечение, а работников увольняли пачками, Управление по национальным заповедникам закатило вечеринку в честь своего семидесятипятилетия в городе Вейл, штат Колорадо. На это мероприятие было потрачено свыше полумиллиона долларов. Эта история не настолько дикая, как инцидент с растворением яда в реке, но в ней определенно чувствуется тот же дух. Впрочем, давайте мы с вами не будем на этом зацикливаться. Это место получило свое природное великолепие от Бога, без чуткого руководства Управления по национальным заповедникам, и, если честно, то это самое управление им и сейчас не очень-то нужно. Более того, принимая во внимание странное и неразумное поведение руководства на протяжении многих лет (вот еще один факт: в 1960 годах они пригласили компанию «Уолт Дисней», чтобы построить парк аттракционов в национальном заповеднике «Секвойя» в Калифорнии), возможно, что идея урезать им бюджет не столь и плоха. Я более чем уверен, что если им вернуть эти 200 миллионов, то все деньги ушли бы на автомобильные парковки и на удобства для автофургонов, а не на спасение деревьев, и уж точно не для восстановления бесценных и прекраснейших травянистых вершин. Возможно, что это вообще такая разработанная руководством парка стратегия – позволить лесам исчезнуть. Столько лет они позволяли всем, кому не лень, вторгаться в дела природы, а затем приняли решение не предпринимать вообще ничего, даже если бы их действия приносили бы плоды. Я же говорил вам, что это удивительные люди. Уже вечерело, когда мы дошли до приюта «Берч Спринг Гэп», который находился неподалеку от илистого ручейка чуть ниже тропы. В серебристом полумраке ночи он выглядел поразительно. В сравнении с практичными фанерными домишками, встречающимися в других местах, приюты в Грейт-Смоки-Маунтинс были построены в причудливом деревенском стиле из прочного камня, поэтому даже издалека приют смотрелся по-домашнему уютно и привлекал к себе внимание. Однако вблизи он не выглядел таким уж очаровательным. Интерьер был темноват, потолок прохудился, глиняный пол был похож на шоколадный пудинг, спальные места были совсем небольшими и грязными, остатки сырого мусора лежали повсюду. Вода стекала по стенам и образовывала на лежанках целые озера. Снаружи, как и в большинстве приютов, не было никакого стола, а уж туалета не было и в помине. Даже по невзыскательным стандартам АТ это место было слишком суровым. Но, по крайней мере, оно было нашим. Как и в других приютах, здесь не было двери, зато вместо нее перед зданием мы обнаружили ограду из проволоки, назначения которой я так и не понял. Табличка на заборе гласила: «ЗОНА АКТИВНЫХ МЕДВЕДЕЙ. НЕ ОСТАВЛЯЙТЕ ДВЕРЬ ОТКРЫТОЙ». Меня заинтересовало, насколько они активны, и я пошел посмотреть журнал регистрации, пока Кац кипятил воду для лапши. В каждом приюте есть такой журнал, в котором посетители оставляют заметки о погоде, высказывают свои идеи и пишут о всяких необычных происшествиях. В здешнем сообщалось про странные ночные звуки, которые показались туристам очень похожими на рев медведя, однако посетителей этого приюта больше интересовала удивительная живучесть обитающих здесь мышей и крыс, в чем я потом сам сполна удостоверился. Как только наши головы коснулись лежанки, все вокруг зашуршало и забегало. Грызуны ничего не боялись и беспрепятственно шмыгали по рюкзакам и даже по нашим головам. Не переставая ругаться и громыхать бутылкой воды, Кац бегал за ними и не знал, что бы еще придумать. Когда я включил налобный фонарь, то обнаружил в спальнике на уровне моей груди где-то за 15 см до подбородка сидящую на задних лапах и пристально смотрящую на меня мышь. Я машинально ударил по спальнику изнутри, чем отключил несчастного грызуна окончательно и бесповоротно. – Поймал одну, – вскрикнул Кац. – Я тоже, – с гордостью поведал я. Кац ползал на четвереньках, будто сам пытался сойти за мышь, озаряя темноту блуждающим светом фонаря. Периодически он останавливался, чтобы нанести удар ботинком или бутылкой. Затем он залезал на лежанку, немного утихал, но через какое-то время вновь стряхивал с себя спальник и, сильно ругаясь, снова рвался в бой. Я же зарылся поглубже в спальник и крепко затянул его у себя над головой. Так прошла ночь: погоня Каца, минута тишины, шуршание и вновь погоня. Несмотря на все это, я отлично выспался. Я ожидал, что Кац проснется в ужасном настроении, однако он держался бодрячком. – Нет ничего лучше, чем хороший сон. А еще, это точно была не лучшая ночь в моей жизни, – сказал он наутро и призывно хмыкнул. Оказалось, его веселое настроение объяснялось тем, что он смог убить целых семь мышей и был очень этому горд, просто ощущал себя гладиатором. На дне его бутылки остались клочки шерсти и чего-то розового. Я заметил это, когда он поднес ее к губам. Иногда меня, как и всех туристов, ужасало, на что способен человек вдали от цивилизации. Сейчас был тот самый момент. Снаружи туман неутомимо пробирался между деревьями. Это утро сложно было назвать обнадеживающим. Когда мы вышли, дождь начал моросить, прежде чем превратился в опасный и безжалостный ливень. Дождь портит все. Нет никакого удовольствия ходить в дождевике. Есть что-то удручающее в этом плотном, шелестящем куске нейлона и постоянно усиливающемся звуке его соприкосновения с каплями дождя. Самое отвратительное, что ты даже не остаешься сухим. Дождевик сохраняет тебя от дождя, но под ним ты жутко потеешь, и вскоре все равно оказываешься липким и мокрым. К обеду дождь только усилился. Мои ботинки не смогли сдержать своего обещания остаться сухими. Я промок насквозь, ботинки хлюпали при каждом моем шаге. В этом районе выпадает до трех метров осадков в год. Три метра. Это очень много. И нам досталось вдоволь. Мы прошли 15,5 км до приюта «Спенс Филд», что было весьма скромным даже для нас, но мы промокли и безумно замерзли, тем более что до следующего приюта было слишком далеко. Почему руководство парка до сих пор не задумалось об этом? Оно прописывает строгие весьма идиотские правила для туристов, в которых сказано, что надо постоянно двигаться вперед, никогда не сходить с тропы и каждый день ночевать в приюте. По сути это означает не только то, что вы обязаны проходить определенное количество километров в день, но и то, что вам придется ночевать с незнакомцами. Мы сняли всю мокрую одежду и полезли в рюкзаки за сухой, но даже вещи, лежавшие в самой их середине, были сырыми. В убежище имелся камин, и какой-то добрый человек оставил рядом с ним немного веток и поленьев. Кац попытался разжечь костер, но дрова и ветки были сырыми, поэтому напрочь не желали гореть. Даже спички не высказали ни малейшего желания зажечься. Кац с отвращением вздохнул и сдался. Я решил сварить кофе, чтобы согреться, но горелка повела себя столь же капризно. Пока я возился с горелкой, послышалось знакомое шуршание дождевиков, вошли две испачканные и промокшие женщины. Они были из Бостона и начали свой путь со стороны Кейдз Ков. Через пару минут пришли еще четверо парней из университета «Уэйк Форест», потом к этой многочисленной компании присоединился уже знакомый нам Джонатан и, наконец, пришла пара бородатых мужчин средних лет. За последние пять дней мы не видели ни души, а тут внезапно оказались в толпе. Все были вежливы и дружелюбны, но это не отменяло того факта, что в приюте не было места для всех нас. Мне уже не в первый раз пришло в голову, насколько прекрасно, действительно прекрасно было бы, если бы план МакКая был воплощен в жизнь. Ведь по его задумке вместо приютов на тропе должны были располагаться хостелы с горячим душем, отдельными спальными местами и, конечно же, с занавесочками для уединения и светильниками, чтобы почитать книжку. В каждом таком хостеле был бы комендант или повар, который должен был поддерживать огонь в камине и приглашать всех путников к столу, на котором стояло бы жаркое, пельмени, кукурузный хлеб и, допустим, персиковый коблер. Снаружи находилась бы веранда с креслом-качалкой, где можно было бы сидеть, курить трубку и смотреть, как вдалеке солнце заходит за очаровательные холмики. Как было бы чудесно! Обо всем этом я мечтал, сидя на краю лежанки и отчаянно пытаясь вскипятить немного воды, когда один мужчина средних лет наклонился ко мне и представился Бобом. Я предчувствовал, что он заговорит о снаряжении, просто чувствовал это. А я ненавижу разговоры о снаряжении. – И почему ты купил рюкзак Gregory? – спросил он. – Ну, я подумал, что это будет удобнее, чем носить все в руках. – Он глубокомысленно кивнул, будто задумавшись над моим ответом, а затем сказал: – У меня вот Kelty. Меня жутко подмывало сказать: «У меня есть одна мысль, Боб. Мне глубоко на это насрать», но разговоры об экипировке – это то, чем тебе приходится заниматься, это как общаться с мамиными друзьями при встрече в магазине, поэтому я спросил: – О правда? И как тебе? – Очень нравится, – искренне ответил он, – и вот почему. – Он принес свой рюкзак, чтобы показать его во всей красе: карманы на застежках, отделение для карты, восхитительная способность хранить содержимое. Особенно он гордился раскрывающимся прозрачным карманом со встроенным зеркальцем, до краев заполненным лекарствами и витаминами. – Это позволяет посмотреть, что находится внутри, не открывая сам карман, – объяснил он и посмотрел на меня, ожидая увидеть щенячий восторг. Но в этот самый момент подошел Кац. Этот мастер по выклянчиванию еды уже жевал чью-то морковку. Он хотел было что-то спросить у меня, когда его взгляд упал на прозрачный карман Боба, и он сказал: – Эй, погляди – кармашек с окошком. Это что, для людей, которые настолько тупы, что не знают, как его правильно открыть? – Вообще-то это очень удобная функция, – сказал Боб выверенным тоном. – Это позволяет посмотреть, что находится внутри, не расстегивая карман. Кац оглядел его по-настоящему недоверчивым взглядом: – Ты что, типа так занят во время пути, что не можешь потратить бесценные три секунды, чтобы расстегнуть молнию и посмотреть внутрь? – И он повернулся ко мне: – Эти студентики хотят обменять печенье на «Сникерсы». Что думаешь? – Вообще-то мне кажется, что это очень удобная функция, – повторил Боб себе под нос, взял свой рюкзак и больше нас не беспокоил. К сожалению, все мои беседы о снаряжении всегда заканчивались примерно так: собеседник оскорбленно уходил, прижимая к груди свое драгоценное хозяйство. И поверьте, это никогда не входило в мои планы, правда. Впечатления от Грейт-Смоки-Маунтинс буквально катились под гору. Мы шли четыре дня, и все четыре дня неустанно, отбивая бесконечный ритм, шел дождь. Тропа стала болотистой и скользкой. Лужи заполняли каждую впадину и каждый выступ. Грязь стала неотъемлемым атрибутом нашей жизни. Мы пробирались через нее, скользили и падали в эту самую грязь, вставали на нее коленями, ставили на нее рюкзаки и оставляли ее следы везде, где только можно. И конечно же, каждое наше движение всегда сопровождал монотонный и раздражающий звук дождевика. Он был настолько невыносимым, что я уже просто мечтал сжечь его по окончании похода. Ни медведя, ни саламандры, ни лисы. Я вообще ничего не увидел – только нескончаемые капли дождя, бьющие по моим очкам. Каждую ночь мы останавливались в сырых приютах, готовили еду и спали с незнакомцами: кучей замерзших, промокших и уставших путников, которые были измождены и немного безумны из-за непрекращающегося ливня и безрадостного восхождения. Это было ужасно. Чем хуже была погода, тем теснее становилось в приютах. Весенние каникулы были в разгаре, и всем студентам с востока страны приспичило пойти в поход. Приюты в Смоки предназначались для участников многодневных походов, а не однодневных вылазок, тут редко обменивались словами. Это совсем не типично для Аппалачской тропы. И это было просто ужасающе. На третий день у нас уже не было ни одной сухой вещи, и мы не переставая тряслись от холода. Наконец мы взобрались по грязи на высшую точку нашего пути – вершину Клингманс-Доум, от видов с которой в ясный день замирает сердце. Мы же ничего не увидели, ничего, кроме мутных очертаний умирающих деревьев в море тумана. Промокшие до нитки, грязные с головы до ног, мы отчаянно нуждались в чистой и сухой одежде, сытном обеде и каком-нибудь досуге, не связанном с физическим или интеллектуальным напряжением. Пришло время отправиться в Гатлинбург.