Глава XX. Планы меняются. Как вы можете себе представить, ситуация заиграла новыми красками. Больше мы не сказали друг другу ни слова. Последняя фраза просто повисла между нами. За завтраком мы пожелали друг другу доброго утра, практически как обычно, но после этого не разговаривали, даже ожидая машины Кита, который обещал подбросить нас до тропы. Мы неловко стояли в тишине, словно оказались по разные стороны зала суда на разбирательстве по поводу разделения имущества. Когда мы вышли у кромки леса, нашим взорам открылся знак, провозглашавший, что здесь начинается «Стомильная даль». Он также предупреждал, что предстоявший нам отрезок пути отличается от остальной тропы и что мы можем следовать дальше, только если уверены в своих силах и запаслись продуктами на десять дней. Этот знак лишь усугубил ощущение тревоги и опасности, которое вызывал у меня этот лес. Он несомненно отличался от более южных лесов: был темнее, в нем царили тени темно-зеленого и черного цвета. Иначе выглядели и деревья: ближе к земле теснились хвойные, здесь было больше берез, а в густых зарослях, словно спящие звери, притаились громадные округлые черные валуны, которые добавляли таинственности этим глухим местам. Когда Уолт Дисней решил создать мультфильм «Бэмби», он отправил своих художников на зарисовки именно в леса Мейна, но в этом совсем не диснеевском лесу не было ни трогательных зверьков, ни просторных опушек. Напротив, на ум приходили леса из «Волшебника страны Оз», где путник терялся среди деревьев с уродливыми лицами и постоянно находился на краю от гибели. Я сразу понял, почему облаченный в бархатный жакет писатель-натуралист Генри Дэвид Торо обделался после прогулки по здешним местам. Тропа была хорошо протоптана, но кое-где почти полностью заросла: кусты и низкие растения доходили до самой ее середины. Так как лишь десять процентов всех путешественников заходят настолько далеко, тропинки Мейна остаются нехожеными. Кроме того, этот путь многие обходили стороной и из-за рельефа местности. В теории 29-километровый отрезок Аппалачской тропы от Монсона до горы Баррен не отличается серьезными топографическими препятствиями. Ландшафт постепенно поднимается до отметки 365 м, и кажется, что путников ожидает лишь пара крутых спусков и подъемов. На самом же деле мы попали в ад. Через полчаса мы очутились у первой из многочисленных скалистых стен, в высоту достигавшей 120 м. Тропа, выглядевшая как шахта лифта, вела прямо по ней там, где поверхность шла немного под откос. Она была почти перпендикулярна земле, так же как и сама скала. И если бы наклон был чуть более отвесным, нам пришлось бы использовать альпинистское снаряжение. Медленно, с большим трудом мы ступали по валунам, часто прибегая к помощи рук. Ужасная жара вместе с постоянным физическим напряжением делала наш путь просто невыносимым. Я должен был останавливаться каждые 10–12 м, чтобы перевести дыхание и стереть горячий пот с глаз. Я плыл в жарком мареве, купался, тонул в нем. Никогда раньше не было мне так жарко, никогда раньше я не потел так обильно. Я выпил три четверти воды из бутылки на подъеме и использовал большую часть того, что осталось, чтобы смочить бандану и попытаться остудить мою ноющую голову. Я чувствовал, что опасно перегрелся. Я начал устраивать привалы чаще и дольше, чтобы хоть как-то освежиться, но каждый раз, когда я отправлялся в путь, жара вновь окутывала меня. Ни разу до этого я не трудился так много на Аппалачской тропе, и это было только начало. На верхушке склона нас ожидало несколько ярдов голого гранита, немного уходящего под откос. Мы шли будто бы по спине кита. С каждой высокой точки нам открывался сногсшибательный вид: темно-зеленое море леса, озера цвета джинсы и волнистые горы. Многие озера были просто гигантскими, как минимум размером со знаменитое английское Уиндермир, и практически ни одно из них не знало прикосновения человека. Было что-то волшебное в том, что мы забрались в самый таинственный уголок природы, вот только убийственные лучи солнца не позволяли нам здесь долго задерживаться. Затем мы начали жутковатый и сложный спуск по скалистому пригорку на другой стороне, отделявшему нас от темной безводной долины и еще одной каменной стены. Так прошел день, полный героических подъемов, и лишь надежда найти воду за следующим перевалом вела нас вперед. Кац скоро истратил все свои запасы. Я дал ему свою бутылку, и он с благодарностью принял ее, в его взгляде была просьба о перемирии. Тем не менее между нами все еще витал душок обиды, ощущение того, что все изменилось и уже не будет таким, как прежде. Несомненно, это была моя вина. Я давил на него сильнее и дольше, чем было нужно, я не помог ему советом, но сразу осыпал упреками за то, что он нарушил баланс, установившийся между нами, и Кац тихо принял эту ношу. Мы прошли 22,5 км (совсем неплохую дистанцию при таких обстоятельствах) и могли бы идти дальше, но в половине седьмого вечера мы остановились у большой переправы под названием «Уилбер Брук». Кац и я слишком устали, чтобы идти вброд через реку. Я уж точно был совсем вымотан. Да и глупо было бы промокнуть прямо перед заходом солнца. Мы разбили лагерь и с натянутой вежливостью разделили наши безрадостные порции еды. Даже если бы между нами не пробежала кошка, мы вряд ли бы стали разговаривать. Усталость взяла свое. Это был долгий день и самый трудный во всем походе, хотя нам предстояло пройти еще 136 км, прежде чем мы доберемся до магазина в лагере у моста «Эйбол», и еще 160 км до трудной вершины Катадин. Но даже там мы не могли надеяться на отдых. Катадин находится в Национальном парке Бакстер, который гордится своей особенной приверженностью к лишениям и суровости. Здесь нет ни ресторанов, ни коттеджей, ни сувенирных лавок, ни стоек с гамбургерами, нет даже асфальтированных дорог. Сам парк расположен в Богом забытом месте, в двух днях хода от ближайшего города Миллинокет. Могло пройти еще 10 или 11 дней, прежде чем мы смогли бы нормально поесть или поспать. Да, нам предстоял долгий путь. Утром мы тихо перешли через реку, уже неплохо наловчившись в этом искусстве, и начали наш долгий и медленный подъем на вершину хребта Баррен-Чэйрбэк. Мы должны были пройти 24 километра, а затем спуститься к более пологой долине реки Плезант. На карте среди гор были отмечены три ледниковых озера, оставшиеся после их таяния, но все они находились в стороне от нашего пути. Других источников воды здесь не было. День обещал быть очень неприятным, если мы срочно не найдем воду, ведь на нас двоих приходилось всего четыре литра, а солнце уже начинало припекать. Гора Баррен заставила нас попотеть, так как большая ее часть была расположена на открытом солнце, хотя казалось, что мы стали сильнее. Даже Кац двигался с большей легкостью. Воздух был все таким же душным. И почти все утро у нас ушло на то, чтобы пройти каких-то семь километров. Я поднялся на вершину раньше Каца. Пик был покрыт разогретым на солнце гранитом, который был горячим на ощупь, но здесь гулял легкий ветерок – первый за несколько дней, и я нашел тень под заброшенной пожарной вышкой. Мне показалось, что впервые за неделю я смог расположиться с комфортом. Я прилег и подумал, что смог бы проспать здесь целый месяц. Кац подошел минут через десять, тяжело дыша, но радуясь, что он наконец оказался наверху. Он присел на камень подле меня. Воды у меня оставалось примерно на четыре сантиметра, я передал ему бутылку. Он сделал совсем небольшой глоток и отдал ее мне обратно. – Возьми еще, – сказал я, – ты же хочешь пить. – Спасибо. – Он сделал чуть менее скромный глоток и поставил бутылку на место. Он посидел с минуту, затем достал шоколадку, разломил ее пополам и протянул кусок мне. Это было достаточно странно, потому что у меня был свой батончик, и он об этом прекрасно знал, но у него не было ничего другого, чем можно было бы поделиться. – Спасибо, – сказал я. Он надкусил шоколад и стал жевать, а потом ни с того ни с сего начал: – Болтает влюбленная парочка. Девушка спрашивает парня: «Джимми, а как пишется слово педофилия?» Парень смотрит на нее с удивлением. «О, Господи, милая, – отвечает он, – да это же ужасно длинное слово для восьмилетней». Я засмеялся. – Прости меня за тот вечер, – сказал Кац. – И ты меня прости. – Что-то на меня нашло. Не знаю. – Я знаю. – Мне иногда приходится тяжело, – продолжил он. – Я стараюсь, Брайсон, правда, но… – Тут он остановился и задумчиво, почти беспомощно пожал плечами. – В моей жизни есть какая-то дыра, на месте которой когда-то была выпивка. – И он посмотрел вдаль – на привычную изумрудную бесконечность лесов и озера, легонько поблескивающие в горячей дымке. Что-то было в этом взгляде, что подсказало мне, что он закончил свою речь, но Кац вдруг продолжил: – Когда я отправился обратно в Де-Мойн после Виргинии и устроился работать в строительной компании, то в конце рабочего дня вся команда отправлялась в паб на другой стороне улицы. Они всегда звали меня с собой, но я отвечал, – он поднял обе руки и сказал глубоким, исполненным гордости голосом: «Нет, парни, я теперь другой человек». И я шел домой, в мою маленькую квартирку, включал телевизор, разогревал ужин и чувствовал себя настоящим праведником. Так и должно было быть. Но на самом деле, знаешь, когда ты проводишь вот так вечер за вечером, довольно сложно убедить себя, что ты живешь на всю катушку. То есть, если бы у меня был измеритель веселья, счетчик вряд ли зашкаливал бы всякий раз, как я пялился в одиночестве в экран. Понимаешь, о чем я? – Он взглянул на меня. Я кивнул. Он продолжил: – Ну так вот, однажды после работы они пригласили меня в сотый раз, и я подумал: «Ох, да к черту все. Нет такого закона, который запрещал бы мне ходить в паб с друзьями». Так что я пошел с ними и заказал себе диетическую колу. И все было просто прекрасно. Ну то есть было замечательно наконец пообщаться с людьми. Но в конце вечера так здорово выпить пива. И с нами был этот придурок по имени Дуэйн, который постоянно приговаривал: «Давай, выпей пивка. Тебе же хочется. Одна банка не повредит. Ты же не пил целых три года. Разочек-то можно». – Он вновь взглянул на меня. – Понимаешь? – Я кивнул. – Он подловил меня в момент, когда я был наиболее уязвим, – сказал Кац с грустной иронической усмешкой. – Понимаешь, я все еще дышал. Я не пил больше трех банок, боже упаси. Я знаю, что ты сейчас скажешь. Поверь. Я уже не раз слышал это. Я знаю, что мне нельзя пить. Я знаю, что мне нельзя выпить даже двух кружек пива, как всем нормальным людям. Знаю, что их число будет только увеличиваться, пока я окончательно не потеряю над собой контроль. Я знаю это. Но… – Он снова замолчал и покачал головой. – Но я так люблю выпивку. Так уж вышло. Именно люблю, Брайсон, люблю вкус спиртного, обожаю легкое головокружение, которое появляется после двух кружек, люблю запах и атмосферу паба. Я скучаю по грязным рассказам и стуку бильярдных шаров где-то в глубине зала, и по голубоватому свечению бара в ночи. – Он снова затих на минуту в ностальгии. – И все это исчезло из моей жизни. Я знаю это. – Он тяжело дышал, раздувая ноздри. – Но иногда. Иногда все, что я вижу, уставясь в экран телевизора, когда ужинаю дома – это череда бутылок и банок, которые кружат меня в хороводе, словно в каком-то мультфильме. Ты когда-нибудь ел в одиночестве перед ящиком? – Ну, не годами. – Так вот, это просто дерьмово, уж поверь мне. И не знаю, просто это так тяжко… – Он сбился с мысли. – На самом деле это ужасно тяжко. – Он посмотрел на меня, его распирали чувства, но выражение лица оставалось скромным и честным. – Порой я превращаюсь в свинью, – сказал он тихо, но открыто. Я улыбнулся ему: – Ты не превращаешься, а становишься еще большей свиньей, чем раньше. – Да, я согласен, – усмехнулся он. Я потянулся к нему и как-то глупо и дружелюбно ткнул его в плечо. Он воспринял мой жест с радостью. – И знаешь, в чем вся хрень? – Он задал вопрос, будто бы собирался с силами. – Я бы убил сейчас за ужин у телевизора. Правда-правда. Мы засмеялись. – Готовый ужин «Голодающий холостяк» с пластиковыми потрохами и горячей подливкой. Ммммммммм. Я бы оставил твою тощую задницу здесь в обмен на один лишь запах этого блаженства. – После этого он протер глаза, воскликнул: – Ах, к черту! – И подошел к краю обрыва, чтобы помочиться. Я посмотрел на него, старого и уставшего, и подумал, что же такого мы забыли здесь, на вершине. Ведь мы уже не были мальчишками. Я начал рассматривать карту. Мы были практически без воды, но находились примерно в двух километрах от пруда Клауд, где могли бы пополнить свои запасы. Мы разделили последние капли, и я сказал Кацу, что пойду вперед к пруду, нафильтрую воды и оставлю для него бутылки. За двадцать минут легкой ходьбы по травянистому склону я добрался до пруда. Пруд находился ниже, и к нему вела крутая дорожка, уводившая на четверть мили от Аппалачской тропы. Я оставил рюкзак у большого камня у дороги и начал спускаться вниз к берегу пруда с нашими бутылками и фильтром. Мне понадобилось примерно двадцать минут, чтобы спуститься, наполнить три бутылки и подняться обратно, так что когда я вернулся на тропу, прошло уже минут сорок с тех пор, как мы с Кацем расстались. Даже если бы он задержался на вершине и шел бы в самом неспешном темпе, это не заняло бы у него столько времени. К тому же идти было легко, и я знал, что он мучится жаждой, так что мне показалось странным, что его нет на месте. Я подождал еще минут пятнадцать, затем двадцать, затем двадцать пять. И наконец я оставил свои вещи и отправился на его поиски. Я не видел его уже больше часа. И когда поднялся на вершину, то увидел, что его там нет. Я встал в недоумении на той же точке, где мы распрощались. Его рюкзака не было на месте. Он совершенно точно двинулся дальше, но если его не было на горе Баррен и около пруда Клауд, то где же мне было искать его? Единственным возможным объяснением было то, что он, возможно, пошел назад, что сразу отпадало: Кац никогда не оставил бы меня без предупреждения. Может быть, он упал с обрыва? Но это было просто абсурдно: склоны не были настолько опасными, хотя этого никогда нельзя знать наверняка. Джон Коннолли рассказал нам за несколько недель до этого о своем друге, который потерял сознание на жаре и сошел с безопасной протоптанной дороги. Он несколько часов пролежал незамеченным, пока не испекся на солнце заживо. Я тщательно прочесал весь путь до пруда в поисках следов, иногда поглядывая за край склона в страхе, что увижу тело Каца, валяющимся на камнях. Я несколько раз звал его, но ответом мне было только эхо. Когда я достиг поворота, прошло почти два часа с нашей последней встречи. Ситуация становилась все более тревожной и необъяснимой. Последнее возможное объяснение состояло в том, что пока я был у пруда, он случайно прошел дальше поворота, но это казалось мне совсем невероятным. У тропы стоял заметный знак, на котором было написано: «Пруд Клауд», и мой рюкзак валялся у самой дороги. Даже если бы Кац каким-то образом не увидел бы всего этого, он знал, что пруд находится всего в паре километров от горы. Если вы прошли по Аппалачской тропе столько же, сколько и мы, у вас бы выработалось отменное пространственное чутье. Он не мог уйти далеко, не осознав свою ошибку и не вернувшись назад. Это было бы просто глупо. Я точно знал лишь одно: Кац сейчас один блуждает где-то в лесу, без воды, без карты, без какого-либо понятия, что ждет его впереди и что стало со мной. Если в мире и существует человек, который, потерявшись, попытается сойти с главной тропы, чтобы срезать путь, так это Кац. Я начал сильно волноваться. Оставив на рюкзаке записку, я отправился дальше по дороге. Через полмили тропа начала круто, почти вертикально спускаться вниз на 600 футов, ведя к низкой безымянной долине. Здесь он точно должен был осознать, что свернул не туда. Я говорил ему, что пруд Клауд находится на возвышенности. Выкрикивая его имя, я начал осторожно спускаться по тропинке по откосу, страшась того, что, возможно, ждало меня внизу, ведь погрузившись в свои мысли, здесь так легко было сорваться вниз, особенно с огромным и вечно мешающим рюкзаком. Но и здесь я не обнаружил от Каца ни следа. Я проследовал по тропе еще пять километров через долину и вверх до вершины горы Форф. Отсюда у меня был хороший обзор во всех направлениях. Лес выглядел огромным как никогда раньше. Я долго и громко звал его, но так и не услышал отклика. К этому моменту день начал подходить к концу. Я понимал, что Кац уже провел без воды почти четыре часа. Я понятия не имел, как долго может протянуть обезвоженный человек на таком солнцепеке, но по опыту догадывался, что плохо становится уже через полчаса. С ужасом я понял, что он мог увидеть другой пруд: в долине в 600 м ниже их находилось еще полдюжины. В замешательстве он, скорее всего, направился к одному из них, не зная, какой путь ему предстоит. Даже если он и не был сбит с толку, то вперед его могла толкать все усиливающаяся жажда. Эти пруды выглядели невероятно прохладными и освежающими. Ближайший из них находился лишь в четырех километрах отсюда, но к нему не была протоптана тропа, к нему вел только опасный лесной склон. Идя по лесу и потеряв ориентир, можно было легко промахнуться мимо пруда на целую милю. Более того, можно было подойти к нему на 50 м и не знать об этом, как мы сами убедились в этом на примере озера Плезант несколько дней назад. А заблудившись в этом нескончаемом лесу, вы точно погибнете. Вот так запросто. И никто не сможет помочь вам. Ни один вертолет не заметит человека через плотный покров деревьев. Ни одна спасательная команда не сможет отыскать несчастного. Ни одна из них, как я подозревал, даже не будет пытаться сделать это. Да еще в лесу полно медведей, которые ни разу в жизни не видели человека. Все эти ужасные сценарии разрывали мою голову. Я снова поднялся к повороту к пруду Клауд, надеясь как никогда раньше, что увижу его рядом с моим рюкзаком и услышу какое-нибудь неожиданно смешное оправдание, к примеру, что мы несколько раз разминулись, как в дурацкой комедии: когда он увидел мой рюкзак, то отправился на мои поиски, а чуть позже я подошел к тому же месту и в замешательстве начал ждать его, а затем ушел и сам. Но я знал, что его там не будет. И его там действительно не было. Когда я вернулся, начинало темнеть. Я написал новую записку и на всякий случай придавил ее камнем прямо посередине тропы. Потом надел рюкзак и отправился к пруду, где нашел себе укрытие. По иронии судьбы это было самым замечательным местом для стоянки, которое я видел на Аппалачской тропе, и я впервые ночевал без Каца. Пруд Клауд – это несколько сотен акров изумительно спокойной воды, окруженной глухим хвойным лесом, чьи острые верхушки вырисовывались на фоне бледно-голубого предзакатного неба. Местечко, которое я облюбовал для себя, находилось на ровной поверхности в 30–40 м от пруда и чуть возвышалось над ним. Оно было практически нетронутым. Рядом находилось отхожее место. Оно было почти идеально. Я бросил свои вещи на деревянную платформу для сна и пошел к берегу, чтобы профильтровать воду, чтобы мне не пришлось заниматься этим утром, затем снял свои боксеры и зашел в темную воду, чтобы помыться с помощью банданы. Если бы Кац был здесь, я бы не отказался поплавать. Я старался не думать о нем, потому что мне не хотелось представлять его потерянным и напуганным. В конце концов, я не мог ничего со всем этим поделать. Вместе этого я присел на валун и начал смотреть на закат. Пруд был до боли прекрасен. Длинные лучи заходящего солнца осветили воду золотым сиянием. Две гагары проплыли к берегу, словно намереваясь прогуляться после ужина. Я еще долго наблюдал за ними и вспомнил кое-что из программы BBC, которую увидел некоторое время назад. В ней говорилось, что гагары избегают общества друг друга. Но ближе к концу лета, прямо перед тем, как полететь обратно к Северному Атлантическому океану, они проводят несколько «собраний». Примерно дюжина гагар слетается со всех соседних прудов и плавает несколько часов вместе, просто так, чтобы побыть рядом друг с другом. Принимающая гагара проводит гостям гордый, но не слишком помпезный тур по своим владениям: сначала к своему любимому укромному местечку, затем, например, к любопытному пню, потом к зарослям водяных лилий. Кажется, что она говорит: «Вот здесь я люблю порыбачить ранним утром, а вот сюда мы хотим перенести наше гнездо в следующем году». Все остальные гагары следуют за ней с вежливым интересом. Никто не знает, что движет ими (но так же никто не знает, почему одно человеческое существо хочет показать другому свою отремонтированную ванну), или как им удается проводить такие сходки, но все они собираются вместе каждую ночь в определенное время на определенном озере, будто бы каждая из них получила приглашение: «У нас вечеринка!» Думаю, это замечательно. Я был бы еще счастливее, если бы не думал о Каце, бродящем в темноте в попытке найти озеро. О, и кстати, гагары начали постепенно исчезать, так как озера, в которых они обитают, уменьшаются из-за токсичных дождей. Эта ночь для меня была просто ужасной. Я проснулся раньше пяти часов и вернулся на тропу с первыми лучами солнца. Я продолжил свой путь на север в направлении, по которому, как мне казалось, должен был идти Кац. Меня не отпускала мысль, что я отправляюсь в самую глубь «Стомильной дали», что было не самой лучшей идеей, если учесть, что он мог все еще быть где-то поблизости. Было немного жутко осознавать, что я остался совершенно один где-то в непроходимой глуши. И эта мысль стала еще более пугающей, когда я второпях споткнулся при повторном спуске в безымянную долину и чуть не пролетел метров пятнадцать вниз, где меня ждала куча острых камней. Я очень надеялся, что поступаю правильно. Даже на ровной территории у меня бы ушло три или даже четыре дня на то, чтобы добраться до моста «Эйбол» и общего лагеря. К тому времени, как я смогу предупредить местных работников, Кац находился бы один в лесу четыре или пять дней. С другой стороны, если бы я прямо сейчас развернулся и пошел в обратном направлении, то оказался бы в Монсоне на следующий день. Мне было просто необходимо встретить кого-нибудь, кто двигался на юг и мог бы сказать мне, видели ли они Каца, но на тропе никого не было. Я взглянул на часы. Конечно, никого здесь и быть не могло. Было лишь немного за шесть. В Чейрбек-Гэп в десяти километрах отсюда находилась еще одна стоянка. Я мог добраться до нее к восьми или где-то около того. Если бы мне посчастливилось, я даже встретил бы там кого-нибудь. Я отправился в путь с большей осторожностью и неприятным предчувствием. Затем я вновь забрался на пик горы Форф, что с рюкзаком оказалось намного труднее, и спустился к долине позади горы. Через шесть километров после пруда Клауд я подошел к крошечной речке, которую даже назвать таковой было сложновато. На самом деле это был просто грязный ручей. На ветке около тропы на самом видном месте висела пустая пачка сигарет Old Gold. В жиже у упавшего дерева лежали три окурка. Судя по всему, он ждал меня на этом месте. Он был жив и не сошел с тропы, а пошел этим путем. Гора свалилась с моих плеч. По крайней мере, я шел в верном направлении. Пока он оставался на тропе, я мог нагнать его. Через четыре часа я нашел Каца, сидящим на камне у поворота к пруду Уэст-Чейрбэк. Он задрал голову к солнцу, как будто работал над своим загаром. На нем виднелись глубокие царапины, его одежда была в грязи, но в целом он был в порядке. Он, конечно, был рад меня видеть. – Брайсон, старый ты горец, какая прекрасная встреча! Где тебя носило? – То же самое я хочу спросить у тебя! – Кажется, я пропустил последний водопой? Я кивнул. Он тоже закивал. – Я знал, конечно. Через некоторое время я добрался до самого низа той высокой скалы и подумал: «Черт, где-то я напутал». – Почему же ты не вернулся? – Без понятия. Мне показалось, что ты должен был продолжить путь. Я очень хотел пить. Скорее всего, я немного растерялся, или у меня был солнечный удар. Мне чертовски хотелось пить. – И что же ты сделал? – Ну, я отправился вперед и думал, что скоро доберусь до какого-нибудь водоема, и наконец наткнулся на ручей. – Где ты оставил сигаретную пачку? – Ты увидел ее? Я так рад. Да, там я набрал воды с помощью банданы, как показывал Фесс Паркер на шоу Дэйви Крокетта. – Предприимчиво. Он принял комплимент кивком. – Это заняло примерно час. Затем я прождал тебя еще час, покурил пару раз, и когда начало смеркаться, расставил палатку, перекусил и пошел спать. Этим утром с помощью банданы я нафильтровал еще воды и пришел сюда. Чуть подальше есть замечательный пруд, так что я подумал, что дождусь тебя там, около воды, и надеялся, что вскоре встречу тебя. Мне и в голову не приходило, что ты специально оставил меня, но ты такой лунатик… Я представил себе, как ты дойдешь до Катадина и только там поймешь, что меня нет рядом. – Он принялся имитировать меня: «Ох, что за чудесный вид, ты согласен со мной, Стивен? Стивен? Стивен? Ну куда же он запропастился?» – Он тепло улыбнулся мне: – Так что я очень рад, что встретил тебя. – Где ты так поцарапался? Он посмотрел на свою руку, которая была покрыта зигзагообразными порезами со спекшейся кровью. – А это? Да ничего страшного. – Что значит, ничего страшного? Выглядит так, будто ты пытался самостоятельно провести хирургическую операцию. – Что же, не хотел пугать тебя, но я еще и немного поплутал. – Что? – Ну, в промежутке между тем, как мы потерялись и я пришел сюда, я попытался добраться до озера, которое заметил с вершины. – О нет, Стивен. – Ну, знаешь, я очень хотел пить, и оно казалось достаточно близким. Так что я направился прямо в лес. Не очень умно, да? – Абсолютно. – Так вот, я быстро это понял, потому что не прошел и километра, как полностью заблудился. Совсем. Странно, знаешь, ведь тебе кажется, что все, что нужно сделать, так это идти вниз по склону к воде, а затем вернуться обратно тем же путем. И это не должно быть такой уж сложной задачей, если ты сконцентрирован на ней. Но вот что я тебе скажу, Брайсон, там не на чем концентрироваться. Это просто сплошной огромный лес. И когда я это осознал, то уже не имел понятия, где нахожусь. И я подумал: «Хорошо. Так, я потерялся, когда шел вниз, поэтому мне лучше вернуться наверх». Но внезапно вокруг оказалось очень много этих «наверх» и также много «вниз», и я совсем растерялся. Так что я пошел все выше и выше и затем подумал: «Так-так, Стивен, ты тупой кусок дерьма». Ведь, говоря по правде, к тому моменту я начинал злиться на себя («ты зашел слишком далеко, идиот»), так что я пошел вниз, но и это не сработало. Я повернул вбок, ну и теперь ты можешь себе представить, чем все это кончилось. – Стивен, но ведь с тропы вообще нельзя сходить. – Ох, до чего своевременный совет, Брайсон. Спасибо тебе огромное. Это как сказать погибшему в автокатастрофе: «А теперь сбавь скорость». – Прости. – Забудь. Думаю, я все еще немного, ну, знаешь, не пришел в себя. Я думал, что мне крышка. Я потерялся, у меня не было воды, шоколадное печенье осталось у тебя. – Так как же ты вышел обратно на тропу? – Богом клянусь, произошло чудо. Я уже почти собрался лечь на землю и отдаться на милость волков и рысей, как вдруг поднял голову, заметил белую полосу на дереве и увидел, что стою прямо на Аппалачской тропе. У того самого грязного ручья. Я присел, выкурил три сигареты подряд, чтобы успокоиться, и затем подумал: «Вот дерьмо, спорю, Брайсон уже прошел здесь, пока я шатался по лесу, и не собирается возвращаться, ведь он уже проверил эту часть тропы». Тогда я начал волноваться, что никогда больше тебя не увижу. Так что я был действительно рад, когда ты появился. Сказать по правде, я никогда раньше так не радовался кому-либо, даже некоторым обнаженным дамам. И тут что-то промелькнуло в его взгляде. – Ты хочешь вернуться домой? – спросил я. На мгновение он задумался. – Да. Хочу. – Я тоже. Так что мы решили оставить эту бесконечную дорогу и перестать корчить из себя горцев, потому что мы ими, очевидно, не являлись. Через шесть километров – у подножия горы Чейрбэк – проходила грязная лесовозная дорога. Мы не знали, куда она ведет, но рассудили, что куда-нибудь она нас да выведет. Стрелка на краю карты показывала на юг к литейной «Катадин», тому самому месту, где в девятнадцатом веке располагался лесной завод, теперь превращенный в музей. В моем путеводителе утверждалось, что там находится общественная парковка, так что мы могли вернуться на свободу. У низа горы мы пополнили запасы воды и вышли на лесовозную дорогу. Не пройдя и трех или четырех минут, где-то поблизости мы услышали шум. Повернувшись, мы заметили облако пыли, которое поднималось за древним пикапом, двигавшимся нам навстречу на большой скорости. Когда он подъехал ближе, я инстинктивно поднял руку с оттопыренным большим пальцем, и, к моему удивлению, пикап остановился в пятнадцати метрах позади нас. Мы подбежали к окну водителя. В кабине сидело двое парней, на обоих красовались кепки, грязные от работы. Очевидно, перед нами были дровосеки. – Куда направляетесь? – спросил водитель. – Куда угодно, – ответил я. – Только подальше отсюда.