Глава XI. Лицом к лицу с опасностью. То, что я напишу дальше, потребует размышлений. За каждые двадцать минут на Аппалачской тропе мы с Кацем проходили больше, чем среднестатистический американец проходит за неделю. В 93 % случаев, если американцы собираются куда-либо, они берут с собой машину, независимо от расстояния и цели поездки. Это просто нелепо. Когда мы переехали в Штаты, то хотели жить в городе, где могли бы ходить по магазинам, в библиотеку и на почту. И мы нашли такое место. Это был Хановер в Нью-Гэмпшире – славный университетский городок с заросшими зеленью жилыми улицами и старомодным центром. Почти все в городе находится в пределах пешей доступности, но все равно практически никто никогда никуда не ходит. Один мой сосед ежедневно проезжает 730 м до работы на машине. Еще одна знакомая женщина, будучи в идеальной форме, проезжает 100 м, чтобы забрать ребенка из дома друзей. После школы каждого ребенка (за исключением четырех чертовских клевых ребят с английским акцентом) забирают на машине, чтобы проехать расстояние от пары сотен метров до половины километра (те, кто живет дальше, пользуются автобусами). Большинство детей старше шестнадцати имеют свои собственные машины. Это тоже нелепо. В среднем американцам приходится ходить только по магазинам, от машины до офиса и от офиса до машины – итого чуть больше двух километров в неделю, в лучшем случае это составляет около 200 метров за день. Меня радует, что в Хановере мы хотя бы можем ходить. Во многих местах в Америке быть пешеходом, даже если вам этого хочется, просто невозможно. Эти мысли пришли ко мне в голову, когда на следующий день мы с Кацем сняли комнату в Уэйнсборо и побаловали себя необычайно поздним завтраком. Я оставил Каца в прачечной (он любил стирку, то есть любил читать ветхие журналы и наблюдать за чудесным превращением жесткой отвратительной одежды в воздушную и душистую), а сам отправился на поиски средства от насекомых. В самом центре Уэйнсборо есть типичный и относительно уютный деловой район, охватывающий пять или шесть кварталов, но, как это часто бывает в наши дни, большая часть магазинов розничной торговли переехала на окраины, не оставив в некогда процветающем центре города ничего, кроме разбросанных тут и там банков, офисов страхования, магазинов уцененных товаров и секонд-хендов. Некоторые магазины были темными и пустыми, и ничто не предвещало успеха в поиске средства от насекомых, но один мужчина возле почтового офиса посоветовал мне заглянуть в K-mart. – Где ваша машина? – спросил он, приготовившись показать мне дорогу. – У меня нет машины. Это его остановило. – Правда? Боюсь, что до магазина километра полтора или даже больше. – Это ничего. Он двусмысленно тряхнул головой, будто отрекаясь от ответственности за то, что собирался мне сказать. – Что же, тогда вам нужно пойти вверх по Брод-стрит, свернуть направо у «Бургер-Кинга» и дальше прямо. Но знаете, я тут подумал, это сильно больше полутора километров. Может, даже два. Вы и обратно пойдете? – Ага. То же движение головой: – Это довольно долгий путь. – Зато я изучу порядок действий при чрезвычайных обстоятельствах. Если он и понял, что это шутка, то никак этого не показал. – Что ж, удачи. – Спасибо. – Вы знаете, тут за углом можно взять такси, – запоздало предложил он. – Я предпочитаю ходить пешком. Он недоверчиво кивнул: – Что же, тогда удачи, – повторил он. И я пошел. Стоял теплый день. И это было чудесно. Вы даже не представляете, насколько замечательно свободно шагать вперед приободренным и налегке, без рюкзака. С рюкзаком ты идешь сгорбленный, наклонившись вперед, при этом ощущаешь, как тебя что-то тянет и толкает, а твои глаза при этом смотрят в землю. Ты с трудом тащишься, делаешь шаг за шагом, и это все, на что ты способен. Без рюкзака ты свободен. Ты идешь, расправив плечи. Ты смотришь по сторонам. Ты пружинишь. Ты никуда не спешишь. Твой шаг легок. И так ты шагаешь первые квартала четыре. Потом ты оказываешься на безумном переходе у «Бургер-Кинга» и понимаешь, что новая дорога на шесть полос прямая, ровная, крайне загруженная и абсолютно неприспособленная для пешеходов – ни тротуаров, ни зебр, ни островков безопасности, ни кнопок для подачи сигнала водителям на оживленном перекрестке. Я шел мимо автозаправок, ресторанов и мотелей для автомобилистов, перелезал через бетонные ограды, пересекал газоны и продирался через забытые ряды бирючины и жимолости на границе частных владений. Шагал по мостам над ручьями и водосточными трубами (БОЖЕ, как же застройщики любят эти трубы), потому что у меня не было другого выбора, кроме как идти прямо по дороге, прижимаясь к пыльным перилам и заставляя наименее внимательных водителей судорожно крутить руль. Четыре раза я был «осигнален» за то, что дерзнул пройти через город без помощи груды металла на колесах. Один мост был так очевидно опасен, что я никак не мог решиться через него пройти. Но при ближайшем рассмотрении оказалось, что ручей, который он пересекал, был всего лишь тоненькой струйкой, достаточно узкой, чтобы ее перешагнуть, так что я спокойно это сделал, избежав возможности переломать себе ноги, пробираясь через этот чертов мост. Так, скользя и подпрыгивая, я спустился вниз по берегу и оказался в незаметной ранее полосе вязкого сероватого ила. Я пару раз споткнулся, переволок себя на другую сторону, снова споткнулся, потом поднялся, испещренный полосками грязи и экстравагантно украшенный репейником. Наконец добравшись до K-mart, я обнаружил, что стою не на той стороне дороги, и поэтому мне все-таки пришлось перебежать через шесть крайне оживленных полос. К тому времени, как я пересек автомобильную стоянку и шагнул в проветриваемый кондиционером и заполненный веселой музыкой мир K-mаrt’а, я дрожал всем телом и был таким же грязным, как и на тропе. В K-mart, как оказалось, средствами от насекомых не запаслись. Так что я развернулся и пошел обратно в город, раздираемый таким порывом бешенства, который даже не хочу описывать. Я шел домой по пересеченной местности через фермерские поля и зону легкой промышленности. Я разорвал свои джинсы, напоровшись на колючую проволоку, и стал еще грязнее. Вернувшись в город, я увидел, что Кац сидит под солнышком на металлическом стуле возле мотеля, свежевымытый, в недавно постиранной одежде и с совершенно счастливым видом, какой может быть только у походника, вкусившего все блага городского комфорта. Технически он натирал воском свои ботинки, но на самом деле просто сидел, смотрел на мир и мечтательно наслаждался солнцем. Кац тепло поприветствовал меня. Он всегда становился в городе другим человеком. – Боже милостивый, посмотри на него! – вскрикнул он, дивясь количеству налипшей на меня грязи. – Что бы ты ни делал – ты грязный парень. – Он снова восхищенно оглядел меня с ног до головы и сказал еще более торжественным тоном: – Ты же не сношался со свиньями, Брайсон, нет? – Ха-ха-ха, – нарочито громко и с расстановкой, указывающей на мой сарказм, произнес я. – Ты знаешь, они ведь не моют своих животных. Какими бы привлекательными они ни казались после месяца на тропе. И не забывай, что мы больше не в Теннесси. Возможно, здесь это даже нелегально и вообще запрещено, по крайней мере, без справки от ветеринара. – Он похлопал по стоящему рядом стулу, радуясь своей остроте. – Сядь сюда и расскажи мне все. Так как ее зовут? Босси? – Он приблизил ко мне свое лицо. – И признайся, она визжала? Я опустился на стул: – Ты просто ревнуешь. – Ну, сказать по правде, нет. Я сегодня нашел себе друга. Ее зовут Бьюла. – Бьюла? Ты шутишь. – Хорошо бы. Но это факт. – Никого не могли назвать Бьюлой. – Не могли. А ее вот назвали. И она славная. Не особо умная, но действительно славная. С милыми маленькими ямочками прямо тут, – и он ткнул себя в щеки, чтобы показать, где. – И у нее потрясающее тело. – Правда? Он кивнул: – Правда, – и добавил рассудительно: – Но оно покоится под сотней килограммов жира. К счастью, я не против женщин в теле, пока не придется, ну, ты знаешь, сносить стену или что-нибудь еще, чтобы вытащить ее из дома. – Он задумчиво поковырял носком землю. – Так как ты с ней познакомился? – На самом деле, – он наклонился ко мне так, как будто это была та история, которую стоит рассказывать, – она попросила меня подойти и посмотреть на ее трусики. – Ну конечно, – кивнул я. – Они застряли в мешалке в стиральной машине. – А они не были случайно в этот момент на ней? Это я к тому, что ты сказал, что она не особо умная. – Нет, она их стирала, а резинка застряла в крутящейся штуке, и она попросила прийти ей на помощь и вытащить их. Большие трусики, – добавил он и ненадолго впал в задумчивость, припоминая, затем продолжил: – Я их достал, но они были чертовски сильно разорваны, так что я сказал, пошутил то есть: «Мисс, я надеюсь, у вас есть другая пара, потому что эти разорваны ко всем чертям». – Ох, Стивен, как остроумно. – Все ради Уэйнсборо, поверь мне. И она сказала (и в этом все дело, мой грязный свинолюб), она сказала: «А ты не хотел бы сам узнать, сладкий?» – И он выразительно пошевелил бровями. – Короче, я встречаюсь с ней в семь у пожарной станции. – Она что, держит там свои запасные трусики? Он сердито посмотрел на меня и сказал: – Нет, это просто место, чтобы встретиться. А потом мы поужинаем в Papa John’s. А чуть позже, как бы ни сложились обстоятельства, мы займемся тем, чем ты занимался целый день. Только мне не придется перелезать через забор и подманивать ее люцерной. Ну, я на это надеюсь, во всяком случае. Эй, взгляни-ка, – сказал он и поднял пакет, стоящий у него в ногах. Потом достал розовые женские трусики, которые справедливо можно было назвать весьма вместительными. – Я думаю подарить их ей. В качестве шутки, понимаешь. – В ресторане? Ты уверен, что это хорошая идея? – Я сделаю это незаметно. Я взял у него трусики и поднял их на вытянутых руках. Они и впрямь были захватывающе гигантскими. – Знаешь, если они ей не понравятся, ты сможешь использовать их в качестве подстилки. Скажи, – я не мог не спросить, – эта их огромность… Это часть шутки? – О, она действительно большая женщина, – сказал Кац и снова радостно поиграл бровями. После чего он аккуратно и даже благоговейно положил трусы обратно в пакет. – Большая женщина. Итак, я ужинал в одиночестве в кафе под названием Coffee Mill. Это было немного странно – быть без Каца после стольких дней постоянного совместного времяпрепровождения, но настолько же приятно. Я ел свой стейк, прислонив книгу к сахарнице, абсолютно довольный, когда увидел Каца, крадущегося ко мне с тревогой во взгляде. – Слава богу, я нашел тебя, – сказал он и сел напротив меня. Он обливался потом. – Тут один парень меня разыскивает. – О чем ты? – Муж Бьюлы. – У Бьюлы есть муж? – Я знаю. Это чудо. Не может быть больше двух человек на земле, готовых с ней спать. Но вот, как оказалось, мы оба здесь, в одном городе. Все это происходило слишком быстро для меня. – Постой, я не понимаю. Что же все-таки с тобой случилось? – Я стоял у пожарной станции, как мы и договаривались, и тут появился красный грузовик с визжащим прицепом, и этот парень вылез из него. Он был действительно зол и сказал, что он муж Бьюлы и хочет поговорить со мной. – И что ты сделал? – Я убежал. А ты что подумал? – И он тебя не остановил? – Он весит килограммов триста. Я бы не сказал, что бег – это его. Он скорее будет стрелять по яйцам. Пытаясь меня найти, он рыскал по округе полтора часа. Я бежал через задние дворы, врезаясь в развешенную одежду и прочее дерьмо. Теперь еще один парень преследует меня, потому что решил, что я вор. И что, черт возьми, мне теперь делать, Брайсон? – Так, во-первых, ты навсегда перестанешь разговаривать с толстыми дамами в прачечных. – Да-да-да-да-да, клянусь. – Затем я выйду отсюда, посмотрю, все ли чисто, и дам тебе сигнал через окно. – А потом? – Потом ты резво бежишь обратно в мотель, прикрывая свои яйца руками, и надеешься и веришь, что этот парень тебя не заметит. – И все? Это твой лучший план? Твой лучший план? – спросил он, помолчав перед этим пару минут. – У тебя есть получше? – Нет, но я не провел несколько лет в колледже. – Стивен, в колледже меня не учили, как спасать твою задницу в Уэйнсборо. Я специализировался в области политических наук. Если бы твоя проблема заключалась в отношениях с пропорциональным представительством Швейцарии, я, может быть, смог бы тебе помочь. Он вздохнул и снова сел, скрестив руки, размышляя о своем положении и пытаясь понять, как он смог в это вляпаться. – Больше ты не позволишь мне разговаривать с любыми женщинами любого размера, по крайней мере до тех пор, пока мы не покинем Конфедерацию. Тут все ходят с пушками. Обещаешь? – Ох, обещаю. Он сидел в абсолютном молчании, пока я доедал ужин, не переставая озираться, проверяя все окна и ожидая увидеть толстое злое лицо, прижатое к стеклу. Когда я закончил и расплатился, мы пошли к выходу. – Я могу умереть через минуту, – сказал он мрачно и схватил меня за локоть. – Слушай, если меня подстрелят, окажи мне услугу. Позвони моему брату и скажи ему, что десять тысяч долларов в кофейной банке закопаны у него на лужайке. – Ты закопал десять тысяч долларов на лужайке своего брата? – Нет, конечно нет. Но он придурок, и это послужит ему уроком. Пошли. Я вышел наружу. Улица была чистой – никакого транспорта. Весь Уэйнсборо разошелся по домам и теперь сидел перед телевизорами. Я кивнул Кацу. Его голова высунулась, с опаской поглядела по сторонам, и он рванул вниз по улице с невероятной, учитывая обстоятельства, скоростью. У меня ушло две или три минуты, чтобы не спеша дойти до мотеля. В мотеле не было видно ни души. Я постучал в дверь Каца. Он ответил мгновенно и абсурдно низким голосом: – Кто там? – Бубба Т. Флубба. Я хочу переговорить с тобой, парень? – выдохнул я. – Брайсон, мать твою. Я вижу тебя в глазок. – Тогда зачем ты спрашиваешь, кто там? – Тренируюсь. Я подождал минуту: – Ты собираешь меня впустить? – Не могу. Я задвинул дверь комодом. – Ты серьезно? – Иди к себе, я позвоню. Моя комната была за следующей дверью, но телефон уже звонил, когда я туда зашел. Кац вызнал все подробности о моем пути домой и поделился планами самозащиты, которые включали тяжелую керамическую лампу, еще что-то и в итоге побег через заднее окно. Я же должен был позаботиться об отвлекающем маневре, в идеале – поджечь грузовик преследователя и убежать в противоположном направлении. Несколько раз, причем один раз уже после полуночи, он звонил мне, чтобы сообщить, что видел красный грузовик, курсирующий по улицам. Утром он отказался выйти на завтрак, так что я пошел в супермаркет за продуктами и принес для нас обоих пакет еды из Hardee’s. Кац не выходил из комнаты, пока ожидающее нас у мотеля такси не завелось. До тропы было шесть с половиной километров. Всю дорогу Кац не отрывался от заднего стекла. Нас высадили у ущелья Рокфиш, представляющего собой южный проход в национальный парк Шенандоа. Я с нетерпением ждал этого момента, так как этот парк потрясающе красив – собственно, потому он и является национальным парком, – но был немного обеспокоен перспективой провести следующие семь или восемь ночей и пройти 162 км под гнетом правил национальных парков. У ущелья Рокфиш есть специальный приемный пункт, в котором работают рейнджеры, где автомобилисты должны платить вступительный взнос, а настоящие путешественники должны получить разрешение на поход по отдаленной местности. Разрешение ничего не стоит. Одна из благороднейших традиций Аппалачской тропы заключается в том, что каждый ее сантиметр бесплатен. Но при этом вам приходится заполнять длинную анкету, куда нужно внести свои личные данные, описать маршрут по парку и указать, где вы планируете останавливаться каждую ночь, что немного нелепо, учитывая тот факт, что вы не знаете местности и не можете заранее предугадать, какое расстояние сможете преодолевать. К анкете прилагается обильный перечень правил и предупреждений о штрафах и немедленной депортации за… Да практически за все. Я заполнил анкету как можно лучше и передал ее в окно к женщине-рейнджеру. – Значит, вы путешествуете по тропе? – сказала она, продемонстрировав свою жуткую проницательность, приняла анкету, даже не взглянув на нее, сурово поставила на ней печать и оторвала ту часть, которая будет нашей лицензией. – Ну, мы пытаемся, – сказал я. – Я должна когда-нибудь сама по ней пройтись. Я слышала, это очень здорово. – Вы, рейнджер, и никогда не были на тропе? – удивился я. – Нет, боюсь, что никогда, – ответила она с тоской. – Живу здесь всю жизнь, но до сих пор этого не сделала. Но когда-нибудь… Кац, помня о муже Бьюлы, уже практически тащил меня в лес, мечтая о своей безопасности, но мне стало любопытно. – А вы давно рейнджер? – В августе будет двенадцать лет, – сказала она с гордостью. – Вы обязательно должны попробовать пройти по тропе. Это правда очень здорово. – Можно подкачать вашу дряблую задницу, – тихо пробормотал Кац и зашагал в лес. Я смотрел на него с удивлением и любопытством. Быть настолько грубым, это не было похоже на Каца, но я решил, что все дело в недосыпе, глубокой сексуальной неудовлетворенности и в обилии сосисок от Hardee’s. Национальный парк Шенандоа – парк с проблемами. Даже больше, чем Грейт-Смоки-Маунтинс, парк страдает от критической нехватки средств (циник может сказать, что от критически неправильного их применения). Несколько километров боковых троп уже закрыты, а многие другие продолжают разрушаться. Если бы волонтеры из потомакского «Клуба Аппалачской тропы» не сохранили 80 % парковых троп, в том числе и участок АТ, все могло бы быть еще гораздо хуже. «Мэтьюс Арм Кэмпграунд» – одна из основных зон для отдыха в парке – была закрыта из-за отсутствия средств в 1993 году, и с тех пор ее так и не открыли. Несколько других зон отдыха закрыты большую часть года. Какое-то время в восьмидесятых годах даже укрытия для идущих по тропе, или хижины, как их здесь называют, были закрыты. Я не знаю, как они это сделали. То есть как вообще можно закрыть деревянное сооружение с пятиметровым входом? И что еще более загадочно, зачем? Вряд ли запрет, не позволяющий туристам отдохнуть несколько часов на деревянных нарах, как-то повлияет на экономическое состояние парка. Но такие трудности для путешественников стали в восточных парках уже чем-то вроде традиции. Несколькими месяцами ранее все национальные парки наряду с другими несущественными правительственными учреждениями были закрыты на пару недель из-за неразрешимого экономического спора между президентом Клинтоном и конгрессом. Тем не менее в Шенандоа, несмотря на многолетние проблемы с бюджетом, нашли средства, чтобы поставить по всему парку надзирателей, чтобы они разворачивали всех путешественников. В результате чего пара десятков невинных людей была вынуждена делать большие бессмысленные крюки, чтобы вернуться на тропу. Такая бдительность не могла стоить службе парка меньше 20 тысяч, или по тысяче за каждого развернутого опасного туриста. Среди главных самогенерируемых недостатков Шенандоа есть проблемы, которые не поддаются контролю. Одна из них – это переполненность. Несмотря на то что парк растянут примерно на 160 км, он почти нигде не достигает больше двух или трех километров в ширину, поэтому все два миллиона посетителей в год толпятся в особенно узком проходе вдоль линии хребта. Палаточные лагеря, туристические центры, автостоянки, АТ и Скайлайн Драйв – живописная дорога вниз по хребту, – все это существует бок о бок. Один из самых популярных пеших маршрутов в парке (не АТ) – на гору Олд Рэг – стал пользоваться таким большим спросом, что в летние выходные туристам приходится вставать в очередь, чтобы взойти на нее. Еще один повод для расстройств – это загрязнение. Тридцать лет назад отсюда в особо ясные дни можно было увидеть монумент Вашингтона, находящийся на расстоянии 120 км. Теперь же в знойные летние дни из-за смога видимость ограничивается пятьюдесятью километрами, если вообще не тремя. Кислотные дожди привели практически к полному уничтожению форели в реках. Непарный шелкопряд появился в парке в 1983 году, и с тех пор его гусеницы подпортили значительное количество дубов и ореховых деревьев гикори. Южный сосновый лубоед провел аналогичную работу в отношении хвойных, а акациевые минеры изуродовали (но, к счастью, не уничтожили) тысячи акаций. Всего за семь лет короед тсуговый хермес повредил более 90 % болиголовов в парке. А все оставшиеся будут умирать в то время, когда вы будете это читать. Антракноз, неизлечимое грибковое заболевание, уничтожает прелестные кизилы не только в парке, но и по всей Америке. Совсем скоро кизил, как американский каштан и американский вяз, перестанет существовать. Короче говоря, трудно придумать окружающую среду с более напряженным состоянием. И все же. Национальный парк Шенандоа восхитителен. Это, возможно, чудеснейший парк из тех, что я когда-либо видел. И, учитывая количество невозможных правил и требований, он удивительно хорошо функционирует. Почти сразу парк стал моей любимой частью Аппалачской тропы. Мы шли через кажущийся дремучим лес, по славной, не требующей особых усилий местности, поднимаясь на щадящие 150 м за 4 минуты. Здесь мне нравилось больше. Погода была чудной, и было реальное ощущение приближающейся весны. А главное – повсюду была жизнь. Летали насекомые, по веткам прыгали белки, подскакивали и щебетали птицы, на солнце сверкала серебристая паутина. Два раза я вспугнул рябчика. Хотя вас самих каждый раз пугает, когда они внезапно, как выстрел из пушки, выскакивают из зарослей под ногами, потом вы видите трясущиеся перья и слышите судорожный визг. Видел сову, которая невозмутимо взирала на меня, восседая на толстом суку. Видел множество невозмутимых оленей, которые только поднимали головы, чтобы проводить меня взглядом. Шестьдесят лет назад в этом участке Голубого хребта оленей не было. Все они были истреблены охотниками. После открытия парка в 1936 году сюда привезли тридцать белохвостых оленей, и охотиться на них могли только немногочисленные хищники. Сегодня в парке живет пять тысяч оленей, и почти все они потомки той тридцатки, за исключением некоторых, мигрировавших из других областей. Удивительно, что, несмотря на размеры парка, фауна здесь удивительно богата. Рыси, медведи, рыжие и серые лисы, бобры, скунсы, белки-летяги и наши друзья саламандры, численность которых достойна восхищения, хотя вы вряд ли часто их видите, так как они не большие любители дневного света и людей. Парк может гордиться наибольшей плотностью населения черных медведей в мире – больше двух медведей на каждый квадратный километр. Были даже сведения (в основном от смотрителей парка, которые вообще-то должны быть в курсе) о наличии здесь горных львов, хотя никто не видел их в восточных лесах последние лет семьдесят. Есть, правда, крошечный шанс встретить их в северных лесах. Но мы к этому еще вернемся. И думаю, что ваше ожидание будет оправдано – но не в таком маленьком и зажатом месте, как Шенандоа. Мы не видели ничего хотя бы мало-мальски экзотического, но и на белок с оленями посмотреть было приятно, и при этом почувствовать, как живет лес. В конце дня я по следам нашел индейку с цыплятами. Мать была царственной и невозмутимой, а ее птенцы были слишком заняты падениями и вставанием на ноги, чтобы меня заметить. Именно таким и должен быть лес. Я любовался на все это и не мог скрыть своего восторга. Вечером, часов в пять, мы закончили свой «рабочий» день и разбили лагерь на поляне у ручья среди деревьев, совсем недалеко от тропы. Поскольку это был первый день в дороге после перерыва, мы набросились на еду, особенно на скоропортящиеся продукты вроде сыра или хлеба, которые было необходимо съесть до тех пор, пока они не протухли в наших рюкзаках и не превратились во что-то несуразное. Так что мы сильно наелись, потом закурили и лениво разговаривали, пока куча настойчивых комарообразных существ, их еще называют мокрецами, не разогнала нас по палаткам. Стояла прекрасная для сна погода, было достаточно прохладно, чтобы достать спальник, но при этом достаточно тепло, чтобы можно было спать в нижнем белье, и я с нетерпением ждал долгого ночного сна. Я уже даже начал наслаждаться сладкой дремотой, как вдруг услышал звук, заставивший меня распахнуть глаза. Обычно я мог спать в любых условиях, даже под грохот грозы и храп Каца, так что было трудно представить что-то настолько большое и необычное, чтобы оно могло меня разбудить. Был слышен шелест кустарника, звук ломающихся веток и проминаемой листвы и громкое посапывание. Медведь! Я резко сел. Каждый нейрон в моем мозгу проснулся и отчаянно забегал, как муравьи, чье гнездо разрушили. Я инстинктивно потянулся за ножом, но понял, что оставил его в рюкзаке снаружи. Ночная защита перестала волновать нас после многих спокойных ночей. Послышался еще один звук. – Стивен, ты проснулся? – прошептал я. – Угу, – ответил он усталым, но вполне обычным голосом. – Что это было? – С чего мне знать? – Звучало как что-то большое. – Все в лесу звучит как что-то большое. Это правда. Однажды через наш лагерь перебирался скунс, а можно было подумать, что это стегозавр. Послышался еще один шорох, затем плеск воды. Чтобы это ни было, оно пило. Я на коленях прополз к выходу из палатки, осторожно расстегнул сетку и выглянул, но на улице стояла кромешная тьма. Я как можно тише подтянул к себе рюкзак и стал при свете небольшого фонарика шарить по нему в поисках ножа. Когда я нашел нож и обнажил лезвие, то оказался в шоке от того, как жалко тот теперь выглядел. Это был идеальный инструмент для масляных блинчиков, но никак не для двухсот кг хищного меха. Осторожно, очень осторожно я вылез из палатки и зажег горелку, от которой шел удручающе слабый свет. Что-то на расстоянии пяти или шести метров от палатки смотрело прямо на меня. Я не мог разглядеть ничего, что касалось его формы или размера – только два сияющих глаза. Оно затихло и уставилось мне в лицо. – Стивен, – прошептал я в палатку, – у тебя есть нож? – Нет. – А просто что-нибудь острое? Он задумался: – Кусачки для ногтей. На моем лице отразилось отчаяние: – Что-нибудь хоть чуточку посерьезнее? Потому что, как видишь, здесь определенно кто-то есть. – Это просто скунс, скорее всего. – В таком случае это очень большой скунс. Его глаза находятся примерно в метре от земли. – Тогда это олень. Я судорожно бросил палку в сторону животного, кем бы оно ни было, но оно даже не пошевелилось. Олень тут же сорвался бы с места. Эта штука только моргнула, продолжая пристально на меня смотреть. Я сообщил об этом Кацу. – Значит, козел. Они не такие пугливые. Попробуй покричать на него. Я осторожно крикнул: – Эй, ты! Пошел вон! Существо на это только равнодушно моргнуло. – Твоя очередь, – сказал я. – Ах, скотина, вали отсюда, давай! – крикнул Кац, изображая беспощадность. И добавил: – Пожалуйста, уйди, ужасное существо. – Чтоб тебя, – сказал я и пододвинул свою палатку к его. Не знаю, чего я хотел добиться, но, оказавшись поближе к Кацу, я хоть немного успокоился. – Что ты делаешь? – Двигаю палатку. – Отличный план. Это его запутает. Я все всматривался в темноту, но не мог разглядеть ничего, кроме этих двух глаз, напоминающих глаза из мультиков. Я не мог выбрать, умереть ли мне снаружи или сидеть внутри и ждать, когда меня убьют. Я был босиком, в одних трусах и дрожал. Чего я действительно хотел – очень-очень хотел, так это чтобы животное ушло. Я поднял небольшой камень и кинул его. Возможно, что я попал, потому что животное вдруг сделало резкое движение, от которого вся моя душа ушла в пятки, а я сам готов был захныкать. Как вдруг со стороны незнакомца послышался звук – не совсем рык, но что-то очень похожее. Я подумал, что, возможно, мне не стоило его провоцировать. – Что ты творишь, Брайсон? Просто оставь его в покое, и он уйдет. – Как ты можешь быть таким спокойным? – А чего ты от меня хочешь? Ты истеришь за нас двоих. – Прости, но я думаю, что у меня есть право немного тревожиться. Я в лесу, посреди ничего, смотрю на медведя вместе с парнем, у которого нет никаких средств для защиты, кроме кусачек для ногтей. Позволь спросить. Что ты будешь делать, если к тебе придет медведь? Сделаешь ему своими кусачками педикюр? – Я буду решать проблемы по мере их поступления. – О чем ты? Вот она, эта проблема, кретин! Здесь медведь, ради всего святого. Он смотрит на нас. Он чует лапшу и «Сникерсы», и… ох, черт… – Что? – Черт. – Что? – Их тут двое. Я вижу еще пару глаз. Именно в этот момент горелка начала гаснуть. Свет померцал и потух. Я бросился в палатку, немного поранил бедро и начал лихорадочно искать запасные аккумуляторы. Если я был медведем, то выбрал бы для нападения именно этот момент. – Что же, я собираюсь поспать, – совершенно спокойным голосом внезапно сообщил мне Кац. – О чем ты говоришь? Ты не можешь заснуть! – Могу, конечно. Я делал это тысячу раз. Я услышал шум ворочающегося тела и сопение, неотличимое от того, что издавало существо снаружи. – Стивен, ты не можешь уснуть, – приказал я. Но он мог. И вот что особенно обидно: он заснул потрясающе быстро. Существо, теперь уже существа продолжили пить с громким чавканьем. Я не смог найти ничего на замену аккумуляторам, поэтому отбросил горелку, надел налобный фонарь и, убедившись, что он работает, включил его. Затем, готовый отразить атаку, я медленно опустился на колени, как биту сжимая в одной руке свою походную палку, а в другой выставленный вперед нож. Медведи или не медведи, любые животные, кем бы они ни были, утоляли жажду еще минут двадцать, а потом спокойно ушли туда, откуда пришли. Это был радостный момент. Вот только я знал из книг, что они, скорее всего, вернутся. Я вслушивался и вслушивался, но лес затих. В конце концов я перестал сжимать палку и надел свитер, несколько раз замирая, вслушиваясь и боясь повторения медвежьих звуков. И только через некоторое время я снова залез в свой спальник, чтобы согреться. Я лежал и смотрел в кромешную тьму, понимая, что больше никогда не смогу спокойно спать в лесу. А потом провалился в неодолимый сон.